Под гипнозом

And I can't stop the feeling Something's pulling me down into the deep end (Chase Atlantic — «Into It») В жизни Чхве Бомгю была одна фундаментальная проблема: ему было откровенно плевать. Не в том смысле, в каком это обычно говорят — мол, «мне плевать на экзамены», а на самом деле внутри всё кипит от страха. Нет. Ему было плевать по-настоящему. Глубоко. Экзистенциально. Он просыпался утром, смотрел в потолок своей съёмной квартиры-студии и не находил ни единой причины, по которой стоило бы вылезать из постели. Университет? Бессмысленная трата времени. Лекции? Будущие врачи, его одногруппники, зубрили анатомию и фармакологию с усердием, граничащим с безумием, а Бомгю сидел на галёрке и рисовал в тетради абстрактные узоры, похожие на чью-то нервную систему. Преподаватели видели в нём потенциал — он знал это, — но годами копившаяся апатия, словно болото, засасывала любые ростки мотивации. Его комната была зеркалом его души. Хаотичной. Запущенной. На столе — кружки с засохшим кофе, груды нестиранных вещей на стуле, пустые упаковки от рамёна в мусорном ведре, которое он выносил раз в неделю в лучшем случае. Шторы всегда задёрнуты, в комнате царил вечный полумрак, а единственным источником света служил экран ноутбука, где бесконечно проигрывались какие-то видео на ютубе — не ради интереса, а чтобы просто заполнить тишину. Заполнить пустоту. Родители звонили раз в неделю. Бомгю врал им о том, что всё хорошо. Что он ходит на все пары. Что сессия сдана. Что он лучший на курсе. Ложь давалась легко — она была единственным, что он делал хорошо. Им не нужно было знать правду. Правда была слишком уродливой. «Ты же хотел быть психиатром», — сказал однажды его сосед-одногруппник, заглянув к нему за конспектами и обнаружив Бомгю, лежащего на полу в окружении пустых банок из-под энергетиков. «Помогать людям, всё такое». «Хотел, — ответил Бомгю, не открывая глаз. — Но сейчас даже себе помочь не могу». И это было правдой. Его собственная голова была тёмным лесом, в который он боялся заходить. Он знал симптомы — он же, чёрт возьми, учился на психиатра. Депрессивный эпизод? Выгорание? Тревожно-депрессивное расстройство? Он мог бы поставить себе диагноз, но какой в этом смысл, если всё равно некому лечить. Единственное, что ещё держало его на плаву — смутная, почти иррациональная надежда на то, что однажды что-то изменится. Что случится нечто, что выдернет его из этого болота за шкирку и заставит снова чувствовать. Этим «нечто» оказался профессор Чхве Ёнджун. Всё началось в понедельник — хмурый, дождливый день, идеально соответствовавший внутреннему состоянию Бомгю. Он опоздал. Конечно, опоздал — проспал, забыл поставить будильник, да и не особо-то и хотелось идти. Но что-то (скука? остатки совести?) заставило его всё-таки доползти до корпуса. По дороге он промок под дождём, потому что зонт, разумеется, забыл дома. Дверь аудитории 304 скрипнула, и Бомгю замер на пороге. Он ожидал увидеть пожилого профессора в мешковатом костюме, с залысинами и скучным монотонным голосом, от которого хочется спать. Такими были все преподаватели психиатрии, которых он встречал до сих пор — сухие, академичные, пахнущие нафталином и уфологией. Вместо этого за кафедрой стоял мужчина, которого Бомгю поначалу принял за опоздавшего студента. Высокий, подтянутый, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём идеально и явно стоил больше, чем Бомгю тратил на еду за месяц. Тёмные волосы зачёсаны назад, но одна прядь — будто нарочно, слишком кинематографично — падала на лоб, когда он наклонялся к планшету. Очки в тонкой золотой оправе. Острые скулы, чёткая линия челюсти. Голос — низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, словно он только что пил виски, а не кофе. Он что-то говорил — о методах гипнотерапии, о состоянии транса, о подсознании, — но Бомгю не слышал слов. Он просто стоял в дверях и смотрел. Профессор замолчал на полуслове и обернулся. В аудитории повисла тишина. Несколько десятков голов повернулись к Бомгю. — Молодой человек, — голос профессора прозвучал сдержанно, но с явной иронией. — Вы, видимо, перепутали аудиторию с театральным залом. Здесь идёт лекция, а не спектакль. Но если вы настаиваете на драматическом появлении — проходите, садитесь, только без третьего звонка. По аудитории прокатилась волна смешков. Бомгю почувствовал, как к щекам приливает кровь, но — странное дело — вместо привычного раздражения или стыда он ощутил что-то другое. Что-то вроде электрического разряда, пробежавшего от макушки до кончиков пальцев. Он быстро прошёл к третьему ряду и сел. Открыл тетрадь, сделал вид, что записывает. На самом деле он смотрел. Профессор двигался по аудитории с грацией хищника — плавно, уверенно, экономя каждое движение. Его руки... Бомгю не мог оторвать от них глаз. Длинные пальцы с аккуратными ногтями, которые сжимали стилус, мел, край кафедры, — и каждый раз, когда он это делал, в животе у Бомгю что-то сжималось в ответ. Он представлял, как эти пальцы сжимают что-то другое. Его запястье. Его горло. Его... — Чхве Бомгю. Бомгю вздрогнул так, словно его застали за просмотром порно. Профессор смотрел прямо на него — поверх очков, с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. — Вы смотрите на меня с таким выражением лица, что я начинаю сомневаться — вы записываете лекцию или рисуете мой портрет? Новый смешок. Бомгю опустил глаза и увидел, что его тетрадь абсолютно пуста. Он не написал ни слова. Только в углу страницы был набросок — пара штрихов, случайно сложившихся в профиль человека с очками. — Я... просто задумался, — выдавил он. — О чём же? Вопрос прозвучал почти интимно. Голос профессора понизился на полтона, и Бомгю готов был поклясться, что никто в аудитории не услышал этих слов, кроме него. — О психиатрии, — солгал он. — Похвально. — Профессор едва заметно улыбнулся и отвернулся к доске. — Тогда, может быть, вы ответите на вопрос: в каком состоянии сознания пациент наиболее подвержен внушению? — В состоянии транса, — ответил Бомгю не задумываясь. Профессор замер. Обернулся. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Верно, — сказал он медленно. — Очень верно, учитывая, что вы пропустили первые пятнадцать минут лекции, когда я рассказывал именно об этом. Их взгляды встретились. И в это мгновение что-то щёлкнуло — невидимый тумблер, о существовании которого Бомгю не подозревал. Он понял сразу, кожей, инстинктом: этот человек опасен. Этот человек может его уничтожить. И именно этого ему хотелось больше всего на свете. --- С того дня всё изменилось. Бомгю начал приходить на лекции вовремя. Мало того — он приходил раньше. Занимал одно и то же место. Доставал тетрадь, ручку, конспекты. Если бы его прежние преподаватели увидели эту картину, они бы решили, что у парня началась мания или случился удар по голове с амнезией личности. Но ни того, ни другого не было. Было кое-что похуже — одержимость. Он не мог объяснить рационально, что с ним случилось. Просто в его серой, однообразной, лишённой красок жизни внезапно появился центр тяжести. И этим центром был профессор Чхве Ёнджун. Он выучил расписание профессора. Знал, что в понедельник и среду у того лекции, во вторник — семинары, в четверг — консультации. Знал, что Ёнджун пьёт только чёрный американо без сахара, потому что однажды увидел, как ассистентка приносит ему стаканчик с логотипом кофейни на углу. Знал его жесты: как он поправляет очки указательным пальцем, как постукивает стилусом по столу во время пауз, как проводит рукой по волосам, когда устаёт. Знал его запах — горьковатый парфюм с нотами сандала и бергамота, — потому что однажды, когда профессор проходил мимо, Бомгю специально наклонился якобы за упавшей ручкой и вдохнул этот запах так глубоко, что закружилась голова. Это было похоже на зависимость. На болезнь. На тот самый гипноз, о котором профессор рассказывал с кафедры. Ночи стали особенно мучительны. Лёжа в кровати, в темноте своей захламлённой квартиры, Бомгю закрывал глаза — и видел Ёнджуна. Представлял, как профессор вызывает его после лекции и запирает дверь кабинета. Как его длинные пальцы ложатся на плечи Бомгю. Как он шепчет что-то своим низким, бархатистым голосом прямо в ухо. Как его руки скользят ниже — по спине, по талии, по бёдрам. Как он разворачивает Бомгю к себе лицом и... Бомгю просыпался среди ночи — в поту, с липкой спермой на животе, с колотящимся сердцем. Он не дрочил специально — тело само реагировало на эти фантазии, и оргазмы случались во сне, оставляя после себя не облегчение, а только мучительное, почти болезненное чувство голода. «Я схожу с ума», — думал он, лёжа в темноте и глядя в потолок. «Это нездорово. Это зависимость. Это... чёрт, это просто смешно». Но смешно не было. Было страшно и сладко одновременно. И самое пугающее — ему казалось, что профессор знает. Чувствует. Замечает. Однажды, после лекции, когда Бомгю собирал вещи, Ёнджун вдруг оказался рядом. Бомгю не услышал шагов — профессор двигался бесшумно, как хищник. — Чхве Бомгю, — произнёс он негромко, почти вкрадчиво. Бомгю поднял глаза и чуть не подавился воздухом. Ёнджун стоял так близко, что он мог рассмотреть крошечную родинку под его левым глазом. Запах сандала и бергамота окутал его, как облако. — Д-да, профессор? — Ваша посещаемость стала идеальной. — Ёнджун склонил голову набок, изучая его, как энтомолог изучает редкое насекомое. — Признаться, я удивлён. По отзывам коллег, вы были практически неуловимы. — Я... — Бомгю сглотнул. — Я решил взяться за ум. — Правда? — уголки губ профессора дрогнули. Он снял очки и начал медленно протирать стёкла платком, и без них его глаза показались Бомгю ещё темнее и опаснее. — А мне казалось, что дело не в уме. Что дело в чём-то другом. Бомгю замер. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, Ёнджун мог его слышать. В горле пересохло. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — соврать, отшутиться, перевести стрелки, — но ни единого звука не вырвалось наружу. Ёнджун смотрел на него — спокойно, изучающе, — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Бомгю подкосились ноги. Не угроза. Не насмешка. Понимание. Он знал. Он всё знал. — Вы... — голос Бомгю сорвался на шёпот. — О чём вы? — О том, как вы на меня смотрите, — ответил Ёнджун ровным, почти ленивым тоном. Он водрузил очки обратно на нос и чуть наклонился — ближе, интимнее, нарушая все мыслимые границы преподавательской этики. — Вы смотрите на меня так, словно я — ваша навязчивая идея. Ваша... одержимость. Бомгю показалось, что пол уходит у него из-под ног. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это неправда, что он просто интересуется предметом, уважает профессора, ничего личного. Но слова не шли. Потому что это была бы ложь. А Ёнджун — этот чёртов психиатр, читающий людей как открытые книги, — ложь распознал бы мгновенно. — Я... я не специально, — выдавил Бомгю жалко, почти умоляюще. — Я знаю. Ёнджун выпрямился и обвёл взглядом пустеющую аудиторию. Последние студенты как раз выходили за дверь, поглощённые своими разговорами, и никому не было дела до того, что происходит у третьего ряда. Профессор проводил их глазами и снова повернулся к Бомгю. — У вас классические признаки тревожно-депрессивного расстройства, осложнённого обсессивно-компульсивными тенденциями и проекцией объектных отношений на фигуру авторитета. Проще говоря — вы в депрессии, вы зациклены на мне, и это не ваша вина. Бомгю моргнул. Он ожидал чего угодно — гнева, угроз, насмешки, — но не клинического диагноза, озвученного будничным тоном, словно речь шла о лёгкой простуде. — Я не... — начал он, но осёкся. Потому что Ёнджун был абсолютно прав. Во всём. — Я могу вам помочь, — продолжил Ёнджун. Он снял очки и начал медленно протирать их платком, и Бомгю заворожённо следил за его пальцами — длинными, изящными, невероятно красивыми. — Гипнотерапия — мой профиль. Один сеанс, и я смогу снять вашу фиксацию. Убрать навязчивые мысли. Помочь вам снова стать... функциональным. — А если я не хочу, чтобы её убирали? — выпалил Бомгю раньше, чем успел подумать. Повисла тишина. Ёнджун замер с очками в руке. Медленно, очень медленно он перевёл взгляд на Бомгю. Его глаза — тёмные, глубокие, как омут, в котором можно утонуть, — потемнели ещё сильнее. На скулах проступил румянец, едва заметный, но Бомгю его заметил. Он замечал всё, что касалось этого человека. — Что вы сказали? — голос профессора прозвучал ниже обычного. — Я сказал, — Бомгю вдруг ощутил прилив странной, пьянящей смелости, — что, может быть, я не хочу, чтобы вы убирали мои навязчивые мысли. Может быть... мне нравится то, о чём я думаю. Он сам не верил, что произносит это вслух. Его щёки горели, сердце колотилось где-то в горле, а член, предательски отреагировавший на близость профессора, уже до боли напрягся в джинсах. Но он не отводил взгляда. Он смотрел прямо в эти тёмные глаза и безмолвно молил: «Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, сделай что-нибудь». Ёнджун молчал. Долго. Слишком долго. А потом надел очки — медленно, аккуратно, — и на его губах появилась та самая, едва заметная улыбка. — Вы понимаете, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что, если мы пойдём по этому пути, обратной дороги не будет? — Я не хочу обратно. — Вы подпишете согласие на экспериментальную терапию. — Подпишу что угодно. Ёнджун усмехнулся — на этот раз открыто, почти восхищённо. — Тогда завтра. Восемнадцать ноль-ноль. Аудитория 304. И не опаздывайте. Он развернулся и пошёл к двери. Его шаги эхом разносились по пустой аудитории. Бомгю смотрел ему вслед, чувствуя, как дрожат колени, и понимал: завтра в шесть вечера его жизнь изменится навсегда. --- На следующий день Бомгю не мог ни есть, ни пить, ни думать ни о чём, кроме предстоящей встречи. Лекции прошли мимо — он сидел с остекленевшим взглядом, не слыша ни слова, и отвечал невпопад, когда его спрашивали. Одногруппники косились на него с подозрением, а Хюнин Кай даже спросил, не заболел ли он. — Нет, — ответил Бомгю. — Я в порядке. Лучше, чем когда-либо. И это было правдой. Странной, пугающей, опьяняющей правдой. За час до назначенного времени он стоял перед зеркалом в своей квартире, разглядывая себя с непривычной придирчивостью. Тёмно-бордовая рубашка — та самая, в которой он был на первой лекции и которую профессор... заметил? Чёрные узкие джинсы, подчёркивающие бёдра. Волосы — небрежно уложены, но эта небрежность была тщательно продуманной. Парфюм — лёгкий, ненавязчивый, но достаточно заметный, чтобы оставить шлейф. «Ты выглядишь как человек, который идёт на свидание», — сказал он своему отражению. — «А не к психиатру». Отражение не ответило. Но в его глазах Бомгю увидел страх — и решимость. Дверь закрылась за Бомгю с мягким щелчком, отрезая его от всего внешнего мира — от гудящих коридоров университета, от голосов редких студентов, задержавшихся после пар, от привычной реальности, в которой он был просто раздолбаем-четверокурсником, плывущим по течению. Здесь, в аудитории 304, начиналась другая реальность. Здесь правила устанавливал профессор Чхве. В аудитории царил интимный полумрак — шторы задёрнуты наглухо, верхний свет погашен, и только настольная лампа отбрасывала на кафедру круг тёплого, почти янтарного света. Границы этого круга тонули в тенях, и всё, что находилось за его пределами, казалось нечётким, зыбким, как в полусне. Пахло деревом, старой бумагой и чем-то ещё — горьковатым, древесным, знакомым. Парфюмом профессора. Бомгю вдохнул этот запах и почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не от страха, а от предвкушения. — Проходите, — голос Ёнджуна прозвучал мягко, но в этой мягкости чувствовался металл. — Не стойте в дверях. Вы не на экзамене. Пока что. Бомгю сглотнул и шагнул вперёд. Только сейчас он заметил, что привычная обстановка аудитории изменилась. Стулья были сдвинуты к стенам, освобождая центр, а в середине, прямо под лампой, стояла старая кожаная кушетка — такие Бомгю видел в кабинетах психоаналитиков в старых фильмах: высокая спинка, подлокотники с потёртостями, подголовник, на котором, казалось, кто-то только что лежал. Рядом с кушеткой — небольшой столик, на нём графин с водой и стакан. — Это... для меня? — спросил Бомгю, указывая на кушетку. — Для пациента, — поправил Ёнджун с лёгкой улыбкой. — Сеанс гипнотерапии требует определённых условий. Пациенту должно быть физически комфортно, чтобы его разум мог расслабиться. Ложитесь. Бомгю подошёл к кушетке. Провёл пальцами по прохладной, чуть потрескавшейся коже подлокотника. Она была настоящей, старой, пахла временем — не муляж, не реквизит. Он снял обувь, оставшись в носках, и осторожно лёг. Кушетка была жёстче, чем он ожидал, но тело приняло её с благодарностью — позвоночник вытянулся, плечи опустились, мышцы, сам не зная когда успевшие задеревенеть от напряжения, начали понемногу отпускать. Подголовник оказался на нужной высоте. Бомгю смотрел в потолок — высокий, лепной, теряющийся в тенях, — и чувствовал себя странно уязвимым. Открытым. Как будто сама поза — лёжа на спине, руки вдоль тела — лишала его последней защиты. Ёнджун подошёл ближе. Он сел не в изголовье, как ожидал Бомгю, а на край кушетки, у его бёдер, — достаточно близко, чтобы Бомгю чувствовал тепло его тела, но недостаточно, чтобы это стало неприличным. Профессиональная дистанция. Пока что. — Закройте глаза, — произнёс он. Его голос изменился — стал ниже, глубже, ритмичнее. — Сейчас вы слышите только мой голос. Всё остальное — звуки с улицы, шаги в коридоре, ваши собственные мысли — отходит на второй план. На третий. Исчезает. Остаюсь только я. Вы слышите меня? — Да, — прошептал Бомгю. Его собственный голос показался ему чужим. — Хорошо. Дышите. Медленно и глубоко. Вдох на четыре счёта. Задержите дыхание. А теперь выдох — на восемь. Почувствуйте, как с каждым выдохом ваше тело становится тяжелее. Ваши ступни наливаются теплом. Тепло поднимается выше — к лодыжкам, к икрам, к коленям. Ваши бёдра тяжелеют, вдавливаются в кушетку. Живот расслабляется. Грудная клетка расширяется свободно, без усилий. Плечи опускаются. Шея становится мягкой. Челюсть разжимается. Веки такие тяжёлые, что вы не смогли бы их поднять, даже если бы захотели. Бомгю плыл. Слова проникали в него, как тёплая вода, заполняя все пустоты. Он чувствовал, как тело становится невесомым и одновременно безмерно тяжёлым, как исчезает граница между ним и кушеткой, как его дыхание синхронизируется с ритмом голоса Ёнджуна. — Сейчас вы начнёте спускаться по лестнице, — говорил профессор. — Представьте её. Перед вами — лестница из десяти ступеней. Она каменная, старая, с вытертыми посередине выступами. Вдоль стены — перила. Вы держитесь за них, и они прохладные на ощупь. Вы стоите на десятой ступени. Сейчас я начну считать, и с каждой цифрой вы будете спускаться на одну ступень вниз. С каждым шагом вы будете расслабляться всё глубже. Погружаться в транс всё глубже. Десять. Бомгю мысленно шагнул вниз. — Девять. Ваши мышцы расслабляются. Восемь. Мысли замедляются. Семь. Вы чувствуете покой. Шесть. Абсолютный покой. Пять. Вы в безопасности. Четыре. Ничто не может вам навредить. Три. Вы слышите только мой голос. Два. Вы полностью доверяете мне. Один. Вы на дне. Вы в трансе. Тишина. Бомгю слышал своё дыхание — глубокое, ровное, спокойное. Он словно парил в невесомости. Его тело было где-то далеко, а разум — прозрачный, восприимчивый, как чистый лист бумаги, — был готов принимать всё, что напишет на нём голос профессора. — Как вы себя чувствуете? — спросил Ёнджун. — Хорошо, — прошелестел Бомгю. — Легко. Тепло. — Отлично. Сейчас я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали. Вы можете говорить. Это несложно. Просто отвечайте на мои вопросы. Не думайте. Не анализируйте. Пусть слова приходят сами. Вы готовы? — Да. Ёнджун помолчал. В тишине было слышно, как он наливает воду из графина — стекло звякнуло о стекло. Потом — глоток. — Расскажите мне о себе, Бомгю. Не об учёбе. Не о ваших оценках. О вас. Как вы себя чувствуете? Не сейчас — сейчас вы в трансе и вам хорошо. А вообще. В жизни. Вопрос повис в воздухе. Бомгю молчал. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Это ловушка. Не отвечай. Защищайся». Но транс сделал своё дело — стены, которые он строил годами, стали картонными. И слова пришли сами. — Я чувствую себя... пустым. Как будто внутри ничего нет. Как будто я — оболочка. Функция. Я ем, сплю, хожу на лекции, но это всё... механически. Я не живу. Я существую. Уже давно. — Как давно? — С первого курса. Может, раньше. Я не помню точно. Просто однажды я проснулся и понял, что ничего не хочу. Что мне всё равно. Понимаете? Всё равно. На оценки, на будущее, на себя. Это как... как будто цвета выключили. И остался только серый. Ёнджун молчал. Бомгю слышал его дыхание — спокойное, ровное, — и ждал. Пауза не была неловкой. Она была... принимающей. Как будто профессор давал его словам место, чтобы они отзвучали. — А ваша семья? — спросил Ёнджун после паузы. — Вы с ними близки? — Нет. — Слово вырвалось резче, чем Бомгю ожидал. — Они... не понимают. Они хотят, чтобы я был успешным. Чтобы я стал врачом. Чтобы у меня была хорошая зарплата, семья, дом. Они звонят каждую неделю и спрашивают про оценки. Я вру им. Постоянно. Говорю, что всё хорошо. Что я лучший на курсе. Что они могут мной гордиться. — Почему вы врёте? — Потому что правда их расстроит. А я не хочу их расстраивать. Я и так... я и так их разочаровал. Тем, какой я есть. Тем, что я... Он осёкся. Слова застряли в горле. Где-то внутри что-то дрогнуло — та струна, которую он годами учился не задевать. Ёнджун, казалось, почувствовал это. — Что вы? — мягко, но настойчиво спросил он. — Договорите. Здесь безопасно. Помните? Никто не узнает. Бомгю сглотнул. Его дыхание сбилось с ритма — глубокого, размеренного. Он чувствовал, как сердце начинает колотиться быстрее. Транс всё ещё держал его, но внутри поднималась волна паники. Он сжал пальцы в кулаки. — Тем, что я... не такой, как они хотят. Что я... мне нравятся... — он запнулся, задохнулся, не в силах произнести это вслух. Глаза, всё ещё закрытые, начало жечь. — Я не могу. Я не могу это сказать. — Можете, — голос Ёнджуна стал совсем тихим, интимным, почти интимным. — Вы в трансе. Здесь нет стыда. Нет вины. Есть только правда. И я. Скажите мне. Чего вы боитесь? — Я боюсь, — прошептал Бомгю, и слова полились сами, как вода через прорванную плотину, — что они узнают. Что они поймут, какой я на самом деле. Что я никогда не женюсь на хорошей девушке, как хочет мама. Что я не приведу в дом невестку. Что я... что я смотрю на мужчин. Что я хочу... мужчин. Что я... Пауза. Тишина звенела в ушах. — Продолжайте, — голос Ёнджуна дрогнул почти незаметно. — Что я хочу вас, — выдохнул Бомгю, и это признание вырвалось из самой глубины его существа, из того тёмного, потаённого места, которое он прятал даже от себя. — Я хочу вас. Я хочу, чтобы вы прикасались ко мне. Чтобы вы целовали меня. Чтобы вы брали меня. Я думаю об этом каждую ночь. Я представляю ваши руки, ваш голос, ваш... Я не могу это контролировать. Я пытался. Я пытался перестать. Но не могу. Вы — всё, о чём я думаю. Вы — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. И от этого так страшно. Так стыдно. Так... Его голос сорвался. По щекам текли слёзы — он даже не заметил, когда начал плакать. Его тело дрожало, пальцы вцепились в край кушетки с такой силой, что костяшки побелели. Он чувствовал себя голым — более голым, чем если бы с него сняли одежду. С него сняли всё. Всю ложь. Всю защиту. Всю броню. Он был открыт до костей. До нервов. До самой сути. И сквозь пелену слёз, сквозь дрожь, сквозь стыд, он услышал, как Ёнджун выдыхает — длинно, прерывисто, словно кто-то ударил его под дых. — Бомгю, — произнёс профессор, и в его голосе больше не было ни металла, ни спокойствия, ни профессиональной отстранённости. Только что-то глубокое, хриплое, надломленное. — Откройте глаза. Бомгю открыл. Слёзы застилали взгляд, но он всё равно увидел. Ёнджун не сидел на краю кушетки. Он стоял над Бомгю, нависая, опираясь одной рукой о подлокотник, другой — о спинку, прямо над его головой. Их лица разделяло расстояние в несколько жалких сантиметров. В приглушённом свете лампы глаза профессора горели — тёмные, бездонные, полные такого голода, что у Бомгю перехватило дыхание. Очки валялись где-то на столике, и без них Ёнджун выглядел моложе, опаснее, реальнее. Его челюсть была напряжена, скулы заострились, а на шее пульсировала жилка — быстро, часто, в такт сердцу. — Ты хоть понимаешь, — прошептал Ёнджун, и его дыхание коснулось мокрых от слёз губ Бомгю, — что ты со мной делаешь? — Я... — Молчи. — Палец профессора лёг на губы Бомгю, не давя, просто касаясь. — Ты сказал достаточно. Теперь моя очередь. Он смотрел на Бомгю — на его зарёванное лицо, дрожащие губы, расширенные зрачки, — и что-то в выражении его лица менялось. Желание боролось с остатками самоконтроля. Профессионализм — с животным голодом. Мораль — с неизбежностью. — Я не должен этого делать, — произнёс он, и его голос звучал так, словно он убеждал самого себя. — Ты мой студент. Я твой преподаватель. Это неправильно. Это неэтично. Если кто-нибудь узнает... — Никто не узнает, — выдохнул Бомгю. — Ты даже не представляешь, чем рискуешь. — Мне плевать. — Тебе не плевать. — Ёнджун горько усмехнулся. — Тебе просто слишком больно, чтобы бояться. Я знаю это состояние. Я был в нём. Десять лет назад. По той же причине. Бомгю моргнул, прогоняя слёзы. — Вы... вы были... — Да, — Ёнджун кивнул, и его лицо на мгновение смягчилось. — Я тоже был студентом-медиком, который ненавидел себя за то, кем является. Который врал родителям. Который просыпался по утрам и не видел смысла. И я тоже... — он на мгновение зажмурился, словно от боли, — я тоже влюбился в своего преподавателя. В профессора психиатрии. И ничего не вышло. Тишина. Бомгю смотрел на него, забыв дышать. Он видел перед собой не профессора, не авторитет, не врача. Он видел человека. Такого же сломанного. Такого же напуганного. Такого же голодного. — Поэтому я тебя понимаю, — продолжил Ёнджун, и его ладонь легла на щёку Бомгю, стирая большим пальцем дорожку слёз. — Поэтому я не могу просто отправить тебя домой и сделать вид, что ничего не было. Потому что я знаю, каково это — гореть изнутри и не иметь возможности коснуться. Я знаю это слишком хорошо. Он помолчал. Его палец обвёл контур губ Бомгю — медленно, почти благоговейно. — Сейчас я тебя поцелую, — сказал он. — И это будет не терапия. Это будет то, чего мы оба хотим с первой нашей встречи. Ты можешь сказать «нет». Ты всё ещё в трансе, но твоя воля при тебе. Ты можешь остановить меня. — Я не хочу останавливать, — прошептал Бомгю. — Ты уверен? — Я никогда ни в чём не был так уверен. Ёнджун выдохнул — длинно, прерывисто, — и на его губах появилась улыбка. Не насмешливая. Не профессиональная. Настоящая. — Тогда скажи моё имя. Без титула. Просто имя. — Ёнджун, — произнёс Бомгю, и это слово прозвучало как молитва. И Ёнджун поцеловал его. --- Поцелуй был именно таким, как Бомгю представлял в своих фантазиях, — и одновременно совершенно не таким. Жёсткий. Требовательный. Голодный. Рука Ёнджуна зарылась в его волосы и сжала их в кулак, оттягивая голову назад, открывая шею. Язык скользнул в рот — горячий, властный, — и Бомгю застонал в чужие губы, чувствуя, как последние остатки здравого смысла растворяются без следа. Они целовались долго — жадно, грязно, с привкусом кофе и чего-то запретного. Ёнджун отстранился первым. Его губы припухли, очки съехали набок, и он сорвал их нетерпеливым жестом, отбросив в сторону, на стол. Без очков он выглядел моложе — и опаснее. — Встань на колени, — произнёс он, и это был не приказ, а констатация факта. Непреложного, как закон всемирного тяготения. Бомгю подчинился. Опустился на колени прямо на холодный пол аудитории, чувствуя, как твёрдое дерево впивается в кости. — Сними с меня галстук, — сказал Ёнджун, глядя на него сверху вниз. Бомгю потянулся дрожащими руками к шёлковой полоске ткани. Галстук скользнул в его пальцы — гладкий, прохладный. Он медленно потянул, развязывая узел, и когда галстук оказался в его руках, Ёнджун перехватил его. — Это нам пригодится, — сказал он, откладывая полоску шёлка на край стола. — А теперь ремень. Пальцы Бомгю, всё ещё дрожащие, потянулись к пряжке. Металл звякнул в тишине аудитории, и этот звук показался оглушительным. Он вытянул ремень из петель — медленно, чувствуя, как кожа скользит сквозь пальцы, — и протянул его профессору. Ёнджун тоже отложил ремень в сторону. — Теперь ширинку. Бомгю расстегнул пуговицу на брюках профессора и потянул молнию вниз. Его пальцы коснулись ткани боксеров — тёплой, влажной на ощупь. Уже сквозь хлопок было видно, как сильно Ёнджун возбуждён: его член стоял крепко, упираясь головкой в мокрое пятно. Бомгю потянул боксеры вниз, освобождая член, и замер, не в силах отвести взгляд. Член Ёнджуна был именно таким, как он себе представлял, — длинный, ровный, с набухшей розовой головкой, уже влажной от выступившей смазки. Толстая вена пульсировала на нижней стороне ствола. Бомгю сглотнул и поднял взгляд на профессора. — Нравится то, что ты видишь? — спросил Ёнджун низким, чуть насмешливым голосом. — Очень, — честно ответил Бомгю. — Тогда покажи, на что способен этот красивый рот. Бомгю подался вперёд. Его дыхание коснулось влажной головки, и член Ёнджуна дёрнулся в ответ. Бомгю высунул язык и провёл им по всей длине — медленно, от основания до самого кончика, собирая солоноватую смазку. Вкус был терпким, чуть горьковатым, и Бомгю застонал от того, насколько это оказалось... правильно. — Блядь, — выдохнул Ёнджун где-то над ним, и этот сорванный, полный удовольствия выдох стал для Бомгю лучшей наградой. Он обхватил губами головку. Медленно, очень медленно втянул её в рот, давая себе привыкнуть к размеру. Язык обвился вокруг ствола, скользнул по уздечке — и Ёнджун издал звук, низкий и гортанный, похожий на сдавленный рык. Его пальцы сжались в волосах Бомгю — не направляя пока, просто держась, как за спасательный круг. — Вот так, — выдохнул профессор, и его голос дрогнул, чего Бомгю никогда раньше не слышал. Этот всегда идеально контролирующий себя, безупречный, холодный мужчина — дрожал. Из-за него. Из-за его рта. — Продолжай. Глубже. Бомгю подчинился. Он расслабил горло — насколько мог — и двинулся вперёд, принимая член глубже. Сначала до середины. Потом дальше. Головка коснулась нёба, потом — входа в горло, и Бомгю захлебнулся, но не отстранился. Его глаза наполнились слезами, но он не закрывал их — он хотел видеть. Хотел видеть лицо Ёнджуна, когда тот теряет контроль. А Ёнджун... Ёнджун был прекрасен в своей несдержанности. Его голова откинулась назад, обнажая напряжённую шею с выступающим кадыком. Рот приоткрылся — губы, розовые и влажные после поцелуя, сейчас выглядели почти непристойно. Глаза закрыты, брови сведены в выражении, похожем на боль — но Бомгю знал, что это не боль. Это наслаждение. — Чёрт, — прохрипел Ёнджун, и его пальцы в волосах Бомгю сжались сильнее. — У тебя... рот... создан для этого. Глубже. Я знаю, ты можешь. Бомгю не мог — его горло сопротивлялось, — но от этих слов, от этого хриплого, полного удовольствия голоса, он захотел. Захотел сделать для этого мужчины всё, что угодно. Захотел услышать ещё. Ещё эти стоны. Ещё эти сдавленные ругательства. Ещё этот срыв контроля. Он вдохнул через нос и толкнулся вперёд — до самого основания. Нос уткнулся в лобок Ёнджуна, подбородок коснулся его яичек. Горло сжалось спазмом вокруг члена, и Ёнджун вскрикнул — коротко, резко, словно от удара током. — Блядь! — Его бёдра дёрнулись непроизвольно, проталкивая член ещё глубже, хотя казалось, что глубже уже невозможно. — Да! Вот так! Держи! Бомгю держал, сколько мог — пять секунд, десять, — пока горло не восстало против вторжения. Он отстранился с мокрым хлюпаньем, и с его губ сорвалась нить слюны, смешанной со смазкой, протянувшаяся от распухших губ до кончика члена. Он закашлялся, втягивая воздух, но тут же снова потянулся вперёд, словно одержимый. — Тише, тише, — Ёнджун придержал его за волосы, не давая снова насадиться ртом на член. Его голос звучал сдавленно, прерывисто, он с трудом контролировал дыхание. — Не торопись. Ты задохнёшься. — Я хочу, — прохрипел Бомгю сорванным голосом. — Хочу ещё. Хочу, чтобы вы... кончили мне в горло. От этих слов глаза Ёнджуна потемнели окончательно. Он посмотрел на Бомгю — распластанного на коленях, с мокрым от слюны и слёз лицом, с припухшими красными губами, — и что-то в его выражении лица изменилось. Желание сменилось голодом. Контроль треснул окончательно. — Ты сам попросил, — сказал он низким, опасным голосом, и его пальцы сжались в волосах Бомгю до боли. — Теперь не жалуйся. Он не дал Бомгю времени на подготовку. Просто толкнулся бёдрами вперёд — резко, глубоко, заполняя его рот до отказа. Бомгю захлебнулся, но Ёнджун не остановился. Он задал ритм — быстрый, грубый, беспощадный, — и Бомгю оставалось только подчиниться, расслабить горло и позволить себя использовать. Звуки, наполнившие аудиторию, были непристойными. Мокрые, хлюпающие — слюна текла по подбородку Бомгю, капала на его рубашку, на пол. К ним добавлялись звуки дыхания Ёнджуна — тяжёлого, рваного, — и его стоны. О, эти стоны! Бомгю впитывал их как музыку. Каждый раз, когда член проталкивался особенно глубоко, из горла профессора вырывался низкий гортанный звук — что-то среднее между рыком и стоном, — и Бомгю чувствовал, как его собственный член, забытый, зажатый в тесных джинсах, пульсирует в ответ. — Ты... так... хорош, — выдыхал Ёнджун между толчками. Его голос срывался, бёдра двигались всё быстрее, всё беспорядочнее. — Я сейчас... Бомгю, я сейчас... Бомгю понял, что профессор близко. По тому, как напряглись его мышцы, как участилось дыхание, как его пальцы в волосах Бомгю сжались почти до судороги. И тогда Бомгю сделал то, чего сам от себя не ожидал: он втянул головку ещё глубже, в самую глотку, и сглотнул. Мышцы горла сжались вокруг члена, и Ёнджун, не выдержав, вскрикнул — громко, сорванно, — и начал кончать. Первая струя спермы ударила прямо в горло Бомгю. Вторая — третья — четвёртая. Бомгю глотал, давился, но продолжал сжимать губы, не давая ни капле пролиться мимо. Он чувствовал, как член Ёнджуна пульсирует у него во рту, как его собственное горло заполняется горячей, солёной жидкостью, и от ощущения этой заполненности его накрыло волной темного, почти извращённого удовольствия. Ёнджун кончал долго — его оргазм, казалось, длился целую вечность. Когда последние спазмы стихли, он ослабил хватку на волосах Бомгю и отступил на шаг. Его член вышел изо рта Бомгю с влажным, пошлым звуком, и Бомгю, всё ещё стоя на коленях, облизал губы, слизывая остатки спермы. Его подбородок был мокрым, глаза — красными от слёз, губы — опухшими, но он улыбался. — Чёрт, — выдохнул Ёнджун, глядя на него сверху вниз с выражением, в котором смешались потрясение, восхищение и что-то похожее на благоговейный ужас. — Ты... ты вообще человек? — Студент-медик, — хрипло ответил Бомгю. — Анатомию изучал. И они оба рассмеялись — нервно, с облегчением, всё ещё не веря в реальность происходящего. — Вставай, — сказал Ёнджун, всё ещё тяжело дыша. Он подал Бомгю руку и помог подняться на ноги. Колени Бомгю ныли, челюсть болела, но ему было плевать. Он чувствовал себя... живым. Впервые за долгое время — по-настоящему живым. — Теперь моя очередь, — произнёс Ёнджун, и Бомгю вздрогнул от того, как это прозвучало. — Раздевайся. Он не стал ждать, пока Бомгю справится сам. Его пальцы взялись за пуговицы рубашки Бомгю — одну за другой, медленно, почти мучительно, — и Бомгю стоял, не шевелясь, позволяя профессору раздевать себя, как куклу. Рубашка соскользнула с плеч и упала на пол. За ней последовали джинсы — Ёнджун опустился перед Бомгю на одно колено, чтобы стянуть их, и от этого жеста — профессор психиатрии, стоящий перед ним на колене, — у Бомгю закружилась голова. Боксеры промокли насквозь от выступившей смазки, и когда Ёнджун потянул их вниз, член Бомгю вырвался на свободу — твёрдый, красный, истекающий смазкой. — Посмотри на себя, — прошептал Ёнджун, поднимаясь с колена и обводя взглядом обнажённое тело Бомгю. — Ты прекрасен. Ты ведь знаешь это? Бомгю покачал головой. Он не знал. Он никогда не чувствовал себя красивым. Но под этим взглядом — голодным, восхищённым, собственническим, — он почти поверил. Ёнджун притянул его к себе. Их губы встретились снова — теперь медленнее, глубже, с привкусом спермы на языке Бомгю. Руки профессора скользнули по его спине, по лопаткам, по позвоночнику — вниз, к ягодицам. Пальцы сжали их, разводя в стороны, и Бомгю застонал в поцелуй. — Сейчас я тебя подготовлю, — прошептал Ёнджун ему в губы. — Смазки у меня нет, но есть кое-что получше. Слюна и терпение. Ты доверяешь мне? — Да, — выдохнул Бомгю. — Полностью. Ёнджун развернул его лицом к кафедре. Ладонь легла между лопаток, надавливая, заставляя наклониться вперёд и упереться грудью в холодное дерево. Бомгю вздрогнул от контраста температур — его кожа пылала, а стол был ледяным. — Сейчас будет мокро, — предупредил Ёнджун, и в его голосе снова появилась та самая, сексуальная хрипотца. — Потерпи. Я буду осторожен. Бомгю почувствовал, как профессор опускается на колени позади него. Горячее дыхание коснулось его ягодиц, и он задрожал в предвкушении. А потом — язык. Горячий, влажный, невероятно умелый. Он провёл по ложбинке между ягодицами — медленно, с нажимом, — и Бомгю вскрикнул, вцепившись пальцами в край стола. — Тише, — прошептал Ёнджун, не отрываясь. — Ты же не хочешь, чтобы охрана нас услышала? Бомгю не хотел. Но сдерживать стоны, когда язык профессора вытворял такое с его телом, было почти невозможно. Ёнджун работал тщательно, методично, с той же академической дотошностью, с какой читал лекции. Его язык кружил вокруг входа, то проникая внутрь, то отступая, то рисуя влажные узоры на нежной коже. Его пальцы разводили ягодицы шире, открывая доступ, и с каждым движением языка Бомгю чувствовал, как мышцы расслабляются, как слюна смачивает вход, делая его скользким. — Хорошо, — прошептал Ёнджун, отстраняясь. — Очень хорошо. А теперь — пальцы. Он обильно смочил указательный палец слюной и приставил его ко входу. Бомгю замер, ожидая боли, но её не было — только давление, медленное и неуклонное. Палец вошёл внутрь, и Бомгю застонал, чувствуя, как мышцы обхватывают его, сжимаются вокруг, привыкают к вторжению. — Расслабься, — прошептал Ёнджун, и его свободная рука легла на поясницу Бомгю, поглаживая. — Дыши. Ты молодец. Ты так хорошо принимаешь. Он двигал пальцем медленно — входил, выходил, поворачивал, растягивая. Бомгю дышал ртом, пытаясь расслабиться, и постепенно это начало получаться. Когда Ёнджун добавил второй палец, Бомгю только всхлипнул, но не напрягся. Слюна хлюпала внутри него, и этот звук был до того пошлым, что его собственный член запульсировал с новой силой. — Можно мне... потрогать себя? — выдохнул Бомгю. — Нет, — ответил Ёнджун, не прекращая движений. — Ты будешь ждать. Ты кончишь только тогда, когда я разрешу. — Но... я не могу... — Можешь. — Пальцы Ёнджуна изогнулись внутри, коснувшись чего-то, что заставило Бомгю вскрикнуть и чуть не потерять сознание от наслаждения. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты будешь ждать столько, сколько я скажу. Понял? — Да... да, профессор... — Вот и умница. Третий палец вошёл с трудом — Бомгю зашипел сквозь зубы, но выдержал. Ёнджун растягивал его долго и тщательно, не оставляя ни миллиметра без внимания. Он играл с ним — то замедлялся, почти замирая, то ускорялся, доводя до грани. Бомгю трясся, постанывал, умолял, но профессор был неумолим. — Ещё немного, — шептал он. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я хочу, чтобы ты запомнил это навсегда. Когда Ёнджун наконец вынул пальцы, Бомгю почувствовал себя пустым — растянутым, но пустым, — и эта пустота казалась невыносимой. Он хотел, чтобы его заполнили. Чтобы его взяли. Чтобы его трахнули так, как он мечтал все эти бессонные ночи. — Сейчас, — прошептал Ёнджун, и Бомгю услышал шелест одежды и влажный звук — профессор смачивал член слюной. — Готов? — Да. Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Ёнджун издал гортанный смешок. Затем Бомгю почувствовал, как головка упирается в растянутый вход — горячая, твёрдая, скользкая от слюны. — Считай, — скомандовал Ёнджун. — Каждый толчок. Вслух. Первый толчок. Медленный. Глубокий. Член вошёл наполовину, растягивая до предела, и Бомгю вскрикнул. — Один... — выдохнул он. Ёнджун замер, давая привыкнуть. Его ладонь легла на талию Бомгю, поглаживая. Он ждал. — Двигайся, — прохрипел Бомгю. Второй толчок. Глубже. Почти полностью. Бомгю показалось, что его разрывают на части — но в самом лучшем смысле. — Два... — Хороший мальчик, — выдохнул Ёнджун, и от этой похвалы у Бомгю перехватило дыхание. — Такой тугой. Такой горячий. Ты создан для меня. Третий толчок. До основания. Ёнджун вошёл полностью, и Бомгю застонал — громко, не сдерживаясь, забыв про охрану, забыв про всё. Его пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. — Три... — Продолжай, — голос Ёнджуна дрожал. — Я хочу слышать твой голос. И Бомгю считал. Четыре. Пять. Шесть. Каждый толчок был глубже, сильнее, быстрее предыдущего. Семь. Восемь. Ёнджун вбивался в него с такой силой, что стол скрипел и сдвигался по полу. Девять. Десять. К десятому толчку Бомгю уже не мог говорить — только стонать и всхлипывать в такт. Ёнджун наклонился к его уху. Его дыхание было горячим и рваным. — Ты на грани, — прошептал он. — Я чувствую. Но ты не кончишь. Ты будешь ждать. — Я... не могу... — Можешь. — Рука Ёнджуна сомкнулась на горле Бомгю, сжимая — не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. — Я хочу, чтобы ты продержался до конца. Я хочу, чтобы мы кончили вместе. Ты сделаешь это для меня? Бомгю захрипел в ответ — говорить он уже не мог. Но он понял. И он старался. Стиснув зубы, зажмурившись до цветных кругов перед глазами, он оттягивал свой оргазм, удерживаясь на грани, пока Ёнджун вбивался в него — всё быстрее, всё жёстче, всё беспощаднее. — Ещё немного, — голос Ёнджуна срывался на рычание. — Давай... давай со мной... сейчас... И Бомгю сорвался. Оргазм накрыл его с такой силой, что он закричал — сорванно, хрипло, — и сперма выплеснулась из его члена толчками, пачкая стол, пачкая кожаную вставку, растекаясь белёсыми каплями по тёмному дереву. Одновременно он почувствовал, как Ёнджун, с последним, почти жестоким толчком, кончает в него — горячая пульсация заполнила его изнутри, и это ощущение — чужого семени внутри, чужого удовольствия, чужого тепла — продлило его собственный оргазм до бесконечности. Они замерли так: Бомгю — распластанный на столе, всё ещё вздрагивающий от остаточных спазмов; Ёнджун — уткнувшийся лбом ему между лопаток, тяжело дышащий, дрожащий, мокрый от пота. Тишина. Только их дыхание — частое, рваное, — и едва слышный скрип оседающего стола. — Ты... невероятный, — выдохнул Ёнджун, не поднимая головы. — Я знаю, — прошептал Бомгю, и они оба тихо рассмеялись. Они лежали на полу аудитории. Плащ Ёнджуна, сброшенный с вешалки, служил им импровизированной подстилкой — тонкой, неудобной, но им было плевать. Бомгю прижимался щекой к плечу профессора, и его рука лежала на чужой груди, чувствуя, как постепенно замедляется сердцебиение. За окном окончательно стемнело. Жёлтый свет лампы рисовал на стенах причудливые тени. Где-то в коридоре раздались шаги охранника — и замерли, и снова зазвучали, удаляясь. Бомгю даже не вздрогнул. Ему было слишком хорошо, чтобы бояться. — Это был не гипноз, — сказал он тихо. — Знаю, — отозвался Ёнджун. — Вы всё подстроили. — Тоже знаю. Бомгю приподнялся на локте и заглянул в лицо профессора. Без очков, с прилипшими ко лбу волосами, с усталым, но удовлетворённым выражением, он выглядел моложе. Человечнее. Уязвимее. — И что теперь? — спросил Бомгю. — Теперь ты сдашь мне все работы, — ответил Ёнджун, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — И будешь ходить на все лекции. Я не для того тебя... убеждал, чтобы ты вылетел с курса. — Это всё? — Бомгю улыбнулся в ответ. — Просто лекции и работы? — Ну, — Ёнджун помолчал, словно раздумывая, — возможно, у меня для тебя будут ещё... дополнительные занятия. Индивидуальные. По средам и пятницам. — По средам и пятницам? — повторил Бомгю, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это же ваши лекционные дни. — Вот именно. — Ёнджун повернул голову и встретил его взгляд. — После лекций. В этой же аудитории. Дверь будет запираться изнутри. — А темы? Какие будут темы? — Практическое применение гипнотерапии, — ответил Ёнджун, и в его голосе снова зазвучала та самая, низкая, интимная нотка. — Углублённое изучение техник внушения. Работа с пациентом, находящимся в состоянии транса... — И глубокое горло? — перебил Бомгю, не сдержав ухмылки. Ёнджун тихо рассмеялся. — И глубокое горло, — согласился он. — Как элемент практического экзамена. Они замолчали. Где-то далеко, за окном, проехала машина, и свет фар скользнул по потолку аудитории, на мгновение разогнав тени. — Я не жалею, — сказал Бомгю. — Я тоже, — ответил Ёнджун. И после паузы добавил, почти нежно: — Ты знаешь, почему я выбрал тебя? — Почему? — Потому что ты напомнил мне меня. Десять лет назад. Такой же потерянный, такой же талантливый, такой же... голодный. Я хотел помочь. И, кажется, — он усмехнулся, — немного перестарался. Бомгю улыбнулся и уткнулся носом в плечо Ёнджуна, вдыхая его запах — теперь смешанный с потом, сексом и чем-то, что он не мог назвать, но что ощущалось как... покой. — Вы не перестарались, — прошептал он. — Вы сделали ровно то, что нужно. Три недели спустя Бомгю сдал клиническую психиатрию на «отлично». Его эссе «Гипнотерапия как метод лечения тревожно-депрессивных расстройств: клинический случай из практики» было рекомендовано к публикации в сборнике студенческих работ. Преподаватели, ещё недавно махавшие на него рукой, теперь качали головами и говорили: «Мы всегда знали, что у парня потенциал». Никто не знал, что каждый вторник и четверг, после вечерних лекций, дверь аудитории 304 запирается изнутри на ключ. Что на профессорском столе, на той самой кожаной вставке, остаются следы, которые не может вывести ни одно чистящее средство. Что студент четвёртого курса медицинского факультета и его научный руководитель уже месяц как балансируют на грани между «неэтично» и «неизбежно». Никто не знал, что Бомгю начал просыпаться по утрам. Что он заваривал себе кофе — горячий, чёрный, без сахара, — и пил его, глядя в окно, на рассветное небо. Что его комната теперь была чистой, а шторы — открытыми. Что его апатия — та самая, что душила его годами, — отступила, словно зверь, загнанный обратно в клетку. Он не знал, надолго ли это. Может, эффект был временный. Может, однажды он снова проснётся и поймёт, что ничего не изменилось. Но прямо сейчас — в этом моменте, в этой точке времени, — он был живым. И это было прекрасно. А по средам и пятницам, ровно в 18:00, он стоял у двери аудитории 304, поправлял галстук — теперь он носил галстук, тёмно-бордовый, шёлковый, — и стучал. — Войдите, — раздавался изнутри низкий, бархатистый голос. И Бомгю входил. ПИЗДЕЦ