Angel

Дождь в Хокинсе льет уже четвертый час. Он колотит по крыше старого фургона. Вода сбегает ручейками по лобовому стеклу, искажая мир снаружи, превращая неоновую вывеску мотеля в размытое, дрожащее пятно. Ченс глушит мотор, и тишина, наступившая после умолкшего двигателя, кажется почти оглушительной. Он не помнит, когда в последний раз спал больше трёх часов. Его кожаная куртка пропахла порохом и серой — запах въелся так глубоко, что, кажется, стал частью его самого. К этому добавился еще какой-то кислый, металлический привкус, который он не мог опознать. Под глазами залегли тени. Костяшки правой руки саднили, кожа на них лопнула и запеклась кровью после того, как он избивал демона. Охота вышла, мягко говоря, дерьмовой. Демон попался хитрый. Пару раз он приложил Ченса затылком о бетонную стену с такой силой, что перед глазами до сих пор плавали тёмные пятна. Демон почти добил его, но в последний момент влетел в расставленную пентаграмму, и Ченс довёл дело до конца, хотя самого уже шатало. Он смотрит на вывеску мотеля, где одна буква — кажется, «е» — мигает, грозя вот-вот перегореть окончательно. Дождь не прекращается. Ченс не чувствует холода, но знает, что замёрз. Ему не помешала бы помощь одного очень пернатого существа сегодня. Там, в том проклятом подвале, когда демон вдавливал его голову в стену, когда перед глазами всё плыло, а оружие валялось в трёх метрах, Ченс звал его. Но ангел так и не появился. От этой мысли он отмахивается. Уилл не обязан. Уилл никому ничего не обязан. Ченс повторяет это про себя как мантру, но горький осадок всё равно остаётся. Он вылезает под дождь. Ключ от номера холодит ладонь. В голове пульсирует тупая боль — то ли сотрясение, то ли просто от усталости. Ему бы выпить виски. Много виски. Зашить рану на предплечье, которую он не заметил до сих пор, потому что адреналин схлынул только сейчас. А потом провалиться в сон. Часов на двенадцать. На сутки. На неделю. Вместо этого он замирает у двери в номер, не донеся ключ до замка. Ченс не слышит шагов. Но чутьём, которое вырабатывается годами охоты, он ощущает присутствие. Он медленно оборачивается, готовый ко всему. К чему угодно. Кроме этого. Под козырьком мотеля, там, где дождь не достаёт до асфальта, стоит Уилл. На нём та же старая куртка, что была в день их первой встречи в Канзасе — кажется, прошла уже вечность. Сам Уилл тоже не изменился. Всё тот же мягкий овал лица, чуть вздёрнутые брови, ореховые глаза, в которых плещется нечто древнее, нечеловеческое, но при этом до абсурда тёплое. Светлое. Доброта, не тронутая миром, не выцветшая за тысячелетия. Вокруг его фигуры воздух едва заметно мерцает. Ченс знает что это просто благодать, сочащаяся сквозь сосуд. Лампочка над дверью мотеля лопается и осколки стекла осыпаются на бетон. Уилл вздрагивает. Ченс видит, как дрожат его пальцы — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Ангел нервничает. — Ты ранен, — говорит Уилл, и его голос звучит тихо, почти заглушённый дождём. — Я в порядке, — отвечает Ченс. Он не в порядке. Он не был в порядке с тех пор, как встретил Уилла в подвале заброшенной психбольницы, куда того затащили сектанты, пытавшиеся использовать ангельскую благодать как батарейку. Ченс тогда просто выполнял работу, а нашёл нечто, что перевернуло всё. Он не был в порядке с тех пор, как Уилл вытащил его из ада — буквально, — оставив на память только шрам в форме отпечатка ладони на левом плече, который до сих пор иногда фантомно горел. Он не был в порядке с тех пор, как осознал, что ждёт каждой встречи, высматривает Уилла в толпе, прислушивается к шороху крыльев в шуме ветра. Что его сердце совершило ошибку, которую совершать нельзя. Особенно с ангелом. Уилл делает шаг вперёд. Ченс замирает, не в силах двинуться. Уилл подходит ближе — осторожно, словно боясь спугнуть, — и запах озона и полевых цветов ударяет в нос, перебивая вонь пороха, серы, запёкшейся крови. Этот запах ассоциировался у Ченса с безопасностью. С домом, которого у него никогда не было. — Можно? — спрашивает Уилл и тянется пальцами к виску Ченса. Ченс дёргается, но Уилл не торопит, не одёргивает руку. Он стоит, замерев с протянутой ладонью, и терпеливо ждёт, и в его глазах в этот момент нет ничего ангельского — только растерянность и странная, почти болезненная уязвимость. Ангел, бессмертное создание, воин небесный, существо, видевшее рождение и гибель галактик, смотрит на охотника так, словно боится отказа. Словно этот отказ может его сломать. И Ченс выдыхает и наклоняет голову, подставляя висок под прохладные пальцы. А потом чувствует тепло. Оно разливается от точки касания, растекается по виску, по затылку, по позвоночнику, вымывая боль, темноту, усталость. Сотрясение уходит, пятна перед глазами тают, а разодранная рука заживает. Сознание резко проясняется. Рука Уилла всё ещё лежит на его виске, и прикосновение длится дольше, чем необходимо для исцеления. Намного дольше. Ченс чувствует, как пальцы едва заметно подрагивают — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё, чему он боится дать имя. Уилл медленно, почти нехотя убирает руку и отступает на полшага, но взгляд не отводит. В его глазах — целая вселенная невысказанного. Ченс видит её и молчит, потому что если начать говорить, он не остановится. Романильос кивает на дверь номера и отпирает замок. — Заходи. Там хотя бы сухо. Уилл заходит в номер первым, и лампы под потолком на мгновение вспыхивают ярче, чем должны. Ченс замечает, что Уилл оглядывается с любопытством, которое не притупляется даже за тысячелетия существования. Ангел задерживается взглядом на кофеварке, на узоре обоев, выцветших и местами отклеившихся, на смятой постели с дешёвым покрывалом. Для него это всё ещё диковинка. Ченс снимает куртку, бросает её на стул. Достаёт из холодильника две бутылки пива. Протягивает одну Уиллу. Тот берёт её осторожно, поворачивает в руках, читает этикетку так, словно это древний манускрипт. — Я не пью, — говорит он, но бутылку не отдаёт. Держит её обеими руками, прижимая к груди, как что-то ценное. — А ты попробуй. Тебе понравится. Уилл улыбается. Улыбка у него робкая, неуверенная, как у ребёнка. Ченс в который раз думает о том, что это ирония вселенной: ему, охотнику, человеку с руками по локоть в крови, послан ангел. Уилл слишком любит людей, слишком привязан к этому миру. Слишком часто спускается на землю без приказа, как будто его тянет сюда что-то сильнее долга. Небеса терпят его, потому что он полезен, потому что он всё ещё выполняет свою работу, но Ченс знает, кожей чувствует: однажды терпение кончится. И эта мысль причиняет почти физическую боль. Он опускается на край кровати, вскрывает свою бутылку и делает глоток. Пиво дешёвое, горькое, но сейчас ему всё равно. Уилл стоит у окна, прижимаясь лбом почти к самому стеклу, и смотрит на дождь. Капли стекают по стеклу, искажая его отражение. И в этом отражении Ченс видит тень огромных крыльев, которая не отбрасывается на стену. Он смотрит на эту тень слишком долго. Слишком пристально. Как заворожённый. — Ты не пришёл, когда я тебя звал, — говорит он наконец, и голос звучит глухо, хрипло. Он не хотел, чтобы это прозвучало как упрёк, но получилось именно так. — Что стряслось? Уилл молчит. Он отставляет бутылку на подоконник. А потом обхватывает себя руками за плечи — жест настолько человеческий, настолько беззащитный, что у Ченса сжимается горло. Ему хочется подойти, обнять, укрыть от всего мира, но он продолжает сидеть, потому что не знает, имеет ли право. — За мной следят, — произносит Уилл почти шёпотом. — Собратья. — Это из-за меня? Уилл оборачивается и в его глазах Ченс видит то, от чего внутри всё холодеет. Страх. Его ангел боится. Не за себя — за него, за Ченса, за этого глупого, смертного. — Они не понимают, — говорит Уилл, и голос его срывается. — Они никогда не были здесь. Не чувствовали этого всего. Они не понимают, каково это — привязаться к кому-то. — Он запинается, смотрит на свои пальцы так, словно видит их впервые, словно они ему не принадлежат. — Я не хочу возвращаться. Последняя фраза падает в тишину, как камень в воду. Ченс отставляет пиво, поднимается с кровати, подходит к Уиллу — медленно, шаг за шагом. Между ними остаётся расстояние в один шаг. Тот самый шаг, который они оба никак не решатся сделать уже очень, очень давно. За окном вспыхивает молния, на мгновение заливая номер белым светом. — Оставайся, — говорит Ченс. Одно слово, такое простое, короткое. Но в нём всё что чувствует Ченс. Все месяцы молчания, все невысказанные признания, все ночи, когда он лежал без сна и думал о том, что было бы, если бы. Уилл закрывает глаза, и на секунду его лицо становится безмятежным, как у статуи. — Мне нельзя, — выдыхает он. — Кто тебе это сказал? Небеса? — Ченс усмехается. — К чёрту Небеса. Уилл открывает глаза, и в них вспыхивает что-то, огонёк, которого Ченс раньше не видел. — Ты не понимаешь, — говорит Уилл, но в голосе уже нет убеждённости, только усталость и что-то ещё, что Ченс не может распознать. — Так объясни. Уилл качает головой. Он не может объяснить. До сих пор слаб в выражении человеческих эмоций. Он ангел, он создан для порядка, а здесь, на земле, всё так сложно, что он иногда теряется. Иногда ему кажется, что он тонет в этих чувствах — в том, что испытывает, когда смотрит на Ченса. Уилл начинает дрожать. Не от холода — от избытка чувств, которые он не умеет выражать, которые распирают его изнутри, требуя выхода. — Если мои братья узнают, что ты помогаешь мне, что ты для меня значишь, они тебя убьют, — говорит он слишком быстро. — Ченс, ангелы не такие, как их описывают в детских книгах. Мы не добрые. Мы — солдаты. Мы выполняем приказы. И если мне прикажут причинить тебе вред... — Он замолкает. — Я не знаю....я... Ченс думает: «К чёрту». А потом просто делает этот чёртов шаг. Сокращает расстояние, которое держало их порознь. Он стоит вплотную к Уиллу — так близко, что чувствует тепло его тела, видит золотистые искорки в его глазах, замечает дрожь его губ. Романильос не отступает. Вместо этого он кладёт руки на плечи Уилла — осторожно, словно держит что-то хрупкое. — Я не могу, — шепчет Уилл. — Я не знаю, каково это — быть человеком. Быть с человеком. Все книги, которые я читал, описывают чувства, но не объясняют... не объясняют как это работает. Ченс, я не знаю, как правильно. Я не знаю, что делать со всеми этими... эмоциями. Они слишком сильные, они разрывают меня изнутри, и я не... — Уилл, — перебивает Ченс мягко, почти нежно. — Да? — Заткнись. Ченс наклоняется и целует его. Уилл замирает на долю секунды, а потом отвечает — сначала растерянно, неумело, словно пробуя на вкус незнакомое ощущение. А потом вдруг — отчаянно, жадно, с той силой, которую копил тысячелетиями. Его руки взлетают, касаются лица Ченса, зарываются в волосы, притягивают ближе, ещё ближе. Лампы в номере вспыхивают ослепительным светом, а потом гаснут, оставляя их в темноте. Когда они отстраняются, чтобы перевести дыхание (хотя Уиллу дыхание не нужно), Ченс смеётся. Смех получается сдавленным, немного истеричным, но счастливым. Он прижимается лбом ко лбу Уилла, чувствуя, как кружится голова, как колотится сердце где-то в горле. — Ну вот, — говорит он. — Теперь у тебя есть инструкция. — Этого недостаточно, — серьёзно отвечает Уилл, но в его глазах пляшут хитрые искорки. — Потребуются дополнительные исследования. Много исследований. Очень тщательных. — Останешься? — спрашивает Ченс, и в его голосе, несмотря на улыбку, звучит отчаянная надежда. Уилл кивает, утыкаясь носом в изгиб шеи Ченса, вдыхая запах кожи, пороха, дождя и ещё чего-то — чего-то, что не имеет названия, но пахнет домом. За окном гроза набирает силу, дождь хлещет по стёклам. Мир снаружи полон опасностей — монстров, демонов, разгневанных ангелов. Но здесь, в тесном номере придорожного мотеля время замирает. Кроме них двоих, здесь нет ничего. И сейчас это всё, что имеет значение.