Tolerance

По ночам не думать почти легко. Проще всего не думать в тесной духоте, где витают кислые запахи чужих прикосновений. Войти в сумрачную глубину, вдохнуть сигаретный дым и вынырнуть обратно в городскую беззвездную ночь, сжимая чью-то потную ладонь. Привычный путь от обивки барного дивана до атласа гостиничных простыней занимает у Сатору не больше часа. Каждой твари — по паре, а счастливчикам — и по целой дюжине. Сатору — счастливчик, который попробовал всех и всё. Всё — это то, что можно слизать с ладони, втереть в слизистые, снюхать с изгаженного стекла барной столешницы. Но не думать становится тяжелее и тяжелее, и стальная дробь уже не пробивает насквозь, будто Сатору оброс жёсткой шкурой броненосца. Часы в лав-отеле отсчитывают секунды до взрыва. Ноги незнакомки обхватывают Сатору хищным вьюном, и каждое движение отдаётся глухой болью в его пустой черепной коробке. Три. Скрипучая спинка кровати ускоряет мерный ритм и с силой бьёт о чужую голову. Два. Запястья незнакомки слабеют, расцветая бледной синевой. Один... На розовом атласе темнеют свежие пятна. Близится утро, а вместе с ним и распад. Остаться или уйти? Выбор Сатору оставляет за незнакомкой. Кто он — джентльмен или трус, он и сам пока не решил. Сейчас он попробует угадать последнюю фразу. «А ты ничего». Вряд ли. «Отвезёшь меня домой?» Пятьдесят на пятьдесят. «Увидимся ещё раз?» Процентов двадцать, сегодня он был слишком груб. «Три тысячи йен». А вот о таком лучше вообще не вспоминать. — У тебя есть ещё «Э»? Джек-пот. Тоска стучится в окна вместе с первым рассветным лучом, обнажая на лице незнакомки еле заметную печать будущего разложения. Такие, как она, точно знают, что утренние часы нельзя проводить в одиночестве. — Есть. Не думать всё тяжелее, но, кажется, у Сатору пока получается.