вкус ненависти

Коридор был бесконечным. Он тянулся вперёд, насколько хватало глаз — белый, стерильный, без единого пятна, без единой трещины, без единого ориентира. Стены, пол, потолок — всё сливалось в единую, ослепительную белизну, от которой начинали болеть глаза. Здесь не было ни дверей, ни окон, ни указателей — только бесконечная, уходящая в никуда перспектива, искажающая чувство пространства и времени. Вика не знала, как долго она уже идёт. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, целую вечность — здесь это не имело значения. Её шаги не оставляли следов на идеально гладком полу, а звук её дыхания не отражался от стен — он просто исчезал, поглощённый этой белизной, как будто коридор забирал себе всё: и звук, и тепло, и саму жизнь. Но впереди был свет. Не тот резкий, искусственный, которым обычно освещают больничные коридоры или офисные здания. Этот свет был мягким, тёплым, почти золотистым — как солнечный луч, пробивающийся сквозь кроны деревьев осенним утром. Он пульсировал, дышал, манил к себе, и Вика шла на него, потому что больше идти было некуда. Что-то внутри неё знало: там, впереди, что-то важное. Что-то, ради чего стоит пройти этот бесконечный коридор. И вдруг она увидела кудри. Тёмные, почти чёрные, они вились крупными кольцами, рассыпаясь по плечам. Каждое колечко было знакомо до боли — Вика знала их на ощупь, знала, какие они мягкие на вид и какие жёсткие на самом деле, знала их текстуру, их запах, их непокорность. У неё перехватило дыхание. Сердце — если оно вообще существовало в этом странном месте, где не было ничего, кроме белизны, — забилось быстрее, гулко, отчаянно. — Адель? — позвала она, и её голос прозвучал глухо, как под водой. Коридор поглотил его, но фигура впереди не исчезла. Вика ускорила шаг. Потом побежала. Её босые ноги — когда она успела разуться? — неслышно ступали по холодному, гладкому полу, а фигура всё приближалась, становилась чётче, реальнее, обретала знакомые очертания. Вот уже можно было разглядеть плечи, обтянутые чёрной тканью. Вот уже линию шеи, изящную и хрупкую. Вот уже знакомый профиль — прямой нос, острые черты лица. А потом фигура обернулась. Это была Адель. Её карие глаза — те самые, в которых Вика тонула каждый раз, когда они сталкивались взглядами, — смотрели на неё. Но что-то было не так. Что-то чудовищно, непоправимо не так. Её яркая улыбка, та самая, которая всегда появлялась на её лице при виде Вики, — эта улыбка померкла. Потухла, как лампа, в которой перегорела спираль. Губы Адель были плотно сжаты, и на них не было ни следа той теплоты, которую Вика привыкла видеть. А потом Николаева заметила пирсинг — маленькое серебряное колечко, продетое сквозь нижнюю губу. И это колечко дрожало. Губы Адель шевелились — она пыталась что-то сказать, пыталась изо всех сил. Но слова не выходили. Её рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, мышцы лица напрягались, брови хмурились в отчаянном усилии, но не было слышно ни звука. А потом Вика увидела нити. Тонкие, чёрные, они пересекали губы Адель крест-накрест — как швы на ране. Как будто кто-то зашил ей рот. Грубой, неаккуратной рукой. Нитки были натянуты так туго, что кожа вокруг них покраснела, припухла, и Вике показалось, что она видит капельку крови, выступившую из-под одного из стежков. Она хотела закричать — и не смогла. Хотела протянуть руку, коснуться лица Адель, сорвать эти ужасные нити — но тело не слушалось, ноги приросли к полу. Адель смотрела на неё — и в её карих глазах плескался ужас. Не за себя. За Вику. Её руки дёрнулись вверх, она попыталась жестикулировать, показать что-то — но движения были скованными, неестественными, словно невидимые путы держали её. Её глаза метались из стороны в сторону, как будто она искала что-то — или кого-то — в этой бесконечной белизне. А потом она указала пальцем куда-то за спину Вики, в глубину коридора, и её жест был таким отчаянным, таким предупреждающим, что у Вики кровь застыла в жилах. — Зло рядом, — прошелестел голос. Это был голос Адель, но он звучал приглушённо, как сквозь толщу воды, как сквозь вату, как сквозь саму смерть. — Осторожнее. А потом её губы снова зашевелились, и Вика вдруг услышала. Еле слышно, но она услышала. Последнее слово. Оно было коротким — всего два слога. Но они так чётко прозвучали, будто их прошептали на ухо. Они ударили в виски головной болью. Эта фраза пронзило её сознание, как ледяная игла: — Бусина. Вика не поняла. Бусина? Какая бусина? О чём она? Мысль мелькнула и исчезла, не задержавшись — слово было чужим, лишённым смысла, случайным звуком. Она просто смотрела на Адель — на её зашитый рот, на её полные ужаса глаза, на её протянутую руку, — и чувствовала только одно: страх. Страх за неё. Страх, что этот сон не закончится. Что Адель навсегда останется здесь, в этом белом коридоре, с зашитым ртом и погасшей улыбкой. А потом мир взорвался.

***

Вика проснулась с криком. Резко села на кровати, хватая ртом воздух, как утопающий. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, отчаянно, норовя пробить грудную клетку. Простыня под ней была мокрой от пота — холодного, липкого, пропитавшего ткань насквозь. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном бросал на кирпичную стену мутные оранжевые полосы. Она судорожно огляделась, пытаясь понять, где находится. Номер в LofT Hotel. Нижний Новгород. Утро перед концертом. Всё в порядке. Всё на своих местах. Она в безопасности. Кошмар закончился. Но осадок остался. Липкий, холодный, полный смутной тревоги. «Бусина». Слово, которое она не поняла, вертелось в голове, отказываясь исчезать. Что за бусина? Почему Адель — даже во сне, даже с зашитым ртом — пыталась сказать ей это? Она не знала. И это пугало больше всего. Вика закрыла лицо руками и долго сидела так, пытаясь выровнять дыхание. Сердце постепенно замедлялось, но холод внутри оставался. Она не знала, что означал этот сон. Не знала, был ли он просто кошмаром, порождённым усталостью и стрессом, или чем-то большим. Но она знала одно: Адель пыталась её предупредить о чём-то. Даже с зашитым ртом. Даже когда её собственная улыбка померкла — она всё равно пыталась защитить Вику. — Зло рядом, — прошептала она в пустоту номера, и её собственный голос прозвучал глухо, испуганно. — Я поняла. Я буду осторожна. Она откинулась на подушку, глядя в потолок — ровный, белый, без единой трещины. И долго лежала так, пока первые лучи солнца не начали пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на кирпичной стене золотистые полосы. Вика открыла глаза не сразу — сначала она просто лежала, прислушиваясь к ощущениям. Тело ныло. Бедро, под бинтами, горело тупой, пульсирующей болью. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом — три таблетки вместо одной сделали своё дело, погрузив её в глубокий, но не приносящий отдыха сон. Она не помнила, как уснула. Помнила только темноту, слёзы и ледяной голос бабушки, который всё ещё эхом звучал в ушах. И сон. Бесконечный белый коридор. Адель с зашитым ртом. Она села на кровати, поморщившись от боли в бедре. Джинсы, в которых она спала, прилипли к бинтам, и каждое движение отдавалось резкой вспышкой. Нужно было сменить повязку. Нужно было принять душ. Нужно было собрать себя в кулак и сделать вид, что всё в порядке. За окном шумел просыпающийся Нижний Новгород: звуки машин, далёкие трамвайные звонки, крики чаек над Волгой. Вика подошла к окну, отдёрнула штору. Улица Родионова была залита бледным солнцем. По тротуарам спешили прохожие, кутаясь в шарфы и поднимая воротники. Где-то вдалеке блестела на солнце крыша Milo Concert Hall. Их сцена. Их последний концерт. Она отвернулась от окна. Часы на тумбочке показывали девять утра. До саундчека ещё семь часов. Вика прошла в ванную, включила воду, стянула джинсы — ткань была жёсткой от засохшей крови. Бинты на бедре пропитались насквозь, и их нужно было менять. Она аккуратно размотала старую повязку, стараясь не смотреть на порезы. Но не смотреть не получалось — четыре ровные линии, чуть припухшие по краям, всё ещё сочились сукровицей. Она обработала раны антисептиком — жидкость защипала, заставляя морщиться, — и наложила свежий бинт. Туго, плотно, как училась делать это пятнадцать лет. Затем встала под душ, подставив лицо горячим струям. Вода смывала остатки сна, но не смывала того, что поселилось внутри — глухую, ноющую пустоту и холод, оставленный ночным визитом бабушкиной тени. После душа Вика натянула водолазку с высоким горлом и чистые джинсы. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная. Синяки под глазами. Но взгляд — твёрдый. «Ты справишься. Ты всегда справлялась. Сегодня — последний раз. Потом — всё».

***

Когда Вика спустилась в лобби отеля, там уже кипела жизнь. За столиком у окна сидел Серёга, лениво помешивая ложечкой в чашке с кофе. Рядом с ним, развалившись в кресле, Лёха размахивал руками, что-то эмоционально доказывая Саше. Илья и Паша стояли у стойки ресепшена, обсуждая с администратором что-то про завтрак. Костя, звукорежиссёр, сидел в углу с ноутбуком, проверяя последние настройки. — О! Николаева! — заорал Лёха, заметив её. — Живая! А то я уже хотел подниматься — проверять, не случилось ли чего! — Случилось, — сухо ответила Вика, подходя к их столику. — Я выспалась. Это катастрофа. Со мной такого не было с начала тура. Лёха расхохотался. — Узнаю старую добрую Николаеву! — Отстань от человека, — пробормотал Серёга, не поднимая глаз от чашки. Вика села за столик, подозвала официантку и заказала чёрный кофе — без сахара, без молока, самый крепкий, какой только можно. Серёга подвинул к ней тарелку с круассанами, но она лишь покачала головой. Есть не хотелось. Есть не хотелось уже давно — желудок, казалось, разучился принимать пищу, сжимаясь в тугой комок при одной мысли о еде. — Зря ты так, — заметил Серёга. — Тебе бы поесть, правда. — Я в порядке. — Ага, конечно. «В порядке». Ты каждый раз так говоришь, но я то всё вижу, даже тогда, когда ты доказываешь обратное. Вика не ответила. Воспоминания о всём, что случилось за период тура, короткими обрывками начали всплывать, но она тут же тряхнула головой, отгоняя их. — Сегодня всё будет иначе, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. Серёга внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал. Только кивнул. Вестибюль постепенно заполнялся музыкантами. С лестницы спустилась Адель, в чёрной футболке, с влажными после душа кудрями, которые она не стала укладывать. Вика заметила её сразу — и тут же отвела взгляд, сделав вид, что очень заинтересована узором на скатерти. Адель прошла к стойке ресепшена, взяла ключ от номера, обменялась парой слов с Ильёй. Потом повернулась, оглядела лобби — и её взгляд на секунду задержался на Вике. Ни улыбки, ни приветствия. Просто долгий, тяжёлый взгляд, в котором читалось всё, что они не могли сказать друг другу словами. Потом Адель отвернулась и села за свободный столик в противоположном конце зала. Лёха, наблюдавший за этой немой сценой, присвистнул. — Ну и атмосфера у вас. Как в морге. — Заткнись, — беззлобно бросила Вика. — Не заткнусь! — он придвинулся ближе. — Я, между прочим, хочу тебя подбодрить. Знаешь, что я вчера придумал? Мы должны сыграть кавер на Майкла Джексона. Вика поперхнулась. — Что? — Майкл Джексон! — Лёха просиял. — «Billie Jean»! Или «Beat It»! Представляешь: мы выходим на сцену, и вместо «Порога» — «ча-ча-ча, Billie Jean is not my lover»! Ты знаешь, кто у нас главный фанат Майкла Джексона? Адель! Она мне в поезде рассказывала, что в детстве засматривала его клипы до дыр! У неё даже лунная походка получается — я видел! Вика невольно хмыкнула, представив Адель, скользящую по сцене лунной походкой. — Она тебе ещё расскажет, что спала с плакатом Майкла под подушкой, — добавил Лёха. — Я серьёзно! У неё в телефоне отдельный плейлист с Джексоном. Я случайно увидел, когда она музыку включала. Там всё — от «Thriller» до «Black or White». Она говорит, что Майкл — это легенда, и никто никогда не сможет его превзойти. — В этом я с ней согласна, — неожиданно для себя сказала Вика. — О! — Лёха поднял бровь. — Николаева соглашается с Шайбаковой! Запишите это в анналы истории! Может, вы ещё и споёте вместе? — Не начинай. — Ладно-ладно, молчу. — Лёха поднял руки в примирительном жесте. — Но идея с кавером — она реально крутая. Представь: последний концерт тура, все в зале такие: «Что?! Майкл?!» А мы — бах! И выдаём «Thriller» с басовой партией! К столику подошёл Саша, привлечённый шумом. Он плюхнулся в соседнее кресло и тут же включился в разговор. — О чём спорите? — Лёха хочет играть Майкла Джексона, — пояснила Вика. — О, я за! — оживился Саша, но тут же поймал многозначительный взгяд Вики на себе. — А что? Легенда. Король поп-музыки. — Вот! — Лёха торжествующе указал на Сашу. — Барабанщик меня поддерживает! Два против одного, Николаева! — Три, — неожиданно подал голос Серёга, отрываясь от телефона. — Я тоже за. Только не «Thriller». «Smooth Criminal». Там басовая партия — просто бомба. Вика, ты должна это сыграть. Вика устало покачала головой. Но, может быть, сыграть что-то неожиданное, что-то, чего никто не ждёт — это именно то, что им нужно? Может быть, это поможет ей продержаться этот последний концерт? — Я подумаю, — сказала она. — Ура! — Лёха хлопнул в ладоши. — Николаева согласилась думать! Прогресс! — Не обольщайся. Лёха уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент его взгляд упал на что-то за спиной Вики. Его лицо озарилось ещё более широкой улыбкой. — О! Костян! — заорал он. — Иди сюда! У нас тут творческое совещание! Костя, звукорежиссёр, неспешно подошёл к столику, держа в руках термос с чаем. — Чего орёшь? Весь отель разбудил. — Садись! Мы тут обсуждаем, как перевернуть мир. — Мир вы переворачиваете каждый концерт, — философски заметил Костя, присаживаясь. — Я бы предпочёл, чтобы в этот раз обошлось без драк и крови. Чисто для разнообразия. — Мы постараемся, — сухо сказала Вика. Костя посмотрел на неё поверх термоса, но ничего не добавил. Он работал с ними весь тур и уже научился различать, когда можно шутить, а когда лучше промолчать. Лёха тем временем продолжал развивать свою мысль: — Короче, слушайте! Есть ещё одна идея. Мы должны сыграть что-нибудь из русской попсы. Ну, знаете, такое, чтобы зал просто рухнул. — Например? — с подозрением спросил Саша. — Ну... — Лёха сделал драматическую паузу. — «Чуваки попадают в Дольче Габанна»! За столом повисла тишина. Серёга медленно поднял глаза от телефона. Саша перестал крутить палочку. Костя поперхнулся чаем. — Что? — хором спросили все. — Зверев! Сергей Зверев! — Лёха аж подпрыгнул на стуле от энтузиазма. — Песня «Дольче Габанна»! Это же гениально! Мы можем сделать рок-версию! Вы только представьте: тяжёлые гитары, бас, ударные — и тут Вика поёт: «Чуваки попадают в Дольче Габанна»! — Музыченко, — медленно произнёс Серёга, и его голос был полон того самого спокойствия, которое предвещает бурю, — ты точно вчера ничего не принимал? Может, таблетки какие-нибудь? Или грибы? — Да ну вас! — Лёха всплеснул руками. — Вы просто не шарите за мой свэг! Но вы вдумайтесь! Это же будет сенсация! Мы станем легендами! «Группа, которая сыграла Зверева на рок-концерте»! Об этом будут писать в учебниках! Саша, который до этого молчал, вдруг издал короткий смешок — тихий, но отчётливый. — А что, идея реально прикольная, — сказал он, пожимая плечами. — Я могу сделать ритм. Что-то среднее между диско и панк-роком. Будет неожиданно и драйвово. Зал, может, и правда взорвётся. — Вот! — Лёха торжествующе указал на Сашу обеими руками, словно тот только что выиграл золотую медаль. — Барабанщик опять меня поддерживает! Саша, ты мой единственный союзник в этом мире! Я тебя обожаю! Ты — луч света в тёмном царстве! Я поставлю тебе памятник! Или куплю пива! — Лучше пива, — сказал Саша. — Саша, — Серёга отложил телефон и посмотрел на барабанщика, — ты хоть понимаешь, что Лёха сейчас предложил играть песню Сергея Зверева? Зверева! Того самого, который красит волосы в розовый и ходит в стразах! — А что такого? — пожал плечами Саша. — Икона стиля. Да и песня весёлая. Может, нам не хватает именно этого? Веселья? Мы весь тур играем мрачные песни. Может, стоит немного... разрядить обстановку? Вика, которая всё это время молча слушала, вдруг неожиданно для себя улыбнулась. — Знаешь, Лёха, — сказала она, — это самая дурацкая идея из всех, что ты предлагал за весь тур. А ты предлагал много дурацких идей. Помнишь ту, с фейерверками на сцене? И ту, с дымовой машиной, которая чуть не устроила пожар? И ту, с блёстками, которые мы потом месяц вычёсывали из волос? — Это была отличная идея! — возмутился Лёха, ничуть не смутившись. — Просто Виктор Сергеич её не оценил! И пожарная сигнализация сработала случайно! И блёстки были красивые! — Мы чуть не спалили гримёрку, — напомнил Серёга. — И я до сих пор нахожу блёстки в своей одежде. — Это была случайность! И вообще, блёстки — это навсегда! Это как память о туре! Вика покачала головой, но улыбка не сходила с её губ. Это было странное ощущение — улыбаться после всего, что случилось ночью. Но именно сейчас, в этом дурацком разговоре, в этой нелепой компании, она чувствовала что-то похожее на... облегчение? Надежду? Жизнь? — Но в этой идее что-то есть, — закончила она. — Я подумаю над вашим Зверева. Но петь вы меня не заставите. Даже не просите. И не подкупайте, не шантажируйте. Петь будете вы с Серёгой. Это ваша расплата за все дурацкие идеи этого тура. Лёха просиял так, словно ему только что вручили «Грэмми». Он вскочил со стула и сделал победный круг вокруг стола, размахивая руками. — Услышать от тебя «я подумаю» — это уже победа! — заявил он. — Я считаю, мы движемся в правильном направлении! Ещё пара часов — и ты согласишься на розовые перья и стразы! — Не дождёшься, — отрезала Вика, но в её голосе уже не было прежней колючести. Костя, который к этому моменту справился с чаем, отставил термос и покачал головой: — Вы, ребята, удивительные. Полчаса назад сидели мрачнее тучи, а теперь обсуждаете Зверева. С вами не соскучишься. — Это всё Лёха, — сказал Серёга. — Он у нас штатный психотерапевт. Лечит смехом. — И очень дёшево! — добавил Лёха. — Всего пятьдесят рублей за сеанс! Кофе в автомате стоит дороже! Серёга что-то пробормотал под нос, перекрестился, хоть и был атеистом, и уже собирался что-то добавить — возможно, очередную колкость в адрес Лёхи, — но в этот момент стеклянные двери лобби с тихим шелестом разъехались. В холл ворвались двое. Первая — шатенка с рваным маллетом, тёмно-каштанового, почти шоколадного оттенка. Её волосы торчали во все стороны — после семи часов в поезде они напоминали взрыв на макаронной фабрике. Одета она была в мешковатую фланелевую рубашку поверх футболки с логотипом Билли Айлиш. Растянутые уши с кольцами, последствия долгого ношения тоннелей внушительного размера, серебряное кольцо в носу, несколько колец на татуированных пальцах. Кстати о татуировках.. их было неимоверное количество. Она была в бквально с головы до ног в татуировках. На плече висел рюкзак. Вся она — от взлохмаченной чёлки до грубых ботинок на толстой подошве — кричала о бунтарстве, свободе и полном пренебрежении к тому, что о ней подумают окружающие. Это была Виолетта Малышенко. Вторая — блондинка с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, из которого выбивались светлые пряди. Каре, которое она почти никогда не распускала. Выразительные черты лица. Карие глаза смотрели на мир с настороженным спокойствием, в них читался острый ум и скрытая ирония. Одета она была в чёрную oversize-толстовку с капюшоном, мешковатые карго-штаны и грубые ботинки. Никакой косметики — только бледная кожа и тени под глазами, говорившие о бессонной ночи в поезде. Тоннели в ушах — чуть меньше, чем у Виолетты, — и татуировки, видневшиеся на руках и шее, выдавали в ней человека, который не привык подчиняться правилам. Это была Кира Медведева. И если бы не Вилка, она бы сейчас сидела дома, в Москве, а не стояла посреди лобби нижегородского отеля с рюкзаком на плече. Они вошли стремительно, как входят люди, которые точно знают, куда направляются, — хотя на самом деле одна из них точно знала, а вторая просто подчинялась обстоятельствам. Вилка шагала первой, широко, уверенно, как будто этот отель принадлежал ей. Кира следовала за ней — более сдержанно, её походка была плавной и экономичной, но в глазах читался тот самый скрытый интерес, который она всегда прятала за маской невозмутимости. — Ну и зачем мы здесь? — спросила Кира, оглядывая холл с выражением лёгкого скептицизма. Её голос был низким, с хрипотцой. — Ты сказала, что мы едем «просто развеяться». Что будет «небольшое приключение». Про концерт речи не было. — Я соврала, — жизнерадостно ответила Вилка, поправляя рюкзак на плече. — Мы едем на концерт. «Мёртвая точка» и «Слабая доля». Последний концерт тура. Я не могла пропустить. И ты не могла. Поэтому ты здесь. — Я здесь, потому что ты купила билеты на поезд, не спросив меня, заявилась ко мне в три часа ночи, и сказала, что «у нас через четыре часа поезд», заставив меня собираться. Ты кричала: «Кира, вставай, мы едем в Нижний!». — И ты собралась, — Вилка подмигнула ей. — За пятнадцать минут. Это рекорд. — У меня не было выбора. Ты грозилась выбросить мою любимую кофту. — Я бы не выбросила! Я просто хотела тебя мотивировать! — Мотивировать — это когда предлагают бонус. А это — шантаж. — Шантаж — тоже мотивация! Очень эффективная, между прочим. Ты же здесь. Кира вздохнула, но в её вздохе не было настоящего раздражения. Скорее, привычная покорность судьбе — той судьбе, которую звали Виолетта Малышенко и которая имела привычку врываться в её жизнь с криком «мы едем в Нижний!». Вилка оглядела лобби, выискивая знакомые лица. Её взгляд скользнул по столику у панорамного окна, где Лёха отчаянно жестикулировал, чуть не задевая свисающий светильник, а Серёга что-то бормотал в ответ. По стойке ресепшена, где Илья и Паша всё ещё обсуждали с администратором завтрак. По углу, где сидел Костя с ноутбуком, философски попивая чай. А потом она увидела её. У окна, за столиком в противоположном конце зала, сидела Адель. Её кудри, влажные после душа, торчали во все стороны, и Вилка невольно улыбнулась — этот хаос на голове был таким знакомым, таким родным. Но что-то изменилось. Адель выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, а лицо, обычно живое и подвижное, сейчас казалось каким-то притихшим, словно на него наложили серый фильтр. Она сидела, обхватив чашку обеими руками, и смотрела куда-то в пространство перед собой — не на улицу, не на лобби, а куда-то внутрь себя. У Вилки сжалось сердце. Она знала этот взгляд. Так смотрят люди, которые слишком долго несли что-то тяжёлое. Люди, которые устали притворяться, что всё в порядке. — Вон она, — тихо сказала шатенка, и в её голосе не было обычного задора. Только тревога и желание быть рядом. Кира проследила за её взглядом и тоже увидела Адель. — Она выглядит уставшей. — Она и есть уставшая, — ответила Вилка. — Я поэтому и приехала. Она моя подруга, Кира. И ей сейчас хреново. Очень хреново. Я по глазам вижу. Блондинка ничего не ответила. Она просто чуть сжала лямку своего рюкзака и кивнула — коротко, сдержанно, но в этом кивке было больше поддержки, чем в сотне слов. Вилка набрала в грудь побольше воздуха — так, что рубашка натянулась на плечах, — и заорала на всё лобби, перекрывая и гул голосов, и звон посуды, и бормотание телевизора на ресепшене: — ША-А-А-АЙБА-КО-ВА-А-А!!! Голос разнёсся по холлу, отражаясь от кирпичных стен, от высокого потолка с открытыми балками, от стеклянных дверей. Эхо подхватило крик и понесло его дальше — вверх по лестнице, в коридоры, в номера. Эффект был мгновенным. Сидевший за стойкой администратор вздрогнул так сильно, что едва не уронил кружку с чаем — она покачнулась, и горячая жидкость плеснула через край, залив стойку. Он принялся судорожно вытирать лужу салфеткой, бормоча что-то себе под нос. Лёха, который как раз подносил ко рту стакан с водой, поперхнулся и закашлялся — вода брызнула во все стороны, попала на скатерть, на его футболку, на Серёгу, который сидел рядом. Серёга от неожиданности уронил телефон, и тот с глухим стуком упал на ковёр, экраном вниз. — Чёрт! — выругался Серёга, наклоняясь за телефоном. — Лёха, ты можешь хоть раз... Но Лёха уже не слушал — он вытирал рот рукавом и ошарашенно смотрел на источник шума. Саша выронил барабанную палочку, и она покатилась по мраморному полу, подпрыгивая на стыках плит, и закатилась под соседний столик. Илья и Паша, стоявшие у стойки ресепшена, одновременно обернулись, выпучив глаза. Костя, сидевший в углу с ноутбуком, поднял голову, оглядел происходящее, хмыкнул и вернулся к работе. Он был слишком опытен, чтобы удивляться чему-либо в этом туре. Даже Вика, до этого безучастно смотревшая в окно, резко повернула голову. Её янтарные глаза расширились — в них мелькнуло узнавание, смешанное с удивлением. Она где-то уже видела эту девушку. На фотографиях. В соцсетях. Адель вздрогнула всем телом, как от удара током. Чашка в её руках покачнулась, кофе плеснул через край, обжигая пальцы, но она даже не заметила. Она подняла глаза — и замерла. На секунду её лицо застыло в полном недоумении. Этого не могло быть. Вилка была в Москве. Она не могла быть здесь, в Нижнем Новгороде, в лобби отеля, в одиннадцать утра. Это какая-то ошибка. Мираж, галлюцинация от недосыпа. А потом её губы дрогнули. Расплылись в улыбке — сначала неуверенной, робкой, словно она боялась, что видение исчезнет, стоит ей моргнуть. А потом улыбка стала шире — радостнее, ярче, освещая всё лицо, разгоняя тени под глазами. — Вилка?! — голос Адель сорвался, прозвучав то ли смехом, то ли всхлипом. Она вскочила со стула, едва не опрокинув чашку с кофе, и та опасно покачнулась на краю стола. — Ты что здесь делаешь? — Приехала на концерт! — Вилка, не сбавляя шага, пересекла лобби широкими, решительными шагами. Её ботинки гулко стучали по мраморному полу. Рюкзак подпрыгивал на плече, карабин на джинсах позвякивал, маллет развевался. Она лавировала между столиками и креслами, обходила чужие рюкзаки и сумки, но её взгляд был прикован к Адель. — Ты же не думала, что я пропущу последний концерт тура? Серьёзно? Ты меня за кого держишь? Она подлетела к Адель, и не давая той опомниться, сграбастала её в объятия. Это было медвежье, сокрушительное, отчаянное объятие, в которое Вилка вложила всё: всю тревогу, все бессонные ночи, когда она читала новости о туре, всё желание быть рядом. Её рубашка пахла поездом, табаком, и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что всегда ассоциировалось у Адель с домом. Весь воздух разом вышел из лёгких. Адель, которая, наверное, сейчас задохнётся, тут же обняла её в ответ, уткнувшись лицом в плечо. Она чувствовала, как бьётся сердце подруги — быстро, взволнованно, — и это биение успокаивало. — Я взяла билеты ещё месяц назад! — продолжала Вилка, не разжимая объятий. Её голос звучал приглушённо, потому что её лицо было зарыто в кудри Адель. — Следила за туром, читала все новости, все посты в соцсетях. Каждое утро начинала с проверки — «как там наши?». Я знала, что вам тяжело. Она чуть отстранилась, чтобы заглянуть Адель в лицо, но рук не разжала. — И я решила: нет. Я должна быть там. На последнем концерте. Должна поддержать тебя. Потому что ты моя подруга. Адель смотрела на неё — на татуированное лицо, на её зелёные глаза, которые сейчас блестели, на её взлохмаченный маллет, на кольцо в носу, которое чуть съехало набок,— и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Ты... — её голос сорвался. Она попыталась снова, но слова застревали в горле. — Ты специально приехала из Москвы? На поезде? Семь часов? Ради меня? — А что такого? — Вилка пожала плечами, словно это была сущая мелочь. — Я бы и на перекладных приехала, если бы понадобилось. Пешком бы дошла. Автостопом. На велосипеде. Ты моя подруга, Шайбакова. Я тебя не брошу. Адель всхлипнула. Закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться, пытаясь сдержать слёзы, которые уже текли — беззвучные, горячие, неостановимые. Они просачивались сквозь пальцы, капая на футболку. — Ты невозможная, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты просто невозможная. — А то! — гордо сказала Вилка, но её собственные глаза тоже подозрительно блестели. Она шмыгнула носом. — И Киру с собой притащила! Она отпустила плечи Адель и отступила на полшага, широким жестом указывая на свою спутницу, словно представляла её публике. — Притащила — это правильное слово, — раздался за её спиной спокойный, чуть ироничный голос. Блондинка подошла к столику. Она двигалась не спеша, с той самой невозмутимостью, которая была её визитной карточкой, но когда она встретилась взглядом с Адель, в её карих глазах мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое — искра сочувствия, понимания, поддержки. — Привет, Адель, — сказала она. — Рада тебя видеть. Правда. Несмотря на обстоятельства моего здесь появления. — Кира! — Адель, всё ещё вытирая слёзы, повернулась к ней и улыбнулась. — И ты здесь! А я то думала, тебя из дома не вытащить даже под дулом пистолета! Как она тебя уговорила? Что она тебе пообещала? — Она меня не уговаривала, — сухо ответила Кира, бросив красноречивый взгляд на Вилку. — Она ворвалась ко мне в квартиру в три часа ночи, включила весь свет — абсолютно весь, даже в ванной, — и начала кидать мои вещи в рюкзак с криком: «Мы едем в Нижний! У нас поезд через четыре часа! Собирайся!» Я даже не успела толком проснуться. Я думала, это сон. Кошмар. Но это была Вилка. — И ты всё равно поехала, — заметила Адель, вытирая последние слёзы. — У меня не было выбора. Она мне угрожала — Да успокойся, не выбросила бы я твою кофту! — запротестовала Вилка. — Я бы просто спрятала её! До окончания концерта! Чтобы ты не отвлекалась на свои тряпки! И вообще, на ней олени осуждающие, они смотрят на меня с укором. — Сама ты тряпка, — возразила Кира. — И олени не осуждающие. И вообще, это антиквариат. Мне её бабушка подарила. — Бабушка подарила тебе кофту с осуждающими оленями? Серьёзно? Что она хотела этим сказать? — Что я должна одеваться теплее. — А мне кажется, это послание. «Кира, одевайся теплее и не водись с такими, как Виолетта». Я чувствую это. — Ты параноик. — Я реалист. — Ты невозможна. — Ты это уже говорила. Раз десять за утро. Придумай что-нибудь новенькое. — Спорить с тобой в три часа ночи было бесполезно. Поэтому я поехала. — Потому что ты меня любишь, — Вилка подмигнула ей. — Признай это. Просто скажи: «Вилка, я тебя люблю, и именно поэтому я здесь, в Нижнем Новгороде, а не в своей уютной постели». Кира не ответила, но её щёки — о боги, её щёки, всегда такие бледные, почти фарфоровые, — чуть порозовели. Это было едва заметно — лёгкий оттенок, как размытая акварель, — но Вилка заметила. Она всегда замечала такие вещи. Её улыбка стала ещё шире, а в зелёных глазах заплясали искорки торжества. — Вот видишь! — она повернулась к Адель. — Даже Кира, которая ненавидит спонтанные поездки, ранние подъёмы и шумные компании, здесь! Потому что она хороший друг. И потому что я умею убеждать. — Ты умеешь шантажировать, — поправила Кира. — Шантаж — это высшая форма убеждения. Лёха, который к этому моменту справился с кашлем и вытер пролитую воду салфеткой, подошёл ближе и с интересом уставился на новых посетительниц. Его глаза горели любопытством — он обожал новых людей, особенно таких колоритных. — О! Новые лица! — воскликнул он, широко улыбаясь и разводя руками, словно приветствуя дорогих гостей. — Я Вилка, — представилась Виолетта, помахав рукой с кольцами на пальцах. Кольца звякнули, поймав свет. — А это Кирочка. Она просто за компанию. — Я заложница, — поправила Кира ровным, бесцветным голосом. — Приятно познакомиться. Надеюсь, концерт стоит того, чтобы просыпаться в три ночи. — Лёха! — он театрально поклонился, чуть не задев головой свисающий светильник на длинном чёрном шнуре. — Приятно познакомиться с друзьями Шайбаковой! Любой друг Адель — мой друг, даже если вы приехали неожиданно и чуть не довели меня до сердечного приступа своим криком! — Я не кричала, — возразила Вилка. — Я просто громко поздоровалась. — Это было не «громко поздоровалась», это был глас архангела! — Лёха прижал руку к сердцу. — Я думал, стёкла вылетят! — Значит, слабые стёкла. И слабое сердце. Надо больше тренироваться. Лёха расхохотался — громко, от души, — и хлопнул себя по колену. — А ты мне нравишься! — заявил он. — Давно не встречал человека, который может поставить меня на место одной фразой! Вилка улыбнулась. Лёха, воодушевлённый, продолжал: — А это Серёга — серьёзный чувак. Как царевна Несмеяна, только с гитарой. — Я не царевна, — буркнул Серёга, не отрываясь от телефона. — Саша — барабанщик. Вон, видите, у него палочка в руках? Он с ней даже спит, по-моему. Я однажды зашёл к нему в номер ночью, а он лежит в кровати и крутит палочку. Во сне! — Я не спал, — уточнил Саша. — Я медитировал. — С палочкой? — Это часть ритуала. — Илья и Паша — гитаристы, они вечно спорят о чём-то музыкальном. Даже сейчас, видите, они стоят у стойки и спорят. О чём вы там спорите? — О том, какой строй лучше, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Стандартный, — сказал Паша. — Drop D. — Стандартный! — Drop D даёт больше глубины! — Ты просто не умеешь играть в стандартном! — Вот видите! — Лёха указал на них. Костя, сидевший в углу, поднял термос в приветственном жесте. — А это Костя — звукорежиссёр. Самый умный из нас, потому что он не лезет в наши драмы. — А вон там, у окна, сидит Вика Николаева — мрачная, как грозовая туча, но мы её всё равно любим. Она у нас главная по басу и по загадочности. Вика, услышав своё имя, подняла голову и коротко кивнула. Её взгляд скользнул по девушкам, и в нём не было ни враждебности, ни особого интереса. Только усталое спокойствие человека, который привык, что вокруг него постоянно происходит какой-то хаос, и уже научился не реагировать. Но когда её взгляд встретился со взглядом Вилки, что-то изменилось. Вилка не отводила глаз. Она смотрела на Вику прямо, открыто, без страха и без вызова — просто смотрела. И Вика, которая привыкла, что люди обычно отводят глаза под её холодным взглядом, неожиданно почувствовала... уважение? Любопытство? Что-то, что заставило её задержать взгляд чуть дольше обычного. — О, та самая Николаева, — Виолетта первая нарушила молчание. Она не сделала шага вперёд, не стала вторгаться в личное пространство — просто стояла и смотрела. — Я столько о вас слышала. И о шипе «Видель». Фанаты пишут, что у вас там драма. Но я не верю всему, что пишут. Я предпочитаю узнавать из первых уст. В лобби повисла напряжённая тишина. — А тебе не кажется, что это немного... личное? — Вика прищурилась. — Кажется, — легко согласилась Вилка, ничуть не смутившись. Её голос оставался таким же спокойным и дружелюбным. — Но я же не спрашиваю подробности. Я просто говорю, что в курсе. И что я на вашей стороне. Обеих. И все фанаты — тоже. Вы, наверное, не читаете комменты? А зря. Там столько любви, что можно утонуть. Вика молчала — целую вечность, сжатую в несколько секунд. Все в лобби затаили дыхание. Адель смотрела на неё, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Кира чуть подалась вперёд, готовая вмешаться, если потребуется. Лёха, казалось, забыл, как дышать. А потом Вика неожиданно хмыкнула — не зло, скорее, с чем-то похожим на уважение. Это был короткий, сухой звук, но он разрядил напряжение, как удар грома. — Ты прямолинейная, — сказала она, констатируя факт, без холода или угрозы в голосе. — Мой главный недостаток, — гордо ответила Вилка. — Или достоинство. Смотря с какой стороны посмотреть. — С моей — достоинство, — неожиданно подала голос Кира. Она стояла чуть позади Вилки, скрестив руки на груди, и её лицо оставалось невозмутимым. — Потому что если бы она не была прямолинейной, она бы не ворвалась ко мне в три часа ночи, и я бы сейчас спокойно спала дома. Но я бы пропустила всё веселье. А веселье, судя по всему, только начинается. — Какое веселье? — тут же встрял Лёха, радуясь, что напряжение спало. — Поезд, недосып, кофе из автомата? Это разве веселье? — И концерт! — Вилка ткнула пальцем в сторону панорамного окна, за которым, в трёх минутах ходьбы, виднелась стеклянная крыша Milo Concert Hall. — Вечером будет круто! Она повернулась к Адель, и её глаза загорелись: — Адель, ты же сыграешь что-нибудь особенное? У тебя есть новая песня? Та, про которую ты писала мне в сообщениях? «Я написала песню в поезде, но не думаю, что буду играть её на концерте» — помнишь? Адель кивнула. Её голос был хриплым, но твёрдым. — Есть. Но я не знаю, стоит ли.. — Конечно, стоит! — перебила её Вилка, всплеснув руками так энергично, что одно из её колец звякнуло о другое, издав мелодичный звук. — Это же последний концерт! Когда ещё, если не сейчас? Если не сегодня, то когда? — Вилка права, — неожиданно поддержала её Кира. Она повернулась к Адель, и её голос, обычно такой сдержанный, смягчился. — Последний концерт — это не время для сомнений. Если ты написала что-то, что считаешь важным, — сыграй. Даже если страшно. Особенно если страшно! Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть всю жизнь. Адель посмотрела на Киру, потом на Вилку, потом — на мгновение — на Вику, которая сидела у окна, делая вид, что не слушает. Но Адель знала, что она слушает. Что каждое слово долетает до неё. — Я подумаю, — сказала она наконец. Вилка просияла так, словно ей только что вручили «Оскар». — Вот и отлично! — она хлопнула в ладоши. — А теперь — давайте знакомиться поближе! Я хочу знать всё про эту группу! Расскажите самую смешную историю из тура! Что-нибудь эпичное! Что-нибудь, от чего я упаду со стула! Лёха, который никогда не упускал возможности оказаться в центре внимания, тут же оживился. Его глаза загорелись. — О, у меня таких историй — вагон и маленькая тележка! — он придвинул стул и сел напротив Вилки, как заправский сказитель. — Вот, например, история про то, как Серёга упал в оркестровую яму в Питере... — Я не падал! — возмутился Серёга, поднимая наконец телефон с пола. — Я эффектно спускался! Это был осознанный художественный перформанс! — Ты лежал на спине и дрыгал ногами, как перевёрнутый жук! А потом сказал: «Я проверял акустику»! — Это был позор, — резюмировал Саша. — Но видео набрало много просмотров. Так что позор окупился. Малышенко громко расхохоталась. Её смех разнёсся по лобби, отражаясь от кирпичных стен, стеклянных дверей, высокого потолка. Это был смех человека, который умеет радоваться жизни — громко, без стеснения, без оглядки на окружающих. Кира, стоявшая рядом с ней, смотрела на неё с тем самым выражением, которое появлялось у неё всегда, когда Вилка смеялась. Смесь нежности, лёгкого раздражения и чего-то ещё — чего-то глубокого, что она тщательно скрывала за маской, но что всё равно прорывалось в такие моменты. Её губы чуть дрогнули — почти улыбка, почти признание. — Вы удивительные, — сказала Кира, качая головой. — Серьёзно. Я думала, что у рок-музыкантов всё мрачно и депрессивно. Чёрная одежда, трагические лица, разговоры о смерти. А у вас тут... цирк. Настоящий цирк. С клоунами и акробатами. — Это наш фирменный стиль! — гордо заявил Лёха. — Мрачный рок и цирк одновременно! Кстати, на концерте мы будем играть песню Зверева, прикиньте? Виолетта прыснула. Она чуть не подавилась, глоток Red Bull грозился политься через нос, но она сдержала эти порывы. — Мы с Кирой слушали его в поезде! Всю дорогу! — Кира слушала Зверева? — удивилась Адель, переводя взгляд на блондинку. — Добровольно? — Меня заставили, — ответила Кира, и её щёки снова чуть порозовели. — Вилка включила на повторе и сказала, что это «культурное обогащение». Я пыталась сопротивляться. Я надела наушники. Она их сняла. Я отвернулась к окну. Она повернула моё лицо обратно. В поезде некуда бежать. Пришлось смириться. — И теперь ты знаешь текст? — спросил Лёха с надеждой. — К сожалению, да. Я запомнила это на всю жизнь. Лёха прижал руки к груди, и его глаза подозрительно заблестели. — Это... это самый трогательный момент в моей жизни, — сказал он дрожащим голосом. — Я думал, что одинок в своей любви к Звереву. А тут — вы. Две родственные души. Я сейчас заплачу. — Не плачь, — Вилка хлопнула его по плечу. — Лучше давай сделаем рок-версию! — Я так и предлагал им! — трагически воскликнул Лёха. — Мне сказали, что это безумие! И что мне надо изолироваться от общества. — Безумие — это то, что нам нужно! — Вилка ткнула пальцем в потолок. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанское! — Кира! — Лёха повернулся к блондинке. — Ты слышала? Она говорит моими словами! Это судьба! Я знал, что встречу родственную душу. — Это два сумасшедших человека нашли друг друга, — поправила Кира. — Явление редкое, но опасное для окружающих. — Я её сейчас убью, — сообщила Вилка в пространство, но её голос звучал скорее тепло, чем угрожающе. — Но ты мне ещё нужна, иначе кто ещё будет слушать со мной Зверева в три часа ночи? — Надеюсь, никто. Одного раза было достаточно. У меня травма. — Тогда почему ты улыбаешься прямо сейчас? — Это нервное. Адель наблюдала за ними и улыбалась. В этой перепалке было что-то знакомое — что-то, что она сама переживала с Викой в начале тура. Те же искры. Та же химия. Та же нежность, спрятанная за колкостями и подколами. И она подумала: «У них всё получится. Может быть, не сразу. Может быть, не сегодня. Но получится. Я вижу это». А потом она перевела взгляд на Вику. Та сидела у окна, всё так же молча, но теперь она не смотрела на улицу. Она смотрела на Адель. Их взгляды встретились — на секунду, не больше, — но этого хватило, чтобы воздух между ними стал плотным, как вода. В янтарных глазах Вики больше не было той ледяной отстранённости, что пугала Адель последние недели. Там было что-то другое. Что-то, похожее на надежду. Что-то, похожее на вопрос. Что-то, похожее на «может быть». Адель почувствовала, как сердце пропускает удар. Вика отвела глаза первой, уставившись в свою чашку. Но уголки её губ дрогнули — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Микродвижение, которое заметил бы только тот, кто смотрел на неё так же внимательно, как Адель. И Адель заметила. — Ладно, — сказала Вилка, поднимаясь и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Её рюкзак, до этого валявшийся у ног, снова оказался на плече. — Мы пойдём, разберём вещи. А то я уже чувствую себя бомжом с этим рюкзаком. Адель, мы же увидимся перед концертом? — Обязательно, — кивнула Адель, всё ещё глядя на Вику. — Заходите в номер. Я буду там. — Зайдём! — Вилка подхватила рюкзак, поправила лямки и направилась к лифтам. — Кира, ты идёшь? Или останешься тут, будешь слушать Зверева с Лёхой? — Иду, — Кира поправила лямку своего рюкзака и уже собиралась последовать за Вилкой, но на секунду задержалась. Она повернулась к Адель. Посмотрела на неё — долгим, внимательным взглядом, тем самым, которым она обычно смотрела на людей, когда хотела понять, что у них на душе. Потом перевела взгляд на Вику, сидевшую у окна. И тихо сказала — так, чтобы слышала только Адель: — Она правда верит в вас. Вилка. В вас обеих. Она хочет, чтобы у вас всё получилось. Кира помолчала, подбирая слова, и добавила: — Я просто... в общем, я тоже хочу. Не теряйте друг друга. Адель посмотрела на неё, и почувствовала неожиданный прилив благодарности. Такой сильный, что к горлу снова подкатил комок. — Спасибо, — сказала она. — Правда. Спасибо вам обеим. За то, что приехали. За то, что верите. За всё. Кира сдержанно кивнула. Но в её карих глазах мелькнуло что-то тёплое. Что-то, что она редко показывала посторонним. — Не за что, — ответила она. — Мы же друзья. Медведева повернулась и пошла следом за Вилкой, которая уже стояла у лифта и нетерпеливо нажимала на кнопку, пританцовывая на месте от нетерпения. — Ки-и-ира! — донеслось через весь лобби. — Ты чего застряла?! Ты обещала мне чебуреки, помнишь? Лучшие в Нижнем! Те самые, про которые ты рассказывала! — Я не обещала, — ответила Кира, подходя. — Я сказала, что знаю место. Это разные вещи. — Вот и пойдём! И не вздумай меня обмануть — я проверю! Если они окажутся невкусными, я заставлю тебя слушать Гречку! Три часа! На повторе! Весь альбом! — Это жестоко. — А ты не обманывай! Тогда и наказания не будет! — Я не обманываю. Чебуреки действительно хорошие. Но Гречку я слушать не буду. — Посмотрим. Никогда не говори «никогда». Двери лифта тихо закрылись, отрезая их голоса. В лобби снова стало тихо — настолько тихо, что было слышно, как на ресепшене администратор перелистывает страницу журнала, а где-то наверху, в ресторане, гремит посуда. Лёха, всё ещё стоявший у столика, проводил их взглядом и присвистнул. — Ну и девушки, — сказал он с глубоким уважением. — Особенно Вилка. Она прям как ураган. Ворвалась, всё перевернула, наобещала Зверева, заставила Киру слушать Гречку — и исчезла. Я впечатлён. Я думал, что я — главный источник хаоса в этой группе, но она даст мне сто очков вперёд. — Вилка всегда так, — улыбнулась Адель. — Она как стихийное бедствие. Но в хорошем смысле. — А вторая? — Лёха повернулся к ней. — Кира? Она такая... спокойная. Невозмутимая, как скала, блин. — Скала, — кивнула Адель. — Но, поверь мне, под этой скалой — вулкан. Просто она его хорошо прячет. — Вот же ж... гора Эверест, нахер, — отвернулся Лёха. — Я знаю этот тип людей! —он поднял палец вверх. — Тихие, спокойные, сдержанные — а потом бах! — и выясняется, что они круче всех. Как Вика, например. Она тоже тихая и мрачная, а внутри — огонь. Просто она его никому не показывает. Вика, услышав своё имя, подняла голову и одарила Лёху взглядом, который мог бы заморозить Волгу. Если бы взгляды могли убивать, Лёха бы уже лежал на полу. — Что ты сказал? — Ничего! — Лёха поднял руки в капитулирующем жесте, отступая на шаг. — Я вообще молчу! Я нем как рыба! — Ну прям карась, — вставил Серёга, не отрываясь от телефона. — Который орёт на всё лобби. — Это была не я! Это Вилка орала! — Ты орёшь постоянно, — уточнил Саша. — Это часть моего обаяния! Адель улыбнулась, глядя на эту перепалку. А потом снова посмотрела на Вику. Та сидела у окна, всё так же молча, но теперь в её позе что-то изменилось. Она больше не казалась отстранённой. Шайбакова встала и медленно подошла к её столику, останавливаясь в паре шагов. — Можно? — спросила она, указывая на свободный стул напротив. Вика подняла голову. Их взгляды встретились. В янтарных глазах больше не было холода. Секунда. Две. Три. Вечность, сжатая в мгновение. А потом Вика кивнула — коротко, почти незаметно, но Адель заметила. Она заметила всё: и движение подбородка, и дрогнувшие ресницы, и то, как пальцы Вики чуть крепче сжали чашку с остывшим кофе. — Можно, — сказала она. И это слово прозвучало как приглашение. Как открытая дверь. Как начало. Адель села. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что сказать. Все слова, которые она репетировала в голове по ночам, все фразы, которые она прокручивала снова и снова, лёжа без сна в гостиничных номерах, — всё это казалось сейчас глупым. Поэтому она просто сказала то, что чувствовала. То, что было правдой: — Я скучала. Казалось бы, простая фраза, но в ней читалось всё: бессонные ночи, невысказанные слова и несделанные шаги. Вика долго молчала, глядя в свою пустую чашку. Адель уже начала думать, что она не ответит, а просто встанет и уйдёт, как делала это всегда. — Я тоже, — сказала она, смотря в карие глаза напротив. И это было началом. Наверное.

***

Номер встретил Адель привычным полумраком. Она не стала задёргивать шторы до конца. В комнате царил тот самый творческий хаос, который был её визитной карточкой. На письменном столе, сдвинутом к окну, валялись мятые листы с текстами — некоторые были исписаны её неразборчивым, летящим почерком, некоторые перечёркнуты жирными линиями. Рядом стояла бордовая электрогитара, прислонённая к спинке стула. На кровати валялись всё подряд, вещи, которые она перебирала, пытаясь решить, что надеть на саундчек. Но сейчас её мысли были заняты не одеждой. Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги и пристроив гитару на коленях. Пальцы лениво перебирали струны, извлекая тихий, задумчивый мотив. За окном шумел Нижний Новгород. Улица Родионова, залитая полуденным солнцем, жила своей жизнью: спешили прохожие, гудели машины, где-то вдалеке звенел трамвай. Адель смотрела на этот город, но думала не о нём. Она думала о Вике. О том, как они сидели в лобби, разделённые расстоянием в полшага, и как Вика сказала «я тоже». Всего два слова, но они значили больше, чем сотня признаний. В дверь постучали. Три быстрых, нетерпеливых удара. — Шайбакова! Открывай! Адель не успела ответить — дверь распахнулась с таким грохотом, что она вздрогнула и чуть не выронила гитару. Её пальцы, перебиравшие струны, замерли на полуслове, а потом она рассмеялась, узнав ворвавшуюся фигуру. Стучать было не в правилах Виолетты Малышенко. Стучать — это для слабаков, для тех, кто ждёт разрешения. Вилка не ждала. — Мы пришли! — объявила шатенка, переступая порог с видом победительницы, завоевавшей вражескую крепость. Вилка выглядела так, будто только что сошла с обложки панк-журнала — если бы панк-журналы существовали в природе. Её рваный маллет, всё ещё влажный после того, как она умылась в номере, торчал во все стороны ещё более хаотично, чем утром, создавая на голове нечто среднее между художественным беспорядком и взрывом на макаронной фабрике. На ней была та же мешковатая фланелевая рубашка, но теперь она была расстёгнута, открывая футболку с логотипом Билли Айлиш. Джинсы с потёртостями и парой художественных дыр на коленях болтались на бёдрах, и на них позвякивал карабин, прицепленный к шлёвке. Серебряное кольцо в носу, несколько колец на пальцах. Но главное, что бросалось в глаза, — это татуировки. Их было много. Очень много. Маленькая молния под глазом. Чёрная надпись, которую было сложно разобрать из-за шрифта, на правой щеке. Две надписи красного цвета: одна над бровью, другая на линии подбородка, создающие асимметричный, дерзкий узор. Извилистая молния у виска, длинная, уходящая к скуле. В центре, между бровями, красовался аккуратный полумесяц — тонкий, как лезвие, он казался почти светящимся на фоне бледной кожи. На шее — татуировка в стиле гранжа, напоминающая вилку. Руки, ноги, спина — везде. Проще было сказать, где у Малышенко нет татуировок. Даже на жопе у неё была татуировкой, которой она особенно гордилась. Она скинула рюкзак прямо посреди комнаты, и тот с глухим стуком упал на пол, едва не задев горшок с фикусом, стоявший в углу. Один ботинок улетел под стул — тот самый, с высокой шнуровкой и металлическими люверсами, — второй остался валяться у двери, и Вилка, оставшись в одном носке, даже не заметила этого. — Чебуреки оказались вкусными! Кира не соврала! Я говорил тебе — она знает места! Кира вошла следом. Её появление было полной противоположностью Вилкиному — она не врывалась, не шумела, не разбрасывала вещи. Она аккуратно переступила порог, прикрыла за собой дверь, поправила лямку рюкзака и оглядела номер. Если Вилка была воплощением хаоса, то Кира была воплощением порядка — но порядка особого, бунтарского. Её светлые, почти платиновые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались пряди, спадая на лицо. Каре, которое она почти никогда не распускала, обрамляло острые скулы. Карие глаза смотрели на мир с настороженным спокойствием — в них читался острый ум, скрытая ирония и что-то ещё, что она тщательно прятала от посторонних. Чёрная oversize-толстовка с капюшоном скрывала фигуру, мешковатые карго-штаны с накладными карманами и грубые ботинки на толстой подошве завершали образ. Никакой косметики — только бледная кожа и лёгкие тени под глазами, говорившие о бессонной ночи в поезде. У неё тоже были тоннели в ушах — чуть меньше, чем у Вилки, но всё равно заметные. Колечко в носу — серебряное, простое, без излишеств. Татуировки — не такое количество, как у Вилки, но тоже имелись: на запястьях, на шее, уходящие под ворот толстовки. И сплит языка — раздвоенный, как у змеи. Кира редко показывала его, но те, кто знал, всегда ждали момента, когда она заговорит или улыбнётся достаточно широко, чтобы его увидеть. В руках она держала бумажный пакет с чебуреками — тот самый, из которого доносился густой, пряный аромат жареного теста и мяса, смешанный с запахом лука, специй и чего-то ещё — может быть, укропа, может быть, кинзы. Аромат заполнил комнату, перебивая даже запах кофе и пыли. Она поставила пакет на столик, рядом с разбросанными нотами — осторожно, чтобы не запачкать бумаги, — и аккуратно поправила выбившуюся из пучка светлую прядь. — И теперь ей плохо, — уточнила Кира, кивая в сторону Вилки. Её голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая, едва уловимая ирония. — Она съела три штуки. А потом сказала, что это «разминка». Дай боже, чтобы её не вывернуло на концерте. — Не ссы, Медведева! — отмахнулась шатенка, икая и прижимая руку к животу. Она сделала несколько шагов к кровати и рухнула на неё, раскинув руки. Пружины жалобно скрипнули. — У меня всё под контролем. Адель рассмеялась. Она поставила гитару на подставку — аккуратно, чтобы не задеть струны, — и спрыгнула с подоконника. Её босые ноги коснулись прохладного ковролина, и она на мгновение замерла, наслаждаясь этим ощущением, а потом подошла к подругам, всё ещё сияя улыбкой. На ней была свободная чёрная майка, открывающая татуированные руки. Линии и узоры вились по её предплечьям, достигая локтей. Её кудри уже почти высохли и теперь вились ещё более хаотично, создавая тот самый творческий беспорядок, который так шёл ей. Несколько прядей падали на лоб, и она то и дело сдувала их с глаз. — Вы невозможны, — сказала она, всё ещё смеясь. — Обе. Абсолютно невозможны. Я вас обожаю. — Я знаю, — гордо ответила Вилка. — Все меня обожают. — Я не обожаю, — заметила Кира. — Я терплю. — Ой, да ты просто не умеешь выражать свои чувства. — Умею. Просто не хочу. — Вот! — Виолетта повернулась к Адель, указывая на Киру обеими руками, как на главное доказательство своей правоты. — Видишь? Она признаётся, что умеет, но не хочет! Это значит, что она сознательно меня мучает. — Я тебя не мучаю, — Кира наконец села на край кровати, поправив толстовку. — Я просто... не поощряю. — А я хочу, чтобы меня поощряли! — За что? За то, что ты съела мой чебурек? — Это был не твой чебурек! Это был наш чебурек! Мы его делили! — Мы его не делили. Я его заказала. Ты заказала свои. Ты съела свои. Потом ты съела мой. Это не дележка. Это грабёж. Адель, наблюдавшая за этой перепалкой с выражением искреннего веселья на лице, взяла со столика пакет и заглянула внутрь. Там оставалось ещё два чебурека — видимо, Кира предусмотрительно купила с запасом. Аромат был всё ещё сильным, и он заполнил комнату, смешиваясь с запахом пыли, табака, кофе и старого дерева, из которого была сделана мебель. — Ладно, мир, — сказала она, вытаскивая один чебурек и протягивая его Кире. — Держи. Это твой. Вилка больше не прикоснётся к нему. Я прослежу. — Я и не собиралась! — возмутилась Виолетта, скрестив руки на груди. — Я вообще наелась. Мне плохо. Я сейчас лопну. — Я надеюсь, не на концерте, — заметила Кира, принимая чебурек. — Потому что я не буду убирать. — Ну нет, я же не настолько.. И вообще! Панки блюют на концертах — это часть культуры. Это рок-н-ролл. Это... это... икота, — шатенка икнула и прижала руку ко рту. — Ой. — Вот видишь, — Кира откусила кусок чебурека и прожевала его с невозмутимым видом. — Карма. Теперь страдай. — Фу, какая ты не культурная. Адель смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Эти двое — такие разные и такие близкие — были её якорем. Её напоминанием о том, что в мире есть не только ссоры и непонимание. Есть ещё дружба, смех и чебуреки, которые можно делить на троих. Она села в кресло у окна, поджав под себя ноги, и взяла гитару — просто чтобы занять руки. Пальцы привычно легли на гриф, но играть она не стала. Просто сидела, держа инструмент, и смотрела на подруг. Виолетта, всё ещё икая, откинулась на подушки и уставилась в потолок. Её маллет разметался по белоснежной наволочке, и в тусклом свете из окна её татуировки казались почти чёрными. Кира сидела на краю кровати, подобрав под себя одну ногу, и методично доедала чебурек, стряхивая крошки в пакет. — О чём задумалась? — спросила вдруг Вилка, не поворачивая головы. — О концерте, — ответила Адель. — Врёшь. О Николаевой. Когда ты думаешь о ней, у тебя глаза становятся вот такими, — она пальцами оттянула веки, изображая томный взгляд. — Ты слишком наблюдательная. — Это просто ты слишком очевидная. Ты смотришь на неё так, как Кира смотрит на чебуреки. Виолетта посмотрела в сторону Медведевой, лишь на мгновение, потом опять перевела взгляд на Адель. И в этом вгляде читалась серьезность, что было непривычно для её манеры общения, такое происходило крайне редко. Она подалась вперёд, уперев локти в колени, и посмотрела на подругу. — Слушай, Шайбакова, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Я тебя знаю сто лет. Ты самая смелая из всех, кого я встречала. Ты выходила на сцену перед тысячами людей. Ты писала песни, от которых плакали взрослые мужики. Ты можешь всё. И ты справишься. Слышишь? — Слышу, — Адель улыбнулась, и её пальцы, лежавшие на гитаре, чуть дрогнули. — Спасибо. — И ещё, — Вилка подняла палец вверх. — На концерте не вздумай сдерживаться. Выложись на полную. Потому что это последний концерт, и он должен быть легендарным. Живи мгновением, здесь и сейчас, поняла? — Я подумаю, — сказала Адель. — «Я подумаю», — передразнила её Вилка. — Николаева тоже сказала «я подумаю», когда Лёха предложил играть Зверева. И что? Она согласилась! Так что давай, Шайбакова, не отставай. — Я не отстаю. Просто... нужно время. — Время? — Вилка всплеснула руками, и её кольца звякнули. — У тебя его нет! Концерт через несколько часов. Лови момент. Carpe diem! Или как там говорят? — Carpe diem, — подтвердила Кира. — Вот! Лови момент. Лови Николаеву! Лови всё, что движется! Шайбакова рассмеялась, и этот смех был лёгким, свободным — таким, каким она смеялась до тура, до всех этих драм и ссор. Ей вдруг стало легко. С этими двумя — с безумной Вилкой и невозмутимой Кирой — всё казалось проще. Все страхи отступали. Все сомнения таяли. Потому что они были здесь. Они верили в неё. И это значило больше, чем любые слова. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Мне нужно собираться. Саундчек через час. — Мы идём с тобой! — Вилка вскочила с кровати, и её рюкзак снова с грохотом упал на пол. — Вы? — Адель подняла бровь. — Боюсь, Виктор Сергеич будет не в восторге. Более того — не разрешит, с вероятностью в сто процентов. Как ты его собралась уговаривать? — Есть у меня одна идея, — Вилка загадочно улыбнулась. Адель подошла к шкафу и распахнула дверцу. На плечиках висел её концертный образ, который она подготовила специально для этого вечера. Она провела пальцами по ткани, ощущая её прохладу и мягкость, и на мгновение замерла. Сегодня был особенный день. Последний концерт. И она хотела выглядеть соответствующе — не просто как вокалистка, а как человек, который выходит на сцену, чтобы оставить там часть своей души. Она сняла с плечиков чёрную рубашку — тонкий хлопок, длинные рукава, серебристые пуговицы, которые тускло блестели в полумраке комнаты. Ткань была мягкой, почти невесомой, но при этом держала форму. Адель накинула рубашку на плечи, застегнула несколько пуговиц, но не все — верхние две оставила расстёгнутыми. Ткань мягко легла на плечи, открывая татуированную шею и линию ключиц. Закатала рукава до локтей, обнажая предплечья, покрытые татуировками. Потом она достала кольца. Серебряные, массивные — некоторые с печатками, с крестами, другие с рельефными узорами, напоминающими руны. Она надела их на пальцы обеих рук, и металл холодил кожу. Они придавали её образу ту самую дерзость, которая так контрастировала с мягкими чертами лица. Она повернулась к зеркалу. Из отражения на неё смотрела девушка, готовая выйти на сцену. Кудри обрамляли лицо, создавая тот самый творческий хаос, который был её визитной карточкой. Пирсинг в губе — маленькое серебряное колечко — поблёскивал в тусклом свете, добавляя образу нотку бунтарства. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала шею и ключицы, а татуированные руки, выглядывавшие из закатанных рукавов, завершали образ. Это была не просто одежда — это была броня. Броня, которая помогала ей выходить на сцену и чувствовать себя неуязвимой. — Ну как? — спросила она, поворачиваясь к подругам. Вилка, которая всё это время наблюдала за ней с кровати, присвистнула. — Шайбакова, — сказала она медленно, с расстановкой, — да ты знаешь толк в соблазнении. Если Николаева не растает после этого образа, то она вообще не человек. Она робот. Или снежная королева. Или... или... — Или у неё есть глаза, — перебила Кира. — И она увидит то же, что видим мы. Это хорошо. Правда. Тебе идёт. — Спасибо, — улыбнулась Адель. — Колечко в губе обязательно оставь, — добавила Вилка, подмигивая. — Оно привлекает внимание. К губам. Которые... — Виолетта! — кудрявая швырнула в неё подушкой, которую схватила с кресла. — Ай! — подушка попала точно в цель, и Вилка, смеясь, отбила её в сторону, случайно попадая в Киру. — Что?! Я правду говорю! Кира, подтверди! — Подтверждаю, — невозмутимо сказала Кира, отбрасывая подушку. — Это привлекает внимание. — Вот! — Вилка вскочила с кровати и схватила свой рюкзак, который снова упал. — А теперь — пошли уговаривать твоего продюсера! Потому что если мы опоздаем на автобус, нам придётся идти пешком, а я не для того ехала семь часов, чтобы идти пешком.

***

К трём часам вся группа собралась в холле отеля. Виктор Сергеевич, сверившись с планшетом, пересчитал подопечных по головам. Его лицо выражало ту самую смесь усталости и профессионализма, которая была его визитной карточкой на протяжении всего тура. Он стоял посреди лобби, как генерал перед битвой, и его взгляд скользил по лицам музыкантов — Лёха, Серёга, Саша, Илья, Паша, Костя... стоп. Увидев рядом с группой две новые фигуры, он резко остановился. Его глаза сузились, а палец замер над экраном планшета. — Так, — сказал он, и его голос прозвучал как предупреждение. — А эти двое что здесь делают? «Эти двое» — Виолетта и Кира — стояли чуть поодаль, у лестницы, но явно собирались присоединиться к группе. Вилка держала в руках свой неизменный рюкзак и улыбалась самой невинной улыбкой из своего арсенала — той самой, которая обычно предвещала катастрофу. Кира стояла рядом, скрестив руки на груди, и её лицо выражало полную невозмутимость — выражение, которое она оттачивала годами и которое сейчас служило идеальным щитом. — Мы едем с вами! — объявила Вилка, делая шаг вперёд. Её ботинки гулко стукнули по мраморному полу, и звук разнёсся по холлу. — Что? — Виктор Сергеевич снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел, словно надеясь, что это оптическая иллюзия и она сейчас исчезнет. — Куда это вы едете? — На саундчек! — Виолетта подошла ближе, и её маллет развевался за спиной, а кольца на пальцах позвякивали при каждом жесте. Она остановилась в метре от продюсера и посмотрела на него с той самой настойчивостью, которая могла бы сдвинуть горы. — Нам нужно увидеть, как всё устроено. Это необходимо. — Для чего это вам необходимо? — продюсер прищурился, и в его глазах мелькнуло подозрение. Он уже видел этот взгляд — так смотрели менеджеры, когда хотели впарить ему невыгодный контракт, и фанаты, когда пытались прорваться за кулисы. — Для статьи! — Вилка достала из заднего кармана джинсов потрёпанный блокнот и помахала им в воздухе. Блокнот был в кожаной обложке, потрёпанной по краям, с торчащими из неё закладками и стикерами. — Я журналистка. Из «Питерского андерграунда». Я пишу статью о вашем туре. Мне нужно собрать материал. Понимаете? Ма-те-ри-ал. Эксклюзив. Инсайдерская информация. Закулисье. То, что видят только музыканты. То, что не видят зрители. Виктор Сергеевич перевёл взгляд на Адель, которая стояла в стороне и наблюдала за происходящим с выражением лёгкой улыбки. Потом на Киру, чьё лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Потом снова на Виолетту. Его пальцы, сжимавшие планшет, чуть дрогнули. — Вы не журналистка, — сказал он наконец. — Я журналистка! — шатенка прижала руку к сердцу, изображая искреннее возмущение. Её зелёные глаза расширились, а голос зазвучал почти трагически. — У меня есть блокнот! Видите? — она раскрыла его и показала страницу, исписанную её корявым, но энергичным почерком. — Тут всё записано. Вот, смотрите: «Николаева смотрит на Шайбакову, когда думает, что никто не видит». Это наблюдение. Это журналистика. Дальше: «Лёха круток чувак». Это анализ, факт. И ещё: «Чебуреки вкусные, но после трёх штук становится плохо». Это потребительский обзор. Видите? Я всё записываю. Я серьёзный журналист. Лёха, стоявший рядом и слышавший весь разговор, прыснул. — Она мне нравится, — прошептал он Серёге. — У неё стиль. Настоящий. — Заткнись, — прошептал Серёга в ответ, но уголки его губ дрогнули. Виктор Сергеевич снял очки, протёр их снова, хотя они были идеально чистыми, и надел. Это был его ритуал — способ выиграть время и собраться с мыслями. Он посмотрел на Малышенко долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал под кожу. — Девушка, — сказал он, и его голос был полон того самого усталого спокойствия, которое предвещает отказ, — я ценю ваш... энтузиазм. Но саундчек — это рабочее мероприятие. Там нет места для посторонних. Это не экскурсия, не цирк и не реалити-шоу. Это работа. Тяжёлая работа. Мои музыканты должны быть сосредоточены, а не отвлекаться на посетителей. — Я понимаю! — Вилка закивала с таким серьёзным видом, что даже Кира на мгновение засомневалась в её душевном здоровье. — Я всё понимаю. Я не буду мешать. Я буду тихой, как мышка. Как очень тихая, незаметная, бесшумная мышка, которая просто сидит в углу и записывает. Вы даже не заметите моего присутствия. Тише воды и ниже травы — честное слово! Даю вам слово журналиста! — Вы? — Виктор Сергеевич оглядел её с ног до головы — рваный маллет, серебряное кольцо в носу, россыпь татуировок на лице, футболку с Билли Айлиш, джинсы с цепями, ботинки на толстой подошве. — Вы не можете быть тихой и незаметной. Это физически невозможно. Сама идея вашей незаметности противоречит законам физики. — Могу! — Вилка сложила руки в молитвенном жесте, и её кольца звякнули. — Дайте мне шанс! Один шанс. Всего один. Если я буду мешать — выгоните меня! Я уйду без споров. Я даже не пискну. Честное слово журналиста —нерушимая клятва. — Она правда может быть тихой, — неожиданно подала голос Кира. Её голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду. — Когда спит. Это бывает редко, но бывает. Я свидетель. — Кира! — Вилка обернулась к ней, и в её голосе прозвучала нотка предательства. — Ты должна быть на моей стороне! Мы же команда. — Я на твоей стороне, — спокойно ответила Кира. — Я просто реалистична. И я хочу, чтобы продюсер знал, на что он соглашается. Виктор Сергеевич перевёл взгляд на Адель, которая всё это время стояла рядом в своём новом образе — чёрная рубашка с закатанными рукавами, серебряные кольца на пальцах, кудри, обрамляющие лицо. Она выглядела как человек, который готов выйти на сцену и покорить мир. И сейчас этот человек смотрел на него с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. — Шайбакова, — сказал продюсер, и в его голосе прозвучала обречённость, — это твои друзья. Что скажешь? Адель посмотрела на Вилку, которая стояла с видом побитой, но не сломленной собаки. На Киру, которая сохраняла каменное спокойствие статуи. Потом перевела взгляд на Виктора Сергеевича. — Они не будут мешать, — сказала она. — Обещаю. Виолетта, конечно, шумная, но она умеет держать слово. Если сказала, что будет тихой — значит, будет. Почти. — «Почти»? — Виктор Сергеевич поднял бровь, и в этом движении было больше скепсиса, чем в целой симфонии. — Ну, знаете, — Адель пожала плечами, и её серьги качнулись, — у неё бывают... моменты. Но она быстро берёт себя в руки. И Кира за ней присмотрит. Кира — очень ответственная. — Эй! — возмутилась Вилка. — Я вообще-то здесь стою! И я слышу всё, что вы говорите. — Вот именно, — Кира чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке было столько скрытого тепла, что даже продюсер на мгновение отвлёкся. — Поэтому мы все знаем, что «почти» — это лучшее, на что можно рассчитывать. Виктор Сергеевич ещё раз вздохнул — так тяжело и протяжно, как вздыхают люди, которые несут на своих плечах бремя этого мира. Он посмотрел на Виолетту, которая всё ещё стояла со сложенными в молитвенном жесте руками. На Киру, которая напоминала невозмутимого охранника. На Адель, которая улыбалась. На Лёху, который делал большие глаза и показывал два больших пальца вверх, беззвучно шевеля губами: «Да-вай-те-возь-ми-те-их!» — Ладно, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как капитуляция целой армии. — Чёрт с вами. Едете. Но с условием: вы сидите в углу, не задаёте вопросов, не мешаете процессу и не трогаете оборудование. Если кто-то из вас прикоснётся к пульту — я лично выгоню вас на улицу. И не посмотрю, что вы подруги моей вокалистки. Понятно? — Понятно! — Вилка просияла так, словно ей только что вручили ключи от города. Её улыбка была такой широкой, что, казалось, могла осветить весь холл. — Мы будем как мышки! Вы нас даже не заметите! Вы забудете, что мы здесь! Мы станем частью интерьера, клянусь. — Я уже заметил, — мрачно сказал Виктор Сергеевич. — Именно это меня и беспокоит. Вы не можете стать частью интерьера. Вы слишком... заметная. — Спасибо! — Вилка схватила его руку и энергично потрясла, прежде чем он успел отдёрнуть её. Её рукопожатие было крепким, почти болезненным. — Вы не пожалеете! Я напишу о вас такую статью, что вы прославитесь! «Виктор Сергеевич Ковалёв — лучший продюсер всея Руси!» Заголовок готов! Осталось только добавить текст! И фотографии! Много фотографий! — Я хочу спокойно дожить до конца тура, — пробормотал продюсер, высвобождая руку и машинально потирая пальцы. — Без сюрпризов и происшествий. — Сюрпризы — это наша специальность! — радостно заявил Лёха, который уже понял, что битва выиграна, и теперь чувствовал себя в безопасности. Виктор Сергеевич одарил его взглядом, который мог бы заморозить Волгу вместе со всеми её притоками. — Вот именно этого я и боюсь, — сказал он и, развернувшись на каблуках, направился к выходу, бормоча себе под нос что-то про «безнадёжную молодёжь», «поседею раньше времени», «за что мне это всё, господи» и «когда же наконец этот тур закончится». Его спина, прямая, как шомпол, выражала крайнюю степень усталости и смирения перед лицом неизбежного. Когда он отошёл на безопасное расстояние, Виолетта повернулась к Адель и Кире, сияя. — Ну вот! — сказала она, и в её голосе было звучало торжество. — А вы боялись! Говорили: «он не разрешит», «он нас выгонит», «это невозможно». А я взяла и уговорила. — Мы не боялись, — ответила Кира, поправляя лямку рюкзака. — Мы просто знали, что ты устроишь цирк. — И устроила, — гордо подтвердила Вилка. — Это был отличный цирк. Лучший цирк в моей карьере. Он даже почти улыбнулся в конце. Ты видела, Кира? У него уголок рта дёрнулся. — Это был не улыбка, — заметила Адель, поправляя рукава рубашки. — Это была гримаса боли. Я знаю этот взгляд. Он так смотрит, когда Лёха предлагает очередную безумную идею. — С кем не бывает — шатенка подхватила свой рюкзак, который снова упал, и закинула его на плечо. — Ладно, пошли в автобус! Я хочу занять место с видом на Николаеву. Буду наблюдать за её реакцией. У меня есть план. — На что? — спросила Адель, и в её голосе прозвучало подозрение. — На всё! — Вилка подмигнула, и её зелёные глаза блеснули. — Доверься мне. У меня есть план. Гениальный план. План, который спасёт ваши отношения. — У тебя всегда есть план, — вздохнула Кира. — И он всегда заканчивается хаосом. — Хаос — это моя стихия, — Виолетта уже шагала к выходу, и её ботинки гулко стучали по мраморному полу. — Пошли-пошли! Автобус ждёт! И если мы опоздаем, я лично буду ворчать всю дорогу. Адель и Кира переглянулись. В этом взгляде было всё: и усталость, и веселье, и благодарность за то, что они здесь, и лёгкая тревога перед тем, что Вилка называла «планом». — Я боюсь её, — сказала Кира. Адель кивнула, в немом согласии. Малышенко была непредсказуема. Они вышли из лобби. Автобус ждал их у входа. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Нижним Новгородом в розовые и золотые тона. День обещал быть долгим. И, если верить Вилке, легендарным.