broken mute

      Дивной красоты омега с нежными, ровными чертами лица и вечно грустным, задумчивым выражением всегда сидел в аудитории на последнем ряду. В его массивных наушниках играли меланхоличные песни, а мысли были забиты предстоящей сессией. На переменах между парами он всегда включал свой плейлист и устремлял взгляд в окно, любуясь пасмурной погодой и мелким, противным дождём, который выравнивал его пульс и успокаивал нервы.       Его длинные волосы всегда небрежно спадали с плеч и стелились по спине, прилипая к вязаной кофте, которую Ли Феликс всегда носил на учёбу вместе с приталенными, широкими джинсами. Оксфорды на толстой подошве были надеты на белые носки, а поверх одного из них висел тонкий серебряный браслет. На тонком запястье, которое едва выглядывало из-под широкого рукава кофты, позвякивали ещё несколько цепочек.       Феликс казался окружающим хрупким фарфоровым изваянием. Его отстранённость многие принимали за высокомерие, но на деле он просто пытался раствориться в этих серых днях, стать частью тумана, окутавшего университетский двор.       Если бы он только знал, как от его утончённости и внеземной красоты сходил с ума черноволосый альфа, ни разу не прошедший мимо без сердечных перебоев. Существовать с Феликсом в одной аудитории иногда казалось чем-то невозможным и фантастическим. Голова кружилась от одного только омежьего запаха карамели, а от вида его тонких пальцев, откидывающих прядь волос за плечо, или пухлых губ, по которым во время задумчивости проходился влажный язык, окончательно сносило крышу.       Когда прозвенел звонок, возвещающий о начале лекции по зарубежной литературе, дверь в аудиторию с грохотом распахнулась. Шумная компания альф ввалилась внутрь, нарушая хрупкое уединение. Феликс даже не повернул головы, лишь прибавил громкость в наушниках до предела, чувствуя, как басы вибрируют где-то в районе солнечного сплетения — преподаватель всё равно, как обычно, задержится. У Ли ещё было время.       Однако привычный сценарий невидимости в этот раз дал сбой. Тень упала на его тетрадь, перекрывая свет из окна. Феликс почувствовал на себе чей-то пристальный, обжигающий взгляд, который пробивался даже сквозь защитный барьер меланхолии. Он медленно стянул наушники на шею, и в ту же секунду до него донёсся густой, едва уловимый аромат терпкого кофе и мокрой хвои — запах, который никак не вписывался в атмосферу этой парты.       — Здесь не занято? — раздался низкий голос Хван Хёнджина.       Феликс поднял глаза, сталкиваясь с дерзким взглядом однокурсника. Они никогда не сидели вместе, никогда не общались. Ли ведь и представить не мог, сколько столетий Хван терпел прежде чем рискнул снова подойти к тихоне.       — Не занято, — полушёпотом отозвался Ли.       Хёнджин сел рядом, и пространство вокруг последнего ряда мгновенно сузилось. От него веяло холодом улицы и чем-то необъяснимо притягательным, что заставляло Феликса невольно вжимать плечи в мягкую кофту. Хван не просто занял место, он заполнил собой весь воздух, вытесняя привычную меланхолию и заменяя её острым, звенящим напряжением.       Альфа не спешил доставать тетрадь. Вместо этого он опёрся локтем о парту, разворачиваясь к Феликсу всем корпусом, и принялся в открытую изучать его профиль. Ли чувствовал этот взгляд кожей: как он скользит по линии челюсти, задерживается на россыпи веснушек и опускается к губам, которые омега тут же упрямо сжал.       — Музыка у тебя слишком громкая, — подметил Хёнджин, кивнув на наушники, покоящиеся на шее Ли. — Даже отсюда слышно. Подстраиваешься под погоду?       Феликс, наконец, повернул голову, и их взгляды встретились. Глаза Хвана были глубокими, как ночное небо, и в них не было ни тени той насмешки, которой он обычно одаривал остальных. Только странная, почти пугающая сосредоточенность.       — Она помогает не слушать лишнего, — ответил Феликс, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Например, чужие вопросы.       На губах Хёнджина промелькнула мимолётная, едва заметная улыбка. Он медленно протянул руку, и Феликс на мгновение замер, ожидая прикосновения, но альфа лишь подцепил пальцем край серебряного браслета на запястье омеги. Тонкий металл звякнул, коснувшись кожи, и по телу Ли пробежал электрический разряд. ​      — Красиво, — выдохнул Хван, не отпуская украшение. — Тебе идёт серебро.       Феликс медленно пододвинул руку ближе к себе, мешая Хёнджину снова прикоснуться.       В этот момент в аудиторию вошёл преподаватель, и шум затих, но Феликс едва ли это заметил. Он смотрел на длинные пальцы Хёнджина, застывшие в сантиметре от его руки, и понимал, что тот подсел сюда не просто так. У альфы была какая-то цель, известная ему одному, и Ли не был уверен, что хотел об этом знать.       Музыка в наушниках прервалась, как только Феликс ткнул на кнопку паузы на экране телефона. Хёнджин внимательно наблюдал за каждым его движением, за каждым порханием ресниц и каждым нервном подрагивании губ. Альфа замечал абсолютно всё в этом омеге, до самых мельчайших подробностей. Даже с другого ряда он изучал все его манеры, а сейчас, находясь в опасной близости, он буквально впитывал в себя образ Феликса. Хван замечал, как на тонкой шее омеги едва заметно пульсирует вена, выдавая его волнение, и как кончики его длинных волос подрагивают от каждого глубокого вздоха.       — Лекция обещает быть скучной, — вкрадчиво прошептал Хёнджин, наклоняясь так близко, что Феликс почувствовал жар его дыхания на своей щеке. — Может, вместо того чтобы слушать про античную драму, ты расскажешь мне, что за трек играл у тебя в наушниках?       Феликс замер, не решаясь повернуться. Ему казалось, что если он посмотрит сейчас на Хвана, то окончательно утонет в этом кофейно-хвойном аромате. Он судорожно схватил ручку, до белизны в костяшках сжимая пластиковый корпус, и уставился в пустую страницу тетради.       — Тебе не понравится, — ответил Ли, стараясь придать голосу холодности. — Это слишком медленная музыка для того, кто привык быть в центре шумных компаний.       — А ты не решай за меня, — рука альфы, всё это время лежавшая на парте, медленно скользнула в сторону руки Феликса, но не коснулась её. — Я, может, всю жизнь только такое и слушал.       Преподаватель начал монотонно зачитывать вступление, скрип мела по доске заполнил тишину аудитории, но для этих двоих мир сузился до границ одной деревянной парты. Хёнджин не сводил взгляда с порозовевшей щеки Феликса, гадая, на сколько ещё хватит выдержки этого фарфорового мальчика. Он видел, как рука Ли невольно дрогнула, когда Хван намеренно задел своим плечом его, преодолевая последние миллиметры дистанции.       — Поделись, Феликс, — выдохнул Хёнджин прямо в изгиб его шеи, заставляя омегу вздрогнуть. — Дай мне послушать.       Ли замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой затянувшейся, душной близости. Предложение Хвана разделить музыку — его личное, бережно охраняемое убежище — отозвалось в сердце резким протестом. Феликс медленно, почти демонстративно убрал наушники с шеи и вместо того, чтобы протянуть их альфе, просто спрятал за стопкой учебников.       — Не докапывайся, — отрезал он, так и не повернув головы. — Пересядь обратно к своим друзьям, там тебе будет гораздо интереснее.       В воздухе повисла звенящая тишина. Феликс кожей чувствовал, как изменилась аура рядом: мягкое, обволакивающее тепло Хвана мгновенно сменилось обжигающим холодом. Аромат хвои стал резким, почти колючим. Хёнджин не ожидал такого прямого и холодного отпора.       Терпение альфы, которое он выстраивал по крупицам в течение нескольких месяцев, лопнуло в одну секунду.       С резким, оглушительным скрежетом ножек стула о старый паркет Хёнджин подскочил с места. Звук был настолько громким и внезапным, что преподаватель замолчал на полуслове, а половина студентов испуганно обернулась.       Он сгрёб свои вещи со стола одним рывком. Его лицо, обычно расслабленное и красивое, сейчас застыло в гневной гримасе, а глаза метали искры. Не глядя больше на фарфорового омегу, Хёнджин развернулся и размашистыми шагами направился вглубь аудитории, к своему привычному месту в центре шумной компании.       Грохот, с которым он бросил сумку на свою парту, эхом отозвался по кабинету. Хван сел, вызывающе закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя полное безразличие. Его друзья переглядывались, не решаясь спросить, что произошло, а Феликс так и остался сидеть, не шевелясь. Лишь его пальцы, скрытые в кармане кофты, мелко дрожали, сжимая холодный пластик беспроводных наушников.       — Блять, — шикнул он себе под нос так, чтобы слышал только самый близкий друг. — Сколько же можно меня мучить?       — Ни в какую? — прошептал Чанбин, пододвигаясь ближе.       — Непробиваемый, — Хёнджин стиснул челюсти, играя желваками от злости. — Сука, сколько нервов он должен из меня высосать прежде чем хотя бы посмотрит в мою сторону?       — Может, оставишь его? — обернулся с передней парты Минхо, услышавший разговор. — Видишь же — не идёт на контакт.       — Не могу, — это Хван произнёс со всей болью, которая таилась в его сердце.       Он опустил голову, кусая изнутри собственные щёки. Сердце предательски трепетало от одной лишь мысли о Феликсе, а от осознания, что он так холодно смотрит на Хёнджина, тот и вовсе начинал сходить с ума.       На другом конце аудитории сидел Феликс, не шевелясь, уставившись в раскрытую тетрадь. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные пятна. Он слышал этот шум, чувствовал гнев и каждое резкое движение Хёнджина.       Хван тем временем невидящим взглядом сверлил доску. Слова преподавателя о трагической судьбе Эдипа пролетали мимо уха. В голове набатом стучало только одно: «Не докапывайся». Каждое слово Феликса было как удар хлыстом по его самолюбию, но еще больнее ранило то, что он, Хван Хёнджин, привыкший получать всё по щелчку пальцев, оказался бессилен перед этим тихим, меланхоличным омегой.       — Он даже не обернулся, — прошипел Хёнджин, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Я сидел в сантиметре от него, а он даже взгляда не удостоил.       Чанбин сочувственно вздохнул, понимая, что друга накрывает не на шутку. Хёнджин всегда был эмоциональным, но эта одержимость Феликсом походила на медленную агонию.       — Блять, как паршиво-то, — Хван откинулся на спинку стула, не в состоянии записывать конспект под диктовку преподавателя. — Что сделать, чтобы он обратил на меня внимание?       — А что ты уже пробовал?       — Да всё уже! — шикнул Хёнджин, повышая голос от нетерпения. — Разве что только трусы перед ним ещё не снимал. Вряд ли это хороший способ завоевать внимание.       — А тебя давно пиздили? — Минхо обернулся, задавая этот двусмысленный вопрос.       — Чего? — Хван нахмурился, а потом его лицо резко расслабилось, на губах появилась усмешка. — Точно.       — Придумал что-то? — понадеялся Чанбин, не поняв реакции друга.       — Насколько сильно вы меня любите? — Хёнджин уже нагло улыбался, совсем забыв об отчаянии.       — Не настолько, чтобы лезть в твои авантюры, — Со сразу почувствовал неладное.       — Настолько, — кивнул Хван. — Сегодня после пар вы набьёте мне морду. Может, так он меня заметит.       — Совсем ёбнулся, — выдохнул Минхо, отворачиваясь обратно к своей парте.       — А не лучше сдать тебя в клинику для душевнобольных? — предположил Чанбин.       — В клинику меня сдадут, когда я вскроюсь от тоски, — Хёнджин упрямо поджал губы, бросая короткий взгляд на дальний ряд. — Бин, я серьезно. Это единственный шанс.       — Ты хочешь надавить на жалость? — Чанбин скептически изогнул бровь. — Хёнджин, это низко. Даже для тебя.       — Это не жалость, это стратегия! — альфа азартно блеснул глазами, в которых еще минуту назад плескалось отчаяние. — Просто поставьте мне пару синяков. Ну, Минхо, ты же мечтал это сделать с первого курса!       Минхо, не оборачиваясь, лишь поднял большой палец вверх, демонстрируя готовность, от которой у Чанбина по спине прошел холодок.       — Я в этом не участвую, — пробормотал Со, возвращаясь к конспекту. — Но если ты в итоге окажешься в травмпункте, я буду тем, кто скажет: «А я говорил».

***

      Четыре пары тянулись так долго, как никогда. Сегодня не помогала даже музыка.       После занятий Феликс просидел полтора часа в библиотеке, конспектируя всю нужную информацию в тетради. К этому времени в институте почти не осталось народу — лишь задержавшиеся преподаватели и редкие студенты. Ли был одним из них, устало ковылявший к лестнице по третьему этажу.       Он откинул длинные волосы за плечи и нацепил на уши массивные наушники. Неторопливой, измотанной походной он следовал вниз по лестнице под грустную мелодию, надеясь быстрее оказаться дома. Сегодня у него остались силы только на сон. Главное, чтобы в душ удалось сходить, а не уснуть сразу на кресле в прихожей, как было в прошлую пятницу.       Следуя по длинному коридору первого этажа, Феликс уставился в длинное окно, тянущееся до самого холла. Он пытался понять, не похолодало ли на улице, и не пошёл ли снова дождь, но взгляд вдруг привлекла совсем другая картина. В холле на лавке сидел знакомый крупный силуэт с широкими плечами. Голова альфы была опущена вниз, рука слегка прикрывала лицо, а об плитку ударялись редкие алые капли.       Феликс застыл. Коснувшись рукой ободка наушников, омега спустил их по волосам на шею, освобождая уши. В тот же миг он услышал нервное шмыганье, которое было максимально тихим, но таким пугающим, что не удалось пройти мимо.       Ли медленно сделал шаг в сторону холла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Сердце, которое он так долго приучал к спокойному ритму, предательски забилось о ребра. Он узнал эту куртку, эти длинные пальцы, сейчас испачканные в крови.       Хёнджин сидел в самом углу, подальше от поста охраны. Он выглядел сломленным. Вся та спесь, та обжигающая уверенность, с которой он утром ввалился в аудиторию, испарилась, оставив после себя лишь избитого, одинокого альфу.       — Хёнджин? — голос Феликса прозвучал в пустом холле непривычно робко.       Альфа вздрогнул. Он не поднял головы сразу, словно ему было стыдно или больно даже шевелиться. Новая капля крови сорвалась с его подбородка и разбилась о светлый кафель.       — Уходи, Ли, — прохрипел Хван. Голос был надтреснутым, глухим, в нем не осталось и следа от той бархатной вкрадчивости. — Просто иди домой.       Феликс не послушался. Вопреки здравому смыслу, вопреки своему желанию раствориться в тумане, он подошел ближе. Настолько близко, что снова почувствовал этот запах — кофе и хвоя, но теперь к ним примешивался металлический, резкий запах свежей крови.       — Что случилось? — Феликс опустился на корточки прямо перед ним.       Хёнджин наконец поднял взгляд. Его левый глаз почти заплыл, на скуле красовался багровый кровоподтек, а нижняя губа была глубоко рассечена. Он смотрел на Феликса с какой-то обреченной нежностью, от которой у омеги перехватило дыхание.       — Споткнулся, — Хван криво усмехнулся, тут же шипя от боли.       Ли смотрел на него, и его фарфоровая маска окончательно дала трещину. Он видел перед собой не наглого альфу, а человека, которому было по-настоящему плохо.       — Идиот, — прошептал Феликс.       Он потянулся к своей сумке и достал оттуда упаковку влажных салфеток, которую всегда носил с собой. Его пальцы, тонкие и дрожащие, осторожно коснулись подбородка Хвана, вынуждая того поднять лицо выше.       — Будет щипать, — предупредил омега, аккуратно прижимая прохладную салфетку к разбитой губе.       Хёнджин замер, боясь даже вздохнуть. Он чувствовал прохладу пальцев Феликса, видел его сосредоточенное, полное тихой печали лицо так близко, что мог пересчитать каждую веснушку. В этот момент боль от ударов Минхо, который, честно говоря, подошел к задаче слишком творчески, отошла на второй план.       Феликс действовал почти машинально, стараясь не смотреть Хёнджину в глаза — слишком уж много в них сейчас было открытого, невыносимого тепла. Он прикусил губу и сосредоточился на ране на скуле, аккуратно стирая засохшую кровь круговыми движениями. Каждый раз, когда его пальцы случайно касались кожи альфы, Феликс чувствовал, как по его собственному телу пробегает мелкая дрожь.       — Слишком глубоко, — прошептал омега, нахмурившись. — Нужно перекисью обработать, иначе воспалится.       Он полез вглубь своей сумки. Среди тетрадей и книг у Феликса всегда находилась небольшая походная аптечка — привычка, оставшаяся от вечной тревожности и желания быть готовым к любой неприятности. Достав антисептик и чистый бинт, он снова повернулся к Хвану.       Хёнджин сидел неподвижно, боясь спугнуть это мгновение. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится или скажет хоть слово, Феликс снова наденет свои массивные наушники и исчезнет в тумане.       — Говори, если будет больно, — предупредил Ли, смачивая кусочек бинта.       Как только влажная ткань коснулась разбитой губы, Хван непроизвольно дернулся и сдавленно зашипел, инстинктивно подаваясь назад. Феликс, не раздумывая, мягко перехватил его за затылок, запуская пальцы в черные пряди, чтобы зафиксировать голову.       — Потерпи, — выдохнул он прямо в губы альфы.       От этого прикосновения у Хёнджина перехватило дыхание. Он чувствовал прохладные цепочки на запястье Феликса, которые теперь касались его шеи, и это жгло сильнее любого антисептика.       Феликс осторожно промакивал рану, его движения были на удивление точными и уверенными. Он стер алую дорожку, спускавшуюся к подбородку, и на мгновение задержал руку, большим пальцем огладив чистую кожу рядом с поврежденной губой. Это было неосознанно, почти ласково.       — Почему ты не пошел в медпункт? — спросил Феликс, не отнимая руки.       — Ждал, — честно ответил Хёнджин, и его голос прозвучал совсем низко, вибрируя где-то под ладонью омеги.       — Кого? Охрану?       — Тебя, Феликс. Я знал, что ты уходишь последним.       Ли замер. Его рука дрогнула, и он медленно отстранился, закрывая аптечку. В холле снова стало слишком тихо, только шум дождя за стеклом напоминал о реальности. Феликс поднялся, поправляя свою вязаную кофту, и на мгновение его лицо снова стало фарфоровым и непроницаемым. Но Хван уже видел трещины в этой броне.       — Сумасшедший, — Феликс накинул рюкзак на плечо и вытер бинтом алые капли на полу перед тем, как выкинуть его в мусорку. — Вызвать тебе такси?       Хёнджин смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде не было и капли той привычной наглости. Он выглядел как человек, который только что выиграл войну, но потерял все силы в финальном сражении. Попытавшись встать, альфа невольно поморщился — Минхо явно переборщил, когда впечатал его в стену ради достоверности.       — Сам доберусь, — выдавил Хван, хватаясь за край лавки. — Но голова немного кружится. Наверное, от твоих духов.       Феликс закатил глаза, но в этом жесте уже не было прежнего раздражения. Он подошел ближе и, помедлив секунду, подставил плечо, позволяя Хвану опереться на себя. Тяжелая рука альфы легла на хрупкое плечо омеги, и Ли ощутил, как сквозь вязаную кофту просачивается жар чужого тела.       — Тогда я всё-таки вызову такси, — подытожил Феликс.       Они медленно двинулись к выходу. Когда автоматические двери университета разъехались, в лицо ударил холодный, пахнущий озоном воздух. Ли молчал, сосредоточенно вызывая машину в приложении. Экран телефона светился в полумраке, отражаясь в его глазах.       — Тебе кто-нибудь говорил, какой ты красивый? — словно заколдованный, произнёс Хёнджин, уже не контролируя собственный язык.       Феликс оторвал взгляд от гаджета, встречаясь с глазами альфы. На его фоне он чувствовал себя маленькой частичкой возле шикарного, накаченного альфы. Худой, фигуристый омега, постоянно прикрывающий свою спину за длинными волосами, редко слышал комплименты в свой адрес. Скорее всего это было связано с его закрытостью и недоступностью, поэтому большинство людей просто не проявляли к нему никакого интереса, а вот Хван оказался упрямее всех на этом свете.       — Постоянно говорят, — солгал Ли, отвечая максимально уверенно.       Хёнджин почувствовал, как в сердце кольнуло. Он с жалостью поджал губы, расстроенно опуская взгляд на чёрные оксфорды омеги, благодаря которым он становился чуть выше.       — У тебя кто-то есть? — произнёс альфа еле слышно.       — Нет, — Феликс мог соврать и в этот момент, но ему почему-то не захотелось ещё сильнее расстраивать и без того грустившего альфу.       У того сразу изменилось выражение лица. Он снова уставился на омегу, а в его глазах появилась ясная надежда. Ему нужен был только этот ответ, чтобы снова почувствовать себя живым. Хёнджин не сдержал слабой, болезненной улыбки, которая заставила его разбитую губу снова кровоточить, но он этого даже не заметил. В груди разлилось тепло, гораздо более ощутимое, чем то, что давала вязаная кофта Феликса под его ладонью.       — Значит, у меня всё-таки есть шанс, — прошептал альфа, подаваясь чуть ближе.       Феликс вздрогнул, но не отстранился. Он упрямо смотрел на дорогу, высматривая фары такси. Его сердце колотилось где-то в горле, а к щекам прилил жар, который было уже невозможно списать на духоту в помещении.       — Шанс на что? — наконец спросил он, стараясь вернуть голосу прежнюю холодность, но вышло лишь тихое, неровное бормотание. — На то, что я еще раз буду вытирать твою кровь в пустом институте? Не надейся.       Такси затормозило у бордюра, обдав их брызгами из лужи. Феликс быстро открыл заднюю дверь, помогая альфе сесть внутрь. Хёнджин нехотя отпустил его плечо, чувствуя, как мгновенно становится холодно без этой хрупкой опоры. Ли медленно высвободил руку, ощущая, как кожа в месте захвата буквально горит.       — Не споткнись снова, — посоветовал омега, захлопывая дверь.       Машина тронулась, оставляя Феликса стоять под козырьком университета в полном одиночестве. Он снова нацепил наушники, погружаясь в знакомый меланхоличный ритм, но в этот раз музыка не успокаивала. Образ избитого Хвана, его запах кофе и эта внезапная, ломающая все барьеры нежность не давали сосредоточиться на привычном настрое.       Феликс поправил на запястье браслет, который Хёнджин так нагло рассматривал утром, и невольно коснулся пальцами того места, где только что была чужая ладонь.       «Сумасшедший», — снова подумал он, но на этот раз на его губах, вечно сжатых в тонкую линию, промелькнуло некое подобие улыбки.

***

      С того дня Феликс больше ни разу не отверг Хвана и его попытки показать себя. Все шутки Ли принимал с улыбкой, а на любые подкаты отвечал со светящимися глазами, хоть и уклонялся от всех прямых намёков. Свидания его не интересовали, тусовки с большим скоплением народа — тоже, однако Хёнджин больше не отчаивался. Он видел, как медленно и бесповоротно оттаивают льдины на сердце Феликса.       Проходили дни, недели, месяцы, а омега становился всё мягче, всё податливее. Пусть, как и прежде, слушал грустную музыку и старался по большей части абстрагироваться, устремляя взгляд в окно, но теперь у Хвана был его полный плейлист, и всё остальное альфе было неважно.       В очередной раз в кампусе общежития перед выходными объявили общий сбор. Это сложно было назвать вечеринкой, скорее вечер расслабона, который студенты стабильно устраивали в конце учебной недели. Феликс не ходил на такие мероприятия, а Хёнджин устал каждый раз его уговаривать. В этот раз не стал даже пытаться, принимая свой факт влюблённого одиночества с друзьями, каждый из которых приходил туда с парой.       У Чанбина был Чан, у Минхо — Джисон, а у Сынмина — Чонин. Хёнджина не расстраивал факт отсутствия второй половинки, ему было грустно находиться вне компании Ли Феликса, этого чудесного омеги с осиной талией.       Если бы он только знал, как Хёнджин горел изнутри от одной только мысли о его пухлых губах. Если бы он понимал, как сносит крышу от его запаха карамели.       В кампусе было шумно и многолюдно. Студенты тусовались в комнатах и коридорах, в общих залах и даже заседали в туалетах, по привычке прячась там с сигаретами и алкоголем от надоедливой консьержки.       Хёнджин на неё плевать хотел. Он сидел с бутылкой пива в общем зале, осматривая всех веселящихся ровесников. Немного грустно было наблюдать за их открытым весельем и безудержным счастьем, потому что самому ему было совсем не до этого.       — И сколько ты за это заплатил? — фыркнул Чанбин, всматриваясь в экран телефона, где Минхо демонстрировал фотографии с новыми, дырявыми джинсами, купленными по дешёвке.       — Тысяч десять вон, — Минхо почесал затылок, замечая, что друг не в особом восторге. — А что с ними не так? Красивые же.       — Да я бы в таких даже мусор не пошёл выносить.       — Это потому что ты занудный, — Минхо вырвал из его рук телефон и подсунул под нос Хёнджина. — Хоть ты скажи.       — Нормальные штаны, — буркнул Хван. — Ты только такие и покупаешь.       — «Только такие» это какие? — реакция второго друга Минхо тоже не впечатлила.       — Как будто обосрался, — честно ответил Хёнджин.       — Я хотя бы «как будто», — фыркнул Минхо.       Друзья снова погрязли в спорах и общем гуле, а Хван сделал глоток пива и завис, фокусируя взгляд на восьмом чуде света, который буквально заплыл своей ровной походкой в общий зал. Губы Хёнджина разомкнулись в немом изумлении от вида длинноволосого омеги в массивных наушниках. Тот плавно развернулся, обводя взглядом всю присутствующую толпу и останавливаясь на одном единственном альфе. Как только их глаза сцепились в немом поединке, Феликс сдался первым, вновь отворачиваясь и удаляясь в длинный коридор, оставляя за собой шлейф карамельного запаха, ударившего в самый бубен Хвана.       — Чего сидишь, дурак? — пытаясь быть громче музыки, Чанбин подсел на диванчик, толкая друга в плечо. — Он же за тобой пришёл.       Хёнджин подскочил с места, сунув свою бутылку пива Чанбину. Обходя людей, он готов был растолкать всех, лишь бы успеть за удаляющимся запахом омеги и продержать его в своих лёгких ещё хоть пару мгновений.       Хван практически вылетел в коридор, где музыка становилась тише, сменяясь глухим гулом голосов из-за закрытых дверей комнат. Феликс шел впереди, не оборачиваясь, но его походка была непривычно медленной — он словно оставлял намёк, что его можно догнать и поймать. ​      — Феликс! — выдохнул альфа, когда расстояние между ними сократилось до пары метров.       Омега остановился у окна в самом конце коридора, там, где свет от уличных фонарей падал на подоконник длинными, холодными полосами. Он не снял наушники, но развернулся, прислонившись спиной к стеклу. В полумраке его веснушки казались золотой россыпью на бледной коже. ​      Хёнджин подошел вплотную, тяжело дыша. Весь его гнев, все стратегии и попытки казаться крутым рассыпались в прах. Здесь, в тишине коридора, он чувствовал себя тем самым мальчишкой, который месяцами не решался заговорить с фарфоровым тихоней.       ​— Ты пришел, — просто сказал Хван, глядя на Феликса сверху вниз. — Ты же ненавидишь такие сборища.       Ли медленно потянул наушники вниз, оставляя их на шее. Даже через них он всё прекрасно услышал. Тихий ритм меланхоличного трека всё ещё доносился из динамиков, создавая едва слышный фон для их разговора.       ​— Ненавижу, — подтвердил Феликс. Его голос был спокойным, но глаза блестели странным, лихорадочным светом. — Просто захотелось тебя увидеть.       Хёнджин почувствовал, как сердце делает кульбит. Он сократил последние сантиметры между ними, упираясь руками в подоконник по обе стороны от бедер омеги и заключая его в кольцо. Запах карамели теперь был настолько сильным, что у альфы помутилось сознание.       Хван почувствовал, как внутри него что-то с грохотом рухнуло — последняя стена, отделявшая его от этого омеги. Он больше не мог и не хотел ждать. ​      — Можно? — сорванным голосом спросил он, глядя на пухлые и манящие губы Феликса.       Вместо ответа Ли подался вперед, сам сокращая расстояние. Их губы встретились сначала робко, почти невесомо, но через секунду поцелуй стал глубоким, отчаянным, со вкусом горького пива и сладкой карамели. Хёнджин притянул омегу к себе за талию, сминая его топик, а Феликс выдохнул прямо ему в губы, окончательно растворяясь в аромате кофе и мокрой хвои.       Хёнджин не просто целовал его, он словно пытался впитать Феликса в себя целиком, каждым миллиметром своего существа. Нетерпеливая страсть, копившаяся месяцами, наконец вырвалась наружу, сметая все барьеры. Хван подался вперёд, вжимаясь всем телом в хрупкую фигуру омеги, загоняя его в угол у окна и отрезая любой путь к отступлению.       Альфа действовал почти инстинктивно, ведомый одним лишь желанием почувствовать этот вкус карамели. Он жадно припал к припухлым, приоткрытым от удивления губам Феликса, но классический поцелуй казался ему недостаточным, слишком сдержанным для той бури, что бушевала внутри.       Хёнджин отстранился лишь на долю секунды, чтобы глубоко вздохнуть, и тут же, не дожидаясь согласия, жадно, влажно провел кончиком языка по нижней губе Феликса, смакуя ее сладость и мягкость. Это было не просто прикосновение — это был акт чистого, животного удовольствия. Он буквально облизывал его губы, дюйм за дюймом, гадая, насколько далеко он может зайти, прежде чем омега его оттолкнет. Хван чувствовал, как Феликс вздрогнул под его руками, как судорожно сжались его пальцы в его волосах, но не остановился. Наоборот, этот отклик лишь подстегнул его.       Он переключился на верхнюю губу, проходясь по ней медленно, дразняще, заставляя Феликса издавать тихие, приглушенные стоны. Хёнджин был одержим. Он хотел знать, какая на вкус каждая складочка, каждый изгиб этих нежных губ. Он желал почувствовать эту сладость сполна, без остатка. Язык альфы настойчиво проникал внутрь, очерчивая контур зубов, пробуя на вкус внутреннюю сторону щеки, но снова и снова возвращался к главному блюду — к этим невероятным, карамельным губам.       Феликс был ошеломлен. Его закрытость таяла под этим натиском, как снег под солнцем. Он чувствовал жар тела Хёнджина, слышал его прерывистое дыхание, ощущал этот влажный, почти гипнотический ритм языка. Он больше не мог сопротивляться, да и не хотел. Внутри него разливалось сладкое, дурманящее чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Он сам прижался к Хёнджину еще сильнее, подставляясь под его ласки, позволяя альфе делать с собой все, что тот пожелает.       Хёнджин окончательно потерял связь с реальностью, когда Феликс в ответ на его напор не отстранился, а, напротив, приоткрыл рот, впуская альфу ещё глубже. Хван стонал прямо в губы омеги — глухо, надрывно, чувствуя, как пульс бьёт в висках. Он буквально помешался на этом вкусе: кончик его языка скользил по нежной слизистой, оглаживая каждую неровность, пробуя карамель на вкус так жадно, будто это был единственный источник кислорода в душном коридоре.       Он слизывал с губ Феликса капельки их общей влаги, снова и снова возвращаясь к нижней губе, прикусывая её и тут же зализывая ранку. Хёнджин хотел пометить его, оставить на этих фарфоровых губах свой вкус кофе и терпкой хвои, чтобы завтра каждый, кто посмотрит на Ли, видел — он принадлежит Хвану.       ​Руки альфы, до этого сжимавшие талию, скользнули под топик, обжигая пальцами прохладную кожу спины. Феликс выгнулся, прижимаясь к Хёнджину ещё плотнее, и этот жест стал финальным аккордом в их безмолвном сражении. Ли больше не был отстранённым изваянием. Под влажным, настойчивым языком Хвана он плавился, превращаясь в живое воплощение желания. ​      — Боже, Феликс… — выдохнул Хёнджин, на секунду отрываясь от губ, чтобы тут же зарыться носом в изгиб шеи омеги. — Я сойду с ума, если ты сейчас скажешь «нет».       Ли тяжело дышал, его губы, покрасневшие и припухшие от бесконечных ласк, блестели в лунном свете. Он медленно поднял взгляд, и Хван увидел в его глазах не привычную отстранённость, а отражение собственной одержимости. ​      — Я не скажу «нет», — полушёпотом отозвался Феликс, и его пальцы снова запутались в чёрных волосах Хёнджина, притягивая его для нового, ещё более жадного сближения.       Не разрывая этого тягучего, влажного поцелуя, Хёнджин начал пятиться, увлекая Феликса за собой. Его ладонь, лежащая на затылке омеги, направляла их движения, в то время как вторая рука лихорадочно нащупывала ручку первой попавшейся двери в этом полутёмном коридоре. Ему было плевать, чья это комната и занята ли она — сейчас в его вселенной существовали только эти пухлые, покусанные губы и сводящий с ума запах карамели.       Дверь поддалась с тихим щелчком. Они ввалились внутрь, едва не споткнувшись о чьи-то брошенные кеды. Хёнджин ногой захлопнул дверь, отрезая их от шума коридора и вспышек чужого смеха. В комнате царила темнота, разбавляемая лишь светом фонаря из окна.       Хван прижал Феликса к закрытой двери, и звук удара спины о дерево утонул в их глубоком, несдержанном поцелуе. Альфа действовал на грани безумия: он снова принялся облизывать губы омеги, словно пытаясь оставить на них клеймо, а затем перешёл к шее, оставляя на бледной коже влажные дорожки. Феликс закинул голову назад, его пальцы впились в плечи Хвана, сминая плотную ткань кофты. ​      — Хёнджин… — сорвалось с губ Ли тихим стоном, когда ладонь альфы скользнула выше, оглаживая изгиб его бедра через приталенные джинсы.       Альфа не отвечал, он просто не мог заговорить. Он приподнял Феликса за талию, вынуждая того обхватить своими ногами его бёдра. Теперь они были одного роста, и Хёнджин смог снова впиться в его губы, на этот раз мягче, но с ещё большим отчаянием. Он чувствовал, как Феликс дрожит всем телом, как его пальцы невольно пересчитывают позвонки на шее альфы, и это доверие кружило голову сильнее любого алкоголя.       Они повалились на узкую студенческую кровать, которая жалобно скрипнула под их весом. Хёнджин навис сверху, упираясь локтями в матрас по обе стороны от головы Феликса. Длинные волосы омеги разметались по подушке. В этом полумраке Феликс действительно выглядел как внеземное существо, как хрупкое изваяние, к которому Хван наконец-то получил разрешение коснуться. ​      — Я столько раз представлял это, сидя на парах, — прошептал Хёнджин, обжигая дыханием покрасневшее ухо Ли. — Весь этот чёртов семестр я задыхался от твоего запаха.       Он снова припал к его губам, обхватывая лицо омеги ладонями. Теперь их поцелуи стали более хаотичными, перемежаясь с жадными вздохами. Хёнджин буквально вылизывал губы Феликса, пробуя их на вкус так, будто это было самое изысканное лакомство в мире. Он чувствовал каждое движение Ли под собой, каждое ответное движение бедер.       Хёнджин отстранился от губ Феликса лишь на мгновение, чтобы взглянуть в его затуманенные глаза. Альфа тяжело дышал, его пальцы, подрагивая от избытка адреналина и нежности, зацепились за нижний край белого топика омеги.       ​— Ты такой красивый, что мне страшно прикасаться, — выдохнул Хван, медленно потянув мягкую ткань вверх.       Феликс послушно приподнял руки, позволяя одежде соскользнуть через голову. Когда майка была отброшена куда-то на пол, Хёнджин на секунду замер, любуясь открывшимся зрелищем. Тонкие плечи, острые ключицы и россыпь веснушек, которые, казалось, покрывали не только лицо, но и всё тело омеги.       Хван начал с плеч. Он склонился и прижался губами к нежной коже, оставляя едва ощутимый, невесомый поцелуй, а затем медленно, дюйм за дюймом, начал спускаться ниже. Его губы были горячими, контрастируя с прохладным воздухом комнаты. Он целовал ложбинку между ключицами, вдыхая аромат карамели, который теперь стал интимным, исходящим от самой кожи Ли. ​      — Ах… — голос Феликса сорвался на выдох, когда губы альфы коснулись его груди.       Омега выгнулся, подставляясь под эти ласки, его пальцы судорожно впились в простыни. Хёнджин действовал неспешно, нарочито медленно, наслаждаясь каждой секундой. Его язык прокладывал влажные дорожки от рёбер к животу, заставляя мышцы Феликса непроизвольно сокращаться. Альфа буквально поклонялся этому телу, осыпая его поцелуями так, будто боготворил.       — Ты нереальный, — прошептал Хёнджин, расстегивая пуговицу.       Металлическая молния отозвалась тихим звуком в тишине комнаты. Хван медленно стянул джинсы вниз, освобождая длинные, стройные ноги омеги. Он не пропускал ничего: целовал внутреннюю сторону бедер, острые косточки таза, заставляя Феликса дрожать от невыносимого предвкушения.       Серебряный браслет на щиколотке Ли звякнул, когда Хёнджин на мгновение прикусил кожу рядом с ним, вызывая у омеги новый стон, полный чистого, неприкрытого удовольствия.       Хёнджин окончательно превратился в одержимого исследователя, для которого не существовало ничего важнее этой фарфоровой кожи. Он поднялся выше, вновь нависая над Феликсом, но теперь его ласки стали более глубокими и собственническими. Его ладони, широкие и горячие, медленно скользили по бокам омеги, обхватывая тонкую талию и заставляя Ли мелко вздрагивать от каждого прикосновения.       Хван припал к животу Феликса, оставляя там серию влажных, затяжных поцелуев. Он намеренно задерживался на каждом участке, обводя языком каждый миллиметр кожи.       ​— Ты пахнешь так, что у меня темнеет в глазах, — прохрипел альфа, возвращаясь к его лицу.       — Я не специально, — тихо выдохнул Ли.       Хван не просто целовал — он ласкал Феликса всем своим существом. Его нос скользнул по щеке омеги, впитывая запах, а затем Хёнджин снова принялся за его губы. Теперь это было медленное, тягучее удовольствие: он прикусывал нижнюю губу Ли, оттягивая её, и тут же зализывал место укуса, заставляя Феликса тихо поскуливать от этой смеси боли и наслаждения.       Пальцы Хвана переплелись с тонкими пальцами омеги, прижимая его руки к подушке по обе стороны от головы. Серебряные цепочки на запястье Феликса зажали кожу, но он этого даже не заметил — всё его внимание было сосредоточено на том, как колено Хёнджина медленно и настойчиво проталкивалось между его бедер, создавая невыносимое, сладкое трение.       Хёнджин спустился к его шее, находя ту самую чувствительную точку за ухом, о которой он гадал все эти месяцы на лекциях. Стоило его языку коснуться этого места, как Феликс вскрикнул, выгибаясь дугой, и его спина на мгновение оторвалась от матраса. ​      — Вот так, — шептал Хван в самую кожу. — Я хочу слышать только тебя.       Его рука скользнула вниз, накрывая пах омеги через тонкую ткань белья, и Феликс судорожно вздохнул, зажмурившись. Хёнджин чувствовал, как бешено бьется сердце Ли, как пульсирует каждая жилка.       Хёнджин на мгновение замер, заглядывая в глаза Феликса, в которых отражалось полное, безоговорочное доверие. Это сводило с ума больше, чем любой алкоголь. Ладонь альфы медленно скользнула под резинку последнего барьера — тонкой ткани белья — и неторопливым, тягучим движением стянула её вниз по стройным ногам.       Когда Феликс остался полностью обнажённым, Хван сглотнул, не в силах оторвать взгляда от этой хрупкой, почти неземной красоты. Ли лежал на смятых простынях, раскинув руки, его грудь часто вздымалась.       Хёнджин не стал торопиться. Он перехватил щиколотки омеги, мягко разводя его колени в стороны и устраиваясь между ними. Взгляд альфы стал по-настоящему тёмным и голодным, когда он увидел перед собой самое сокровенное. Он склонился ниже, обдавая чувствительную кожу между бёдер своим горячим дыханием, от чего Феликс невольно вздрогнул и вцепился пальцами в подушку. ​      — Х-хёнджин… — сорвалось с губ омеги прерывистым вздохом. — Что ты делаешь?       Вместо ответа Хван прикоснулся губами к внутренней стороне бедра, оставляя там влажный след, а затем его язык, горячий и настойчивый, коснулся сфинктера, уже влажного от удовольствия. Он начал с медленных, дразнящих мазков, обводя нежное кольцо мышц, привыкая к ответным реакциям тела Феликса.       Омега вскрикнул, его спина выгнулась дугой, а пальцы ног судорожно подогнулись. Это было слишком остро, слишком ново. Хёнджин же, чувствуя этот отклик, стал действовать смелее. Он буквально вылизывал его, проталкивая кончик языка внутрь, имитируя толчки и заставляя Феликса терять связь с реальностью.       Влажные, чавкающие звуки ласк заполняли тишину комнаты, смешиваясь с надрывными стонами Ли. Хван действовал жадно, смакуя каждое содрогание омежьего тела, буквально впитывая в себя его звуки и его запах, который теперь стал густым и одурманивающим. Хёнджин чувствовал, как Феликс плавится под его языком, как его меланхолия окончательно растворяется в этом чистом наслаждении, оставляя место только для них двоих и этой бесконечной, душной ночи.       Хёнджин действовал с пугающей преданностью, словно этот акт был высшей формой поклонения. Он придерживал бёдра Феликса своими широкими ладонями, и его пальцы, украшенные кольцами, слегка впивались в нежную кожу, оставляя на бледной поверхности розоватые отпечатки. Это был контраст грубой силы и невероятной нежности, который заставлял омегу захлёбываться в собственных вдохах.       Язык Хвана был горячим и удивительно гибким. Он не просто ласкал, он исследовал, дюйм за дюймом, проходясь по самым чувствительным складкам. Каждый влажный мазок языка сопровождался тихим, горловым рычанием альфы, который буквально упивался реакцией Феликса. Он обводил кончиком нежное, подрагивающее кольцо мышц, а затем более настойчиво вжимался в него, имитируя глубокое проникновение, от которого Ли судорожно выдыхал имя альфы в пустоту комнаты.       ​— Ты такой сладкий… — прохрипел Хёнджин, на секунду отстраняясь, чтобы обдать разгорячённую кожу огнём своего дыхания, а затем снова прильнуть к нему.       Он добавил в ласку пальцы: пока его язык продолжал методично и жадно вылизывать нежные ткани, он мягко коснулся входа подушечкой пальца, слегка растягивая и массируя его. Влажные, чавкающие звуки становились всё громче, смешиваясь со стонами Феликса, когда тот вслепую пытался нащупать плечи Хвана, чтобы притянуть его ещё ближе или, наоборот, оттолкнуть от невыносимого удовольствия.       Хёнджин задействовал губы, припухшие от их долгого поцелуя. Он засасывал нежную кожу рядом, оставляя яркие отметины на внутренней стороне бёдер, и снова возвращался к самому центру, проникая языком так глубоко, как только мог. Он чувствовал, как Феликс мелко дрожит под ним, как его тело содрогается от каждой новой волны наслаждения. Омега был полностью во власти Хёнджина, его фарфоровая броня не просто треснула — она расплавилась, превратившись в чистую, текучую податливость.       Ласки становились всё более глубокими и интимными. Хван буквально выпивал стоны Феликса, не давая ему прийти в себя ни на секунду. Он чувствовал каждую жилку, каждую пульсацию, становясь свидетелем того, как меланхоличный мальчик с последней парты превращается в его личное, карамельное безумие.       Напряжение в комнате достигло того предела, когда воздух, казалось, начал вибрировать. Феликс уже не просто стонал, он метался по подушке, его голова бессильно перекатывалась из стороны в сторону, а длинные волосы путались и липли к влажному от пота лбу. Хёнджин чувствовал, как тело под его руками превращается в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть.       Альфа не сбавлял темпа, наоборот, перешёл к финальном, сокрушительном ласкам. Пока его язык продолжал настойчиво облизывать колечко мышц, пальцы Хвана заполнили пространство внутри омеги в быстром, рваном ритме. Хёнджин нащупал ту самую точку, при каждом касании которой Феликс судорожно вскрикивал, и начал касаться её подушечками пальцев, одновременно оттягивая и посасывая кожу вокруг. ​      — Хёнджин... я... сейчас... — голос Ли сорвался на высокий хрип.       Влажные, хлюпающие звуки ласк стали неистовыми. Хван буквально впивался в него, не давая ни секунды передышки. Он чувствовал, как мышцы Феликса начали мелко сокращаться, зажимая его пальцы в тесном, горячем плену. Хёнджин накрыл ладонью его возбуждённый член, плотно сжимая и совершая быстрые движения в такт языку.       Феликс внезапно выгнулся дугой так сильно, что на мгновение коснулся матраса только затылком и пятками. Его пальцы до белизны в костяшках впились в плечи Хёнджина, и омега зашёлся в долгом, надрывном крике, который он даже не пытался сдерживать.       Он кончил — смачно, мощно, пачкая собственный живот и пальцы Хёнджина тёплой, липкой спермой. Тело Ли содрогалось в мощных конвульсиях, а из глаз невольно брызнули слезы от этой запредельной вспышки удовольствия. Хван не отстранился ни на секунду, он продолжал жадно вылизывать его даже в момент оргазма, собирая последние капли наслаждения и чувствуя, как омега буквально обмякает под ним, превращаясь в бесформенное, измотанное, но абсолютно счастливое создание.       В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их хриплым, рваным дыханием. Феликс лежал неподвижно, его веки подрагивали, а губы остались приоткрытыми. Хёнджин медленно поднялся, слизывая остатки карамельной сласти со своих губ, и посмотрел на своего омегу с такой торжествующей нежностью, что в этом взгляде можно было утонуть.       Хван медленно отстранился, его дыхание всё ещё было тяжёлым и прерывистым, а на губах играла та самая, едва заметная, но теперь бесконечно нежная улыбка. Он видел, в каком состоянии находился Феликс: омега лежал абсолютно неподвижно, его грудь высоко вздымалась, а взгляд был расфокусированным и затуманенным. Фарфоровое изваяние действительно разбилось, но не от удара, а от переизбытка чувств, оставив после себя лишь мягкость и полную капитуляцию. ​      — Отдыхай, Ликс-и… — прошептал Хван, ласково убирая прилипшую прядь волос с мокрого лба Феликса. — Ты был невероятным.       Он оставил короткий, почти невесомый поцелуй на кончике его носа и осторожно сомкнул обмякшие ноги омеги. Феликс лишь слабо выдохнул что-то нечленораздельное, не в силах даже пошевелить рукой, чтобы поправить разметавшиеся волосы.       Дав Феликсу эти драгоценные минуты спокойствия, Хёнджин выпрямился, вставая рядом с кроватью. В синем полумраке его силуэт казался огромным и властным. Он не сводил глаз с омеги, пока его пальцы начали расправляться с собственной одеждой.       Сначала на пол полетела тёмная толстовка, затем Хван одним резким движением стянул через голову футболку, обнажая широкие плечи и рельефный торс. Феликс, чей взгляд постепенно прояснялся, заворожённо следил за каждым движением Хёнджина. Он видел, как альфа расстёгивает ремень, как падают на пол тяжёлые джинсы, оставляя Хвана в одном белье.       Хёнджин не торопился. Он наслаждался этим моментом визуального контакта, видя, как зрачки Феликса снова начинают расширяться, а дыхание — сбиваться. Альфа избавился от последней преграды и остался полностью обнажённым.       — Ты пьёшь противозачаточные? — негромко спросил Хван, вновь опускаясь на край кровати. Его голос вибрировал от сдерживаемого желания, а в глазах снова зажегся тот самый опасный, голодный огонь.       Он навис над Феликсом, упираясь руками по обе стороны от его головы, и омега почувствовал, как по его коже снова побежали искры, несмотря на недавнюю усталость.       — Да, — прошептал он, заглядывая в тёмные глаза альфы.       Хёнджин навис сверху, накрывая Феликса своим жаром. Его кожа, разгорячённая и влажная, соприкоснулась с телом омеги, вызывая у того новый табун мурашек. Хван видел, что Феликс всё ещё пребывает в неге после первого пика, но он не собирался останавливаться — он хотел утопить его в удовольствии снова, на этот раз ведя за собой в ещё более глубокие ощущения.       — Умничка, — прошептал альфа, и его голос, низкий и вибрирующий, отозвался где-то внизу живота Феликса.       Он снова припал к его губам, но теперь поцелуй был иным — тягучим, властным и невыносимо собственническим. Хёнджин настойчиво проталкивал язык внутрь, сталкиваясь с языком омеги. Его ладони тем временем начали новое исследование: широкие пальцы скользили от талии вверх к рёбрам, а затем спускались к бёдрам, слегка сжимая податливую плоть.       Хёнджин нагнулся к шее, прикусывая кожу прямо над ключицей и тут же зализывая это место, оставляя яркую метку. Его ласки становились всё более смелыми. Он обхватил ладонью возбуждённый член Феликса, который уже снова начал откликаться на близость альфы. Хван двигал рукой медленно, ритмично, наблюдая за тем, как на лице омеги расцветают новые, неизведанные эмоции.       — Посмотри на меня, — потребовал Хёнджин, не прерывая движений руки.       Феликс с трудом разомкнул веки, встречаясь со взглядом, полным тёмного, необузданного обожания. В этом взгляде была вся та одержимость, которую Хван скрывал месяцами за дерзкими усмешками.       Альфа вновь развёл ноги Феликса, устраиваясь между ними, и его пальцы, уже обильно смазанные, начали осторожно, но уверенно растягивать вход. Он действовал невероятно нежно, сменяя движения пальцев влажными поцелуями во внутреннюю сторону бёдер. Каждое его движение было наполнено заботой и страстью одновременно.       Феликс почувствовал, как внутри него всё начинает плавиться. Он закинул голову назад, его пальцы впились в предплечья Хёнджина, пересчитывая напряжённые мышцы. Омега начал непроизвольно толкаться бёдрами навстречу ласкам альфы, умоляя о большем, требуя заполнить ту пустоту, что образовалась внутри после недавней вспышки.       Хёнджин видел эту жажду. Он улыбнулся — хищно и нежно — и прильнул к губам Феликса, заглушая его очередной стон своим собственным, когда их тела окончательно слились в едином ритме.       Хёнджин замер на мгновение, удерживая себя на локтях над Феликсом. В этой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием и далёким гулом вечеринки, он казался почти божеством — прекрасным, мощным и полностью сосредоточенным на омеге под ним. Он видел, как зрачки Ли расширились, заполняя всю радужку, и как его губы, искусанные и влажные, беззвучно просили о большем.       — Не закрывай глаза, — выдохнул Хёнджин, и в этих словах было столько нежности, что Феликс почувствовал, как сердце предательски сжалось.       Альфа медленно пристроил головку своего набухшего члена у входа, который уже был подготовлен и податливо подрагивал после недавних ласк. Хёнджин начал входить дюйм за дюймом, максимально плавно, стараясь не причинить ни капли боли. Он внимательно следил за лицом Феликса, ловя малейшую тень дискомфорта.       Феликс судорожно вздохнул, его пальцы до белизны в костяшках впились в плечи Хвана. Он чувствовал эту невероятную полноту, этот жар, который медленно заполнял его изнутри. Это не было больно — это было ошеломляюще правильно.       Когда Хёнджин вошёл полностью, он замер, давая телу омеги привыкнуть, и приник к его лбу, осыпая его мелкими, успокаивающими поцелуями.       — Тише, маленький, дыши, — шептал Хван, пока его ладони переплелись с ладонями Феликса, прижимая их к подушке.       Первые движения были медленными и осторожными. Хёнджин словно пробовал почву, совершая неглубокие, тягучие толчки, вытягивая из Феликса тихие, мелодичные стоны. С каждым разом ритм становился увереннее, а дыхание — жарче. Нежность, которая вначале сдерживала Хвана, начала смешиваться со страстью.       Он начал толкаться глубже и резче, заставляя кровать скрипеть, а Феликса — запрокидывать голову, выставляя на обозрение пульсирующую жилку на шее. Хёнджин буквально растворялся в нём. Каждое движение было пропитано жаждой обладания, но даже в самые острые моменты он не забывал о нежности: он то и дело возвращался к губам омеги, слизывая сладкий пот с его висков, шепча на ухо признания, от которых у Ли кружилась голова.       Феликс метался под ним, его тело идеально подстраивалось под ритм Хёнджина. Он чувствовал, как внутри закручивается новая тугая спираль, как всё его существо вибрирует от каждого толчка альфы. Меланхоличный мальчик с последней парты окончательно исчез — здесь и сейчас был только омега, который всем сердцем желал своего альфу.       Ритм стал неистовым. Хёнджин впивался пальцами в бедра Феликса, притягивая его к себе еще ближе, стараясь стереть любые границы между ними. Это был хаос из запахов кофе, хвои и карамели, из звуков сбивчивого дыхания и влажных столкновений тел. Хван видел, как Феликс задыхается от удовольствия, и это сводило его с ума.       Хёнджин окончательно перестал сдерживаться, когда почувствовал, как Феликс начал неосознанно подаваться вперёд, вжимаясь в него всем телом, словно пытаясь стать с ним единым целым. Хван двигался мощно и глубоко, а его мышцы на спине перекатывались под кожей.       Но даже в этом безумном ритме альфа оставался невероятно внимательным. Каждый резкий толчок он компенсировал мягкостью прикосновений: его ладонь бережно поддерживала затылок омеги, а пальцы другой руки то и дело переплетались с тонкими пальцами Ли, прижимая их к матрасу.       В комнате стоял густой аромат их смешавшихся феромонов. Хвоя стала терпкой, почти обжигающей, а карамель Феликса — тягучей и сладкой, как патока. Хёнджин чувствовал, как внутри омеги всё сжимается, подталкивая их к финалу. Он ускорился, вбиваясь в податливое тело с жадностью человека, который наконец-то дорвался до самого ценного сокровища в своей жизни.       Феликс закричал, его голос утонул в поцелуе альфы. Всё его тело задрожало в финальном, изнуряющем оргазме. Он чувствовал, как Хёнджин через мгновение тоже содрогнулся, заполняя его своим жаром, отдавая всего себя до последней капли.       Хван навалился сверху, тяжело дыша и пряча лицо в изгибе шеи омеги. Он всё ещё подрагивал от остаточных волн удовольствия, не желая разрывать этот контакт. Феликс обнял его за шею, его пальцы слабо перебирали черные волосы альфы.       Феликс лежал совершенно обессиленный, прижатый к матрасу тяжелым, горячим телом Хёнджина. В комнате повисла тягучая, бархатная тишина, в которой слышалось только их общее, постепенно выравнивающееся дыхание. Омега чувствовал, как внутри него всё еще пульсирует жар альфы, а по коже пробегают остаточные искры удовольствия.       Он приоткрыл глаза, глядя на разметавшиеся по подушке черные пряди Хвана. Тот всё еще прятал лицо в его шее, оставляя на чувствительной коже ленивые, влажные поцелуи. В этот момент Феликс понял, что скрытность, которая была его защитным коконом все эти годы, окончательно исчезла. Ему больше не хотелось растворяться в тумане или прятаться за музыкой в наушниках. Он хотел принадлежать — полностью, бесповоротно, клейменно.       — Хёнджин… — голос Феликса прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.       Альфа приподнялся на локтях, заглядывая в лицо своего омеги. Его взгляд, всё еще темный от недавней страсти, смягчился, когда он увидел, с какой надеждой и немым обожанием смотрит на него Ли.       — М-м? — Хван провел большим пальцем по нижней губе Феликса, стирая капельку влаги.       — Поставь мне метку, — выдохнул Феликс, и его пальцы судорожно сжали широкие плечи альфы.       Хёнджин замер. Это была высшая степень доверия, о которой он даже не смел просить в их первую ночь. Поставить метку — значит связать их жизни воедино, заявить права на это фарфоровое чудо перед всем миром. Его сердце забилось с новой силой, а в груди заклокотало глухое, собственническое рычание.       — Ты уверен? — прошептал он, и его голос вибрировал от нежности и предвкушения.       — Уверен, — Феликс чуть повернул голову, подставляя изгиб шеи, где под тонкой кожей бешено билась жилка.       Хёнджин больше не колебался. Он опустился ниже, обдавая горячим дыханием нежную кожу. Его губы коснулись того самого места, где феромоны Феликса ощущались острее всего. Он начал с ласки: медленно вылизывал кожу, подготавливая её, посасывал, оставляя алый след, и заставляя омегу судорожно выдыхать его имя.       А затем, предупредив коротким рычанием, Хван резко и уверенно сжал челюсти.       Феликс вскрикнул, впиваясь ногтями в спину альфы. Острая, обжигающая боль на мгновение ослепила его, но она тут же сменилась невероятным, ни с чем не сравнимым чувством эйфории. Он чувствовал, как чужие клыки пробивают кожу, как в его кровь впрыскивается ударная доза феромонов альфы.       Хёнджин долго не отстранялся, удерживая его в этом болезненно-сладком плену, пока их пульс не слился в один единый ритм. Когда он, наконец, разжал челюсти, сразу же принялся нежно зализывать рану, делясь своей силой и успокаивая боль.       Теперь на белоснежной шее Феликса красовалась яркая, припухшая метка — символ его принадлежности Хван Хёнджину. Запах карамели теперь был неразрывно сплетен с ароматом хвои, создавая новую, уникальную симфонию.       — Теперь ты мой, — выдохнул Хёнджин, прижимаясь лбом ко лбу Феликса. — Мой фарфоровый мальчик.       Феликс слабо улыбнулся, притягивая его для поцелуя. В его глазах больше не было грусти, только покой и осознание того, что он наконец-то дома.