ABBEY DRAGONFLY

219 год от Завоевания Аэгона

Красный Замок, Королевская Гавань

Аэриону 27 лет

Только старый воск мог стекать от последнего огня, сохраненный от забытой великой эпохи. Словно здесь каждая надежда превратилась в пепел, едва оставив след на земле. Где раньше был страх и величие перед этим железным троном, где власть впитывалась в стены, где когда-то драконы грели их своим испепеляющим дыханием — ныне стояла лишь истошная вонь. Все превратилось в тонкий, неуловимый запах, который источают придворные, что больше не тряслись перед могущественностью дома. Аэрион ненавидел это. Он стоял слева от Железного Трона — там, где положено стоять принцу крови. Его брат, Аэгон, стоял возле него, почесывая ладонь от нетерпения или от желания уйти куда подальше. Сбежать со своим великаном к простолюдинам, в странствия по всему Вестеросу, как же иначе. Справа замер Бринден Риверс — Кровавый Ворон. Десница короля. Мастер над шепотом. Самый жестокий и коварный человек в Семи Королевствах… И его так покорно слушали. Аэрион сжал челюсти настолько сильно, что в висках запульсировало. Рана, полученная в Штормовых землях, напоминала о себе глухой болью, стреляя подгрудиной. Отец остался там, с войском, добивая очаги сопротивления. Оставил все решения столицы королю и его деснице. Брату, чья решимость нередко ставилась под сомнение. Выбор десницы породил раздоры между королем и братом, который ждал собственного назначения на этот пост. Аэрион помнил, что еще с восшествия Аэриса на престол отец затаил обиду на короля, и невольно думал о том, как этот старый конфликт до сих пор отражается на них. В центре зала, между двумя гвардейцами в белых плащах, стоял он. Сир Аэгор Риверс по прозвищу Жгучий Клинок. Даже в цепях, даже опухшим от побоев фиолетовым лицом и сломанными пальцами, он стоял так, будто это не его здесь судят, а он явился выносить приговор. Спина его держалась гордо, колени слегка подгибались под тяжестью. Но взглядом исподлобья он не страшился. Только презрение, закаленное годами войн и плешивой жизнью бастарда. Аэрион слегка прикусывает разбитую губу. Борода Аэгора была коротка и скудна, как тень, легшая на щеки и подбородок. Взирал на него и видел корни сорняка, которые тянутся глубоко под землю. Можно срубить стебель, но если не выкопать корни — он вырастет снова. Пленником тот никогда не был. Почему они этого не понимают? — Аэгор Риверс, — голос короля Аэриса звучал устало, словно каждое слово давалось ему с трудом. Король не любил Тронный Зал. Его дядя любил свои книги, свои карты звездного неба, свои разговоры с мейстерами о древних династиях. Он не должен был сидеть здесь, на троне. Аэрион пытался выдохнуть всю накопившуюся злость, оглядывая зал в поисках чего-то, за что можно ухватиться взглядом хотя бы на мгновение. — Ты признан виновным в государственной измене. Ты поднимал меч на законного короля и пролил кровь своих же родичей. Есть ли что сказать прежде, чем я оглашу приговор? Жгучий Клинок оскалился: на его тонких губах сквозило столько презрения, что Аэрион ощутил его как плевок в лицо. — Мои родичи, — сплюнул Аэгор. Голос у него был простуженный, но в нем звенела свойственная ему сталь. — Говоришь о родичах, сидя на троне, который тебе не принадлежит? Я помню своего отца. — Он взглянул с особой ненавистью на Кровавого Ворона. — Нашего отца. И помню, как он смотрел на своих бастардов. Мы были для него острыми мечами и удобными союзами. А теперь ты называешь меня изменником за то, что мы хотели взять свое по праву? — Тишина, — осадил его кто-то из гвардейцев, ткнув древком копья в спину. Аэгор даже не дрогнул. Аэрион стремительно шагнул вперед. Он не собирался этого делать. Он клялся себе, что будет молчать, что позволит Кровавому Ворону говорить, что позволит королю принимать решение, как того требует этикет. Но ноги двинулись сами, и голос сорвался с губ прежде, чем мозг успел его остановить. — Ваша Милость. Казалось, стало слышно потрескивание факелов. Все взгляды обратились к нему. Аэрион чувствовал их липкость у себя под кожей. Оценивающие, будто имеющие право судить принца по крови. Дыхание их затаилось в испуге. Шепотки поползли по залу, как тараканы по темной кухне: «Опять он… Яркое пламя… Сейчас начнется…». Он ненавидел эти голоса. Ненавидел то, с какой издевкой и опаской они выплевывали его прозвище. Его бесило, что в глазах этих ничтожеств он не наследный принц, наделенный высшим правом, а лишь досадная угроза, которую терпят из милости. — Я прошу слова, — твердо произнес Аэрион. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Превосходно. Пусть захлебнутся своим страхом. Пусть думают, что он спокоен. Король Аэрис вздохнул тем самым натруженным вздохом, которым встречают особенно надоедливого насекомого. — Говори, племянник. Аэрион с трудом подавил желание закатить глаза. Это пренебрежение жгло его сильнее, чем открытая вражда. Он подошел еще ближе к трону и ближе к Аэгору, вплотную к концу ступеней. Чтобы все увидели фиолет его глаз, налитые едва сдержанной неприязнью. — Этот бастард, — он указал пальцем на Жгучий Клинок, — их знамя. Он причина, по которой каждый второй лорд в Речных землях все еще смотрит на восток и ждет. Так не ждут очередного изменника. Пока он жив, Золотые мечи будут ждать. Блэкфайры будут плодиться, как крысы в теплом подвале. Оставите его в живых — получите выводок. И каждый будет уверен, что ему принадлежит трон. — Крысы, — хмыкнул Аэгор. — Красиво говоришь для бешеной ящерицы, возомнившей себя драконом. — Закройте ему пасть, — бросил Аэрион, даже не повернув головы. Кто-то из гвардейцев замахнулся, но Аэгор отшатнулся сам, не сводя с принца враждебного взгляда. Аэрион продолжил громче, сжимая кулаки: — Ваша Милость, дело не в жестокости. Я прошу дальновидности. Вы отправите его на Стену. И что? Через год, через два, через пять он сбежит. У него там друзья и золото. Целая армия наемников, которая только и ждет, когда он снова поднимет меч. Стена будет для него трактиром с бесплатной выпивкой, откуда он уйдет, когда захочет. Разве можно назвать это тюрьмой для такого, как он? Тишина растянулась, как дыхание перед ударом, как будто обе стороны чего-то выжидали. Аэрион замолк и ждал решения короля, сложив руки на груди, пытаясь скрыть, как от собственной речи под ребрами растекается кровь. Драконы не боятся, когда кто-то приходит на их землю. Истина была высечена задолго до появления Новых богов. Свирепое преимущество в вечности оставалось с ними. Всевидящий огонь — настоящая сила. От него не скрыться и не убежать. Он отразился в их роду, в драконьей крови, в их аметистовых глазах и белокурых волосах. Но в лице короля он находил лишь бледность: впалые глаза с темными кругами, следы бессонных ночей над древними фолиантами. Он склонил голову набок, но ответ так и не сорвался с его губ. Король молчал. Тогда заговорил Бринден Риверс. — Принц Аэрион прав в одном, — голос Кровавого Ворона был тих, спокоен и от этого пугал до омерзения еще больше. Белые пряди волос падали на лицо, прикрывая пустую глазницу. Одним немигающим алым глазом, словно пробивая саму плоть, он смотрел на Аэгора. Взглядом, пропитанным десятилетиями войны. — Аэгор Риверс — угроза. Прощать мятежников означает сеять зерна следующего восстания. Я видел, как он собирает армии. Слышал его клятвы уничтожить дом Таргариенов до последнего младенца. Он никогда не остановится. Внутри Аэриона шевельнулось что-то колючее, схожее с теплом. Поддержка? Неужели в этом гнилом болоте нашелся хоть кто-то, кто мыслит так же рационально? Возможно, он не один против всех и Бринден Риверс все же видит мир тем же холодным, ясным взглядом. Кровавый Ворон сделал паузу, и это молчание было похоже на кивок. Однако он продолжил, едва заметно блеснув единственным глазом: — И потому я предлагаю отправить его в темницы Красного Замка. До конца дней. Пусть гниет заживо, как гниют все предатели. Это будет милосерднее, чем быстрая смерть и надежнее, чем Стена. Что? Темница? Темница? Жар в груди Аэриона мгновенно обуглился. Минутное помешательство обернулось ожогом, от которого перехватило дыхание. Его не поддержали, а использовали, чтобы вынести приговор еще более гнусный, чем казнь. — Вы не понимаете, — вырвалось у него прежде, чем он смог соткать мысли. — Темница — это та же надежда. Каждый его сторонник будет знать, что он жив. Каждый заговорщик будет грезить о его освобождении. Его надо… — Убить, — закончил за него Аэгор и резко глухо расхохотался. Громко, на весь забитый зал, так нагло, с холодным величием человека, рожденного повелевать. С его уст смех звучал неестественно. — Скажи это, мальчик. Скажи то, что на твоем грязном языке. Убить. Ты хочешь моей крови, потому что боишься. Ты трясешься, что однажды я приду за тобой и твоими. И знаешь что? Ты прав. Мы придем. — Заткнись! — рявкнул Аэрион, ступив на на одну ступень ниже. — Аэрион, — слова короля щелкнули, как плеть по чешуе дракона. — Довольно. Внутри принца дымился огонь, практически не сдерживаемый рукой разума. Формально Бринден Риверс подчеркивал его позицию. Слова десницы звучали как приговор в хрониках, как казнь в сводах мейстеров, но для него это была лишь холодная тень, заточенная в темнице, лишенная огня триумфа и вкуса окончательной кары. Его перебили так, будто он сказал пустоту. Сердце замерло, превратившись в тяжелый, раскаленный камень. Разве драконам приказывают? Разве пламя, разгоревшееся в нем, можно задуть одним словом? Он не шел против короны, он просил лишь быть услышанным. Хоть раз не как дикую силу, не как опасность, а как наследника. Не как мальчишку и вовсе. Он замолк, зажмурив глаза на долю секунды, прежде чем отойти в сторону. Должен был, кровь обязывает его сделать именно так. Принц склоняет голову перед королем. Это велит долг и род. Но драконы не рождены для узды. Яркое пламя по венам распространялось слишком стремительно, так, что могло сжечь всякую веревку, затянутую вокруг горла. Аэрион открыл рот, чтобы высказать очередное возражение, но в горле вдруг стало сухо и горько. Перед глазами на мгновение всплыл Лис: душные ночи, приторный запах чужих пряностей и невыносимое, сводящее с ума ощущение собственной ненужности. Второй раз он этого не допустит. Никто больше не посмеет запереть его. Та ссылка никогда не смогла бы стать ему исключительно наказанием. Она превратилась в звериную клетку, в место, где его огонь медленно превращался в едкий дым. Он заставил себя отступить, чувствуя, как внутри все клокочет от унижения. Каждый шаг назад казался ему предательством собственной крови. Подчинение было ядом, который он был вынужден глотать, чтобы остаться здесь, в самом сердце событий, а не сгинуть в безвестности за Узким морем. Король Аэрис поднялся с трона. Медленно и тяжело, опираясь на острый подлокотник. Его решимость направилась на Аэгора, когда речь разнеслась по холодному замку. Тогда, впервые за долгое время, над столицей пошел дождь, и клочья неба растворились в тумане башен. — Я слышал ваши советы, — сказал он. — И я принял решение. Вы говорите о страхе, — он ударил пальцами по подлокотнику трона, — о том, что пока Аэгор Риверс жив, мятеж жив. Что его кровь должна быть пролита ради спокойствия королевства. Он пристально посмотрел на Аэриона. В глубине глаз на секунду вспыхнуло недовольство, прежде чем исчезнуть. Предельно ясное, чтобы быть безразличным. В легкие забралась мокрота, принц с трудом сдержал кашель. Аэгон озадаченно взглянул на брата, почуяв неладное. В тот миг в нем проступил дракон: ник, венчанный пламенем, над скалой; его чешуйчатые гребни клонились, как затоптанная рожь. — Вы хотите сделать его трупом. Я же не стану делать его знаменем. Король перевел дыхание, медленно обводя взглядом затаившую дыхание толпу. Аэрион видел их всех как на ладони: вояк, пропахших дешевым потом и сталью; лордов, чье мужество измерялось лишь весом золота в их сундуках; и простой сброд, жадный до чужой крови. Вся эта людская пыль замерла в ожидании приговора, будто их жалкие надежды имели хоть какое-то значение. — Если я казню его здесь, перед всем двором, что увидят лорды? Предатель? Нет, они увидят бастарда, убитого королем из страха. Они увидят кровь родича на ступенях трона. И каждый, кто сомневается, скажет: «Король боится, а это значит, что угроза реальна». Король медленно повернулся к Аэгору, словно в зале больше никого не осталось. — Мертвый мятежник становится мучеником. Живой мятежник в черном — забывается. Стена сотрет его, ведь там как нет знамен, так нет и армий. Поэтому никто и не сочинит песен о его славе. Но там есть холод, грязь и безымянность. Так я лишаю его значения и милости. И только теперь голос стал тверже. — Дом Таргариенов не казнит из ярости. Поэтому мы до сих пор правим. И я не позволю ни одному человеку, будь то бастард или принц, втянуть этот трон в круг бесконечной кровной мести. Он мельком взглянул на Аэриона в последний раз и продолжил, словно обращаясь напрямую к нему: — Угроза в человеке не главное, когда есть угроза в символе. И я не намерен создавать новый. Аэгор показал край зубов. – Аэгор Риверс отправится на Стену, — король по-стариковски прочистил горло, и этот сухой звук в наступившем затишье показался Аэриону ущербным. — Там он принесет обеты и закончит свои дни в Черном Замке. Пусть сражается с Иными, если они существуют, или с одичалыми, если их он боится больше, чем собственного бесчестия. Это мое слово. Это слово короля. Аэрион машинально поправил нижнюю пуговицу на алой тунике. Пальцы едва заметно дрожали, когда эхо королевских слов наконец догнало его, ударив под дых своей окончательностью. В глазах противно защипало, в носу стало мокрее, будто сырость гасила не только воздух, но и то последнее пламя, которое еще теплилось внутри. Это бессилие перед непогодой, перед чужой волей, выбивало землю из-под ног. Драконы любили тепло; их яростный жар должен был выжигать влагу и лед, разбивая врагов в прах. Их огонь обязан был рассеивать этот удушливый туман. Так зачем он приехал? Зачем он здесь, если его голос глохнет, как этот город под серым небом, и никто не слышит в нем рева пламени? Аэрион следил за тем, как уводят Аэгора Риверса. Советники кивали с умными лицами, одобряя решение короля. Склонившие головы из удобства веры, из желания переложить тяжесть на того, кто оказался на троне после поединка, изменившего все. Эта цепь событий тянулась от него. Теперь ему оставалось лишь замечать, как Кровавый Ворон склоняет голову в знак подчинения, хоть в его единственном глазу и читалось то же, что чувствовал Аэрион. Единственный брат стоял чуть в стороне, сложив руки за спиной. С лица его не сходило упрямое и сосредоточенное выражение, точно он задумал что-то чрезвычайно серьезное и взрослое для своих лет. Он ловил каждое слово, не вмешиваясь, но в нем читалось то, что Аэгон так и не решался сказать вслух: он понимал причины этого спора, но не принимал ни ядовитого огня в голосе Аэриона, ни хладнокровной логики короля. В конце концов, ушел и он. Его тихий уход оставил после себя лишь звенящую пустоту. Аэриону не сказали ни слова. Ни одного встречного взгляда. Их глаза обращались к нему лишь тогда, когда он сам, силой, заставлял их смотреть на себя. Но и в те моменты в них не было ни малейшего жеста признания. Только скука или страх. Он все еще стоял возле трона, когда король прошел вниз по лестнице. Аэрион хотел что-то крикнуть, что-то едкое или великое, но слова застряли в горле, не находя выхода, будто сам воздух забродил и стал гуще, чем прежде. В груди становилось пусто и тяжело одновременно. То самое пламя, о котором он так много думал, теперь гасло без свидетелей, оставляя после себя горькую золу. Он был драконом в мире, который внезапно ослеп и перестал его замечать. Они расходились, перешептываясь, и легкий сквозняк вновь доносил обрывки фраз: «…опять этот бешеный…», «…чуть не бросился на пленника…», «…странно, что король вообще его терпит…». Аэрион стоял посреди опустевшего зала и в его затуманенном взгляде трон то вырастал выше неба, то расплывался в бесформенное пятно. Он мог бы казнить всех этих людей. Это мелькнувшее умозаключение прошло через него так же бесцветно, как и все остальное. Он не осознавал, сколько времени прошло. Как долго он оглядывает ранее величие. Все вокруг сделалось отрешенным, подернулось маревом. Веки отяжелели, и на сухих белках глаз проступила сетка лопнувших капилляров. Он блуждал мыслями далеко от этого места и времени. Раньше в голове постоянно грохотал этот голос — яростный, как рев дракона. Этот тяжелый, вибрирующий гул, тянул его к величию, гнал туда, где страшно, туда, где за спиной он на миг мог ощутить чешуйчатую тяжесть призрачных крыльев. Теперь он все чаще молчит. Аэрион до хруста в пальцах старался не прислушиваться к этой тишине, заполняя паузы в голове ядовитыми мыслями о казни, о глупости короля, о предательстве брата — чем угодно, лишь бы не провалиться в это ватное безмолвие. Без внутреннего огня мир вокруг застывал, как муха в янтаре, становясь плоским и неживым. Он поправил алый рукав, ловя взглядом блик на троне, отчаянно цепляясь за реальность, потому что в самом себе ему больше не за что было держаться. Тысяча мечей, выкованных в огне драконьего пламени. Трон, на котором сидели завоеватели и строители. Теперь его занимал человек, боявшийся убить врага, потому что тот носил ту же кровь. К нему подкрался Бринден Риверс. Он остановился всего в двух шагах, нарушая границы дозволенного так легко, словно их не существовало вовсе. Его лицо уродовал багровый родильный знак. Вовсе не похожий на вещего ворона, скорее на грубую, небрежную заплатку на рванье простолюдина. — Ты был прав, — огласил свое мнение Бринден. — Но вслух этого никто не скажет. Знаешь, почему? Аэрион медленно повернул голову, чувствуя, как тишь в ушах начинает вспухать. — Просвети меня. — Потому что правда пугает. А ты… ты уже пугаешь, Аэрион. Если ты будешь еще и прав, тебя возненавидят окончательно. Ирония в другой момент могла бы его позабавить. О страхе говорил Кровавый Ворон, человек, державший половину королевства в узде одними слухами о себе. Тот, кто сам был тенью, сотканной из недомолвок. Но принц думал иначе: страх должен быть не тенью, а пламенем. Драконы не правят шепотом. Кровавый Ворон ушел так же незаметно, как и появился. Аэрион остался один. Никогда прежде огонь в его крови не замолкал из-за усталости. И дело было уже не в гордости. Мысль о том, что он мог бы сжечь этот зал дотла, больше не приносила удовольствия. Ибо если тебя не слышат, даже самое жаркое пламя не оставляет ожогов.

***

7 дней спустя после суда над Аэгором Риверсом

Это время выдалось холодным для столицы. Аэрион стоял у окна в своих покоях и смотрел на сад, где ветер гнул молодые стебли цветов, уже тронутых кармином и росой. Небо затянуло серой мглой. Дождь прекратился, но солнце уже много дней, как назло, не показывалось. Бесконечная пепельная пустота, от которой уже утомилась голова. Восстание закончилось. Эти слова звучали в голове как издевка. Восстание не заканчивается никогда. Оно замирает, как змея в спячке, чтобы проснуться, когда пригреет солнце. Он положил бледную ладонь на свой бок, обтянутой черной туникой. Рана пульсировала сильнее прежнего. Сон ночью явился неспокойный, он ворочался и все, что успело зажить, расцвело вновь. Сначала подумал, что ему показалось. Но взглянув на кончики пальцев, он заметил ее — кровь. Аэрион раздраженно выдохнул и резкими шагами подошел к отполированному зеркалу в конце комнаты. Не церемонясь, он задрал ткань вверх. Аэрион обнаружил не слишком большое, но не такое, что смог бы игнорировать, темное алое пятно на животе. Натяжение не выдержало и швы мерзковато разошлись по линии худого пресса. Загнить же оно пока не успело. Но это пока. Он собирается убить этого мейстера. Что за нити использовал этот мерзавец? Те, что используют на лошадях или, может, на каком-то другом скоте? С другой стороны, разве драконы получают такие гнусные удары мечом? Разве у них нет чешуи, что способна их защитить? Он отходит от зеркала, грубым движением заправив тунику в штаны, которые привез с собой из зловонного Лиса. Ткань на них схожа с кожей — чешуйки, прошитые золотом, напоминали ему крылья могучих существ из сказаний старых книг Валирии. Кровь не останавливалась, угрожая поползти вниз по ноге. Придется все же спуститься к этому несчастному мейстеру. Не хотелось испортить единственные приятные мелочи жизни по чужой вине. Путь вниз был не такой быстрый, как он думал, но походка его оставалась безупречной, пусть немного медленнее и болезненнее, чем обычно. К тому времени, как он следовал под собственным балконом, воздух показался еще холоднее мыслей. Сад встретил его сыростью раннего утра и запахом прелой листвы. Он остановился за поворотом живой изгороди, откуда открывался вид на вход в сад с восточной стороны. И увидел. Под кожей горла медленно перекатился кадык. Фигура у ворот сада была слишком большой, чтобы быть человеком. Она возвышалась над калиткой, над кустами, над чахлыми деревьями — гора мяса и костей, закутанная в длинный дорожный плащ мышиного зеленого цвета. Великан стояло неподвижно, и даже на таком расстоянии было видно, как его грудь вздымается от дыхания. Кажется, он кого-то ждал, метаясь из стороны в сторону. Озарение пришло к Аэриону молниеносно. Сир Дункан Высокий. Имя пришло на ум как удар под дых. Дункан. Тот самый сир Дункан Высокий, из-за которого все началось. Из-за которого погиб Бэйлор. Из-за которого Аэриона сослали в Лис на три долгих года. Из-за которого его отец носит в душе тяжесть братоубийства, хоть никто и не говорит об этом вслух. По крайней мере, при королевской семье. Прошло десять лет. Десять лет с того проклятого турнира в Эшфорде. Лучше бы этот человек так и остался простым конюхом. Аэрион не видел Дункана все это время. Знал только, что тот странствует по Вестеросу с принцем Аэгоном, его младшим братом, Эггом, который когда-то был просто мальчишкой с бритой головой и назойливыми умными глазами. Эгг. Дурацкое прозвище. Аэрион вышел в сад, сам не зная зачем. Вокруг все весенние цветы закрыли бутоны. Дождевая роса пропитала клумбы, и он не обращал внимания, задевая мокрые листья. Только розы у его ног не скрывались. Стебли с шипами изгибались, цеплялись за ладони. На алых лепестках проступала темная кромка, и один за другим они опадали в траву. Брат был к нему спиной, на небольшой лужайке поблизости, у входа через дворцовую пристройку. Видимо, брат был собран и давно готов, несмотря на утренние сумерки. На его плечах накинут поношенный дорожный плащ, пыльные сапоги для долгой дороги наспех зашнурованы и эта потрепанная котомка через плечо… Аэрион воротит нос. Подобные виды вызывали в нем только брезгливое отвращение. После Эссоса он не переносил дорожную простоту. Совсем не по-королевски и совсем не так, как подобает принцу. Но Эгг никогда и не был «подобающим». Аэрион смотрел на брата и чувствовал странную пустоту в груди. Он участвовал в этой войне. Сражался рядом с отцом, рядом с ним самим. Его образ в гуще ожесточенной битвы запечатлелся в разуме Аэриона. Брат даже стал выше него. Мысль неприятная, но он все же допустил ее. Он перестал быть таким чрезмерно щуплым, и каким-то чудом выжил, не пропустив ни одного удара. Аэгон не был великим воином, но в нем была та редкая порода людей, которые не ломаются от драки. За все дни восстания они едва перебросились парой слов. Аэрион не знал, как говорить с этим братом. Тот слишком сильно напоминал ему о том, что они абсолютно разные. Брат умел оставаться мягким и умел нравиться людям. Он склонял головы перед простым народом и Аэрион мог поклясться, что однажды это обернется ему боком. Аэгон смотрел на мир так, будто в нем было что-то хорошее, что-то, за что стоит бороться. Аэрион смотрел иначе. И вот он теперь уходил, не поднявшись попрощаться. Брат так и не заметил его, пустившись в бег к рыцарю. Ноги случайным образом принесли его сюда, к этой калитке, к этому прощанию, которое его даже не касалось. Аэрион не хотел находиться здесь. Решил уйти — и пусть. Брат со своими вечными надоедливыми нравоучениями. Кому он нужен? Они никогда не были близки. После тех не особо удачных для кого-то шуток, что Аэрион проделывал с ним в детстве, мальчик отстранился от него насовсем. Аэрион чувствовал эту ненависть каждый раз, когда их взгляды встречались. Аэгон научился прятать ее под маской вежливости, но от Аэриона не укрылось, как напрягались плечи брата, когда он входил в комнату. Как он всегда находил причину уйти, если они оставались наедине. Как никогда, никогда не называл его по имени, если можно было обойтись без этого. Он помнил тот день. Как тень, скользнувшую по стенам. Тогда Аэрион лежал в постели, избитый и выставленный напоказ, словно сломанный доспех, который оставили на виду, чтобы напоминать о поражении. Любому, кто хочет прийти и посмеяться над ним. Комната пахла рыбой и сыростью. На столе вяло темнела забытая еда, а с улицы тянуло холодом, пока ветер неустанно шевелил густые кромки деревьев. Их свежий запах просачивался сквозь щели, только подчеркивая затхлый воздух внутри. Он держал глаза закрытыми, притворяясь, что и сон одолел его. Отец не отходил у окна, прожигая его тяжелым присутствием. Как будто в комнате стало тесно от разочарования. В тот час, полы скрипнули. Аэрион знал, что брат вошел не за сочувствием. И через мгновение, в комнате раздался короткий звук шороха ткани. Он не сразу узнал, что это было чужое объятие. Ведь это то, чего Аэрион не испытывал. Аэриону следовало продолжить свой путь к мейстеру. Позволить им уйти незамеченными, сделать вид, что ему все равно, что он вообще не смотрит в их сторону. Ему и было все равно, но посколько он здесь, может быть, хотел увидеть их прежде, чем они увидят его. Может быть, хотел понять, что именно так притягивает его брата к этому человеку. Аэрион повернулся на носках, подошвой шлепнув по луже, и, наконец, разглядел. Стебли обвились вокруг горла, шипами вгрызаясь в его кожу. В 209 году, на Эшфордском турнире, Дункан уже был огромен. Аэрион помнил, как тот возвышался над толпой, как несколько рыцарей шарахались от его веса, пытаясь удержать от очередного удара по лицу принца. Но тогда в нем еще чувствовалась неуклюжесть юности, какая-то незавершенность, словно природа не успела долепить свое убогое творение. Теперь природа закончила работу. Дункан стоял неподвижно, как скала, вросшая в землю. Плечи его казались шире ворот, через которые он только что прошел. Руки — толщиной с молодые стволы деревьев, что тянулись вдоль аллеи. Грудь была такой мощной, что дорожный плащ натягивался на ней, грозя лопнуть по швам при каждом глубоком вдохе. Он стал старше. Ему было около двадцати шести, но время не состарило его, а лишь окончательно выковало, как кузнец превращает грубую болванку в тяжелый, надежный меч. Длинный темно-зеленый плащ стекал с его плеч до самой земли; он скрывал ноги, но не мог утаить исходящей от этой фигуры сокрушительной силы. Казалось, стоит этому человеку сделать шаг и каменные плиты под ним вздрогнут, не выдержав веса его поступи. Но Аэрион не пытался рассматривать его тело. Он вглядывался в это незнакомое ему выражение лица. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать непроизвольный, брезгливый смешок. Грубое, широкое, с тяжелой, словно вытесанной топором челюстью и легкой дорожной щетиной. Обычное, неотесанное лицо простолюдина, каких наверняка тысячи в любой грязной подворотне Королевской Гавани. Но Аэрион замер. Взгляд. В этих огромных глазах — таких светлых, что они могли соперничать с весенним небом над Дорном, не было ни капли страха или заискивания. Напротив, этот взгляд светился чем-то пугающе мягким и нежным. С такой безграничной, живой теплотой смотрят только на драгоценность, что однажды могло быть потеряно, но чудом уцелело. И в этой теплоте горела спокойная, ничем неприкрытая, глубокая гордость. Аэрион поежился. В его голове, где в последнее время царила ватная тишина, снова шевельнулось то самое ядовитое, клокочущие нетерпение. Эта нежность была оскорблением, которое он не мог ни осмыслить, ни проглотить. — Говорят, ты хорошо дрался, принц, — голос Дункана прозвучал низко и раскатисто, как отдаленный гром. Эгг, подошедший ближе, задрал голову вверх, чтобы посмотреть на него. Рядом с ним он все еще казался ребенком, хоть и не был так низок. В ответ, на губах его играла улыбка, которую Аэрион никогда не видел у брата раньше — как искры костра среди лесной темноты. — Я дрался не хуже тебя, Дункан, — горделиво поведал Эгг. — Хотя меч пришлось держать двумя руками. Эти Блэкфайры не жалеют железа. — Ты справился. — Я старался не опозорить нашу тренировку. – Ты никогда не позоришь. В груди сгущалось необъяснимо вязкое, застревая между ребрами и мыслями. Горячая, тошнотворная горечь закипала и жгла изнутри. Руки сжались, выдавливая из себя это поганое чувство, спазмирующее все тело. Его брат его кровь, его плоть, его семья, смотрит на этого чужого человека так, будто тот для него важнее всех законных родичей вместе взятых. Будто Дункан — это авторитет, что имеет право на мнение о битве, в которой он не принимал участие. Аэрион наблюдал за тем, как он пошутил и облегченно выдохнул, когда Дункану положил огромную ладонь ему на плечо, крепко сжимая, немного по-отечески. Аэгон не отшатнулся, принял эту тяжесть как должное, как нечто естественное. Так и ждал этого одобрения бродяжного межевого рыцаря. Недостойное и паскудное осрамление имени. Старые ветки лимонных деревьев качнулись, скрипнув под гнилым грозовым ветром. Дункан поднял глаза и взглянул прямо на Аэриона. Принц стиснул зубы. Их взгляды встретились через тридцать шагов садовой аллеи, через десять лет молчания, через все, что произошло и никогда не будет забыто. Ни страха, ни вражды, ни почтения, которое должен испытывать такой рыцарь, как он, перед принцем крови. Так, будто Аэрион был частью привычного пейзажа. Деревом или камнем этого двора, случайным прохожим из гвардии, не стоящим внимания. Аэрион не выдержал первым. Он вышел из-за живой изгороди, расправив плечи, натянув на лицо то неприкрытое высокомерие, которому научился за годы при дворе. Вздернул подбородок и, собирая самообладание, вызывающе оглядел его. Губы изогнулись в непритворной усмешке. Взглядом Дункан не сломался — пробивал расстояние между ними, как стрела пробивает воздух. Ясные глаза вглядывались в глаза принца, ни упуская ни одного его шага. Аэрион почувствовал мокрую грязь в коротком сапоге. Ты меня помнишь? — хотел крикнуть и спросить то, на что и так ведал ответ. Дункан помнил, но ему было все равно. Вне всякого сомнения, для Дункана Аэрион стал грязной кляксой, именем в списке тех, кто когда-то стоял по другую сторону. Подлым выродком знати, который хотел наказать честного сира за защиту простой девушки. Предателем и чудовищем королевства — тем самым принцем, что по глупой прихоти потребовал судебного поединка и отправил будущего короля на смерть руками собственного отца. Аэрион существовал где-то на периферии его мира, как всплески дождевых капель или шуршание птиц в листве. Это было хуже ненависти. Аэгон нахмурился и, проследив взгляд, обернулся. На мгновение на его лице мелькнуло непонятное, но быстро исчезло, сменившись привычной для него враждебностью. Аэрион медленно остановился подле них. Старый удар дал о себе знать рефлексом: зуб, когда-то едва заживший после травмы, невольно оказался под прикосновением. Он чуть дернул рукой, поправляя серебряное кольцо на пальце, и не пропустил, как Дункан внимательно отметил движение. Он ожидал кинжала под его рукавом? Так и правильно. — Брат, — понизил голос Аэгон, что не заметить сквозящие раздражение из-за одного присутствия старшего принца было на грани невозможного. — Я не ждал тебя здесь. — Я заметил, — ответ вышел сухим и колючим, с жесткостью кости. Вороны глухо каркали в сером небе, кружась хороводом над башнями замка. Дункан медленно убрал руку с плеча Эгга, глядел куда-то поверх головы Аэриона, будто давая своему оруженосцу пространство для их семейного разговора. Это вызвало злой смешок. Как он смеет, как ему вздумалось отворачиваться от него и ставить его ниже себя? Издевательство скребануло, как порез лезвием клинка. Раньше этот человек был просто огромным мальчишкой, неуклюжим и смешным в своей простоте. Сейчас от той неуклюжести не осталось и следа. Слишком самоуверенный и куда более раздражающе позорный, чем прежде. — Ты уходишь, — озвучил свою мысль Аэрион. Это не было вопросом. — Да. Мы отправляемся на север. Дунк говорит, в Речных землях сейчас спокойно, можно проехать без опаски. — Без опаски, — шипяще передразнил Аэрион. — Ты принц, Аэгон. Твое место здесь. Когда ты собираешься исполнять свой долг при дворе? Или ты до конца жизни собираешься изображать безродного? Брат едва закатив свои большие круглые глаза. Быстро и неуловимо, но Аэрион умел читать эти знаки. — Я сделал достаточно. И я вернусь, — отрезал он, — когда буду нужен. Но сейчас мне нужно идти, — Аэгон замолк. Стальные ноты преломлялись в его твердом, еще юношеском голосе, в глубоком убеждении, в пламенной, непоколебимой вере в собственное начало. Он прищурился, внимательно вглядываясь в него. — Я и не думал, что ты придешь прощаться. Аэрион медленно растянул уголок губ в ухмылке. — Я и не пришел прощаться. Я гулял. — В саду? В такую погоду? Без плаща? — Сад не спрашивает разрешения на погоду, брат. — Он повел плечом, будто стряхивая пылинку, и выдержал мучительную паузу, позволяя ему почувствовать, как глупо звучит его допрос. — А ты, я смотрю, совсем страх потерял. Раньше ты такие вопросы не задавал. Раньше ты вообще рта не раскрывал, когда я стоял рядом. С каких пор ты можешь что-то кроме побега? Эгг сжал челюсть. — Я всегда мог. И все же раньше я был мал. — А теперь? — Скептически приподнятая бровь говорила больше, чем слова. — Теперь ты взрослый? И поэтому стоишь здесь и выспрашиваешь, зачем твой старший брат вышел в сад? Эгг выдохнул и между тем, казалось, был спокоен, выдавая встречный вопрос: — Так зачем? Аэрион наигранно задумался. Брезгливая гримаса стала холоднее. — Воздухом подышать, — он развел руками, будто показывая пустоту вокруг, — на ветки посмотреть… Погода, знаешь ли, располагает к прогулкам. Или ты думал, что я пришел провожать тебя? Эгг замолчал и его пальцы дрогнули, словно удерживая что-то хрупкое, но тут же сжались в кулак. Аэрион словил это и тяжесть внутри него исчезла, словно кто-то снял с плеч невидимый груз. Невидимая нить, натянутая между ними, оборвалась и это почему-то принесло покой. Он ударил снова. — Не мечтай, братец. Мне плевать, куда ты идешь. И с кем. Эгг сглотнул и отвел взгляд первым, как будто проглотил собственное разочарование. Дункан все еще не произнес ни слова. Он стоял неподвижно, как статуя, и продолжал в упор смотреть на Аэриона. От этого плотного и осязаемого присутствия по коже расползались мурашки. Однако, то был не страх. Под этим спокойным, тяжелым вниманием Аэриону становилось не по себе: казалось, он видит в нем что-то скрытое, перебирая те части его души, которых сам принц никогда не касался. — Ты так и будешь молчать, сир? — спросил он. В голосе скользнула насмешка. Аэрион провел языком по пухлым губам, сам того не заметив. — Или скотинам вроде тебя слова не положены? Взгляд Дункана медленно скользнул по лицу Аэриона и на миг задержался где-то ниже, словно изучая трещину в дорогом фарфоре. — Положены, Ваша Милость, — отозвался Дункан. Голос вблизи у него оказался куда более низким, рокочущим где-то в груди. — Я думал. — Ты умеешь? И о чем же? Брови рыцаря сошлись к переносице, на лице отразилось тяжелое усилие мысли. — О том, как вы все же похожи, — сказал он тише, пораздумав. — Когда сердитесь. Вы и Эгг. Но он молчит, а вы — нет. Дункан замолк и Аэрион подметил, как он перевел взор на Эгга, проверяя реакцию на столь противоречивое сравнение. Мальчишка лишь отошел чуть в сторону, сжал челюсти и носком сапога угрюмо пнул мелкий камень. Аэрион коротко, гордо прыснул. Его смех прозвучал как сухой треск ломающихся веток. — Ты меня с братом не равняй. Аэгон впервые за всю жизнь кивнул в знак согласия с его фразой. — Я и не равняю. — Дункан слегка склонил голову к плечу, не отводя взгляда. — Я просто смотрю, как вы на него глядите. Будто он пустое место. Эгг приоткрыл рот и тут же закрыл, сжав губы в тонкую бледную полоску. — Он мой брат, — уголки его рта приподнялись в тонкой, ироничной полуулыбке. — Я имею право смотреть на него как мне вздумается. — Имеете, — Дункан кивнул, соглашаясь слишком легко, что само по себе раздражало. — Только на брата так не смотрят. Так смотрят на чужого. — Он мне и есть чужой. — Тогда чего вы пришли? Аэрион раздраженно цокнул. К чему этот нелепый допрос? О его младшем брате, из всех возможных вещей в мире! Будто в этом месте, в этой жизни было что-то менее значимое, чем чувства Аэгона. — Сад общий, — бросил он, пытаясь вернуть себе холодное безразличие. — Да, — отозвался Дункан, не отступая ни на дюйм. — Но в саду обычно гуляют. А вы с нами стоите. Аэрион захотел уйти в ту же секунду, но испепеляющий жар в груди не позволил ему отступить. Он не собирался оставлять этого великана с чувством, будто тот расколол его, как дешевый орех. Эгг рядом сжал кулаки. Он переводил взгляд с брата на Дункана, и на его лице проступала горечь. Застарелая, как от занозы, что годами гноится под кожей. — Ты явно много себе позволяешь, сир, — Аэрион прищурился. Его голос предательски дрогнул на полуслове, и он до боли прикусил изнутри щеку, ненавидя себя за эту слабость. — Я ничего себе не позволяю, Ваша Милость. — Он неловко повел плечом, словно ему было тесно в этом разговоре. — Я лишь говорю, что вижу. — И что же ты способен видеть своим скудным умом? Дункан помедлил, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах. Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал пугающе буднично: — Вижу, что вы пришли прощаться, но не знаете, как это делается. Слова вязли в горле. Аэрион оглядел великана с ног до головы, внутренне просеивая каждое его слово, каждое движение. Эти спокойные глаза, это неотесанное лицо, эти руки, которые однажды уже доказали, что они сильнее. Дункан не боялся его. Совсем. Аэриону до дрожи в пальцах захотелось осадить его — швырнуть в это лицо слова, полные такого презрения, чтобы рыцарь наконец вспомнил свое место. Гнев горячим приливом опалил шею. — Ты слишком уверенно рассуждаешь для межевого рыцаря, — он сделал шаг вперед, вторгаясь в чужое пространство. — А мир, сир Дункан, устроен до смешного просто. Есть те, кто рожден править, и те, кто рожден пресмыкаться. Есть господа и есть слуги. Дункан медленно кивнул, и в этом жесте не было ни капли покорности. — Вы правы, Ваша Милость. Мир прост. Это люди в нем сложные. Аэрион почувствовал, как внутри все закипает. Этот человек говорил с ним так… так… будто они были на равных. Словно не было того поединка, словно Аэрион не был принцем крови, а Дункан — никем из ниоткуда. — Ты вообще осознаешь, кто перед тобой? — в ушах зашумело, кровь тяжелыми толчками ударяла в виски. — Принц, Аэрион Таргариен. Сын принца Маэкара. — Этого должно быть достаточно, чтобы ты преклонил колено при встрече, — Аэрион выплюнул эти слова, цепляясь за свой титул как за последний бастион. Грудь Дункана едва заметно поднялась и замерла, словно он взвешивал уместность этого жеста. Затем, не спеша, мучительно долго, он начал опускаться на одно колено. Каждое движение этого огромного тела казалось Аэриону издевкой. — Дунк, брось! Пойдем уже, — начал Эгг, дернувшись к рыцарю, но тот даже не обратил внимание. Аэрион жадно глядел, как великан опускается, и ждал, что внутри вспыхнет сладкое удовлетворение. Много лет он представлял этот момент, как Дункан склонится перед ним. Как наконец он сокрушит его после всех причиненных увечий. Но вместо торжества — выжженная гавань. Даже на колене и с опущенной головой, Дункан оставался собой. Его тело занимало пространство вокруг, и сад словно задышал плотнее: стебли роз наклонились ближе, подчиняясь его присутствию. Опустившись, рыцарь оказался почти лицом к лицу с Аэрионом. Его тяжелые руки спокойно лежали на бедрах, расслабленные, но готовые в любой момент подняться. От одной лишь мысли о такой силе грудь сжималась, и собственная стойка казалась хрупкой, пока вдох рвался сквозь ярость. — Встань, — резко, срываясь на крик, приказал Аэрион. Дункан поднялся легко, без малейшего усилия; его коленопреклонение выглядело скорее как досадная формальность или скучное физическое упражнение, чем как знак истинного смирения. Это спокойствие выжигало Аэриона изнутри. — Зачем ты здесь? — спросил принц, отчаянно пытаясь стараясь вернуть голосу твердость. — Зачем ты опять явился за Аэгоном? — Я всегда прихожу за ним, Ваша Милость. Это моя служба. — Твоя служба — наставлять его, а не таскаться следом, как послушный хвост. — Аэрион дернул подбородком в сторону Эгга, вкладывая в этот жест все свое накопленное презрение. — Ты ему кто? Собака? Он скользнул взглядом по брату — по этой нелепой бритой голове. Эгг готов был на любое уродство, лишь бы не походить на Таргариена. Лишь бы не быть похожим на него. Аэриона до бешенства доводило то, как брат спрятался за спиной Дункана, словно он не принц крови, а какой-то захудалый оруженосец. — Он должен быть здесь. При дворе. Учиться у настоящих рыцарей, готовиться к… — Аэрион не договорил и скривил рот. — А он с тобой по трактирам шастает. Ты хоть понимаешь, кто он? — Понимаю, Ваша Милость, — негромко подтвердил Дункан. — Правда? — Аэрион бросил это слово так, словно выругался самым грязным портовым ругательством. — А мне кажется, ты просто завел себе удобную игрушку. Принц-попрошайка, который заглядывает тебе в рот. Неплохо ты устроился, сир. Эгг трепыхнулся, едва сдерживаясь, чтобы не влезть в разговор. Его сжатые кулаки выглядели жалко. Беспомощная попытка казаться грозным. — Он сам выбирает, где ему быть, — ровно заявил рыцарь. В его голосе не было вызова, но не было и тени извинения. — Сам выбирает, — Аэрион скривил рот, и в этом коротком слове проскользнула неожиданная горечь. — Конечно. Только почему-то он выбирает не свой дом. Эгг резко выпрямился. — «Почему-то»? — переспросил он и поддался вперед. Аэгон шумно и рвано выдохнул через нос. — Ты правда не понимаешь, Аэрион? Или тебе так удобнее врать самому себе? Момент растянулся в едкую, удушающую тишину. Аэрион почувствовал, как его челюсть медленно, до боли, сжалась. Желвак на скуле дрогнул, точно задетый нерв. Эгг не мигая выдержал паузу. Он дал брату время захлебнуться этим строгим, холодным взглядом — с отчетливым привкусом того самого порядка, который Аэрион привык встречать в залах отца. Там, где за провинность не кричали, а выносили приговор. Легкое дуновение шевельнуло листья, и на одном дыхании, казалось, он выпалил то, что копил годами: — Я никогда не был тебе братом! Тебе нужен был кто-то, кого можно пинать. А потом я перестал быть ребенком, а твоя злоба осталась. Я ушел, и теперь у тебя нет никого, на кого можно свалить вину за то, кто ты есть. И если я — попрошайка, то ты… ты просто жалк… Дункан шагнул к нему и положил руку на плечо, его тень полностью поглотила мальчишку, отрезая его от Аэриона. Он не сграбастал его, а мягко, даже ласково, положил широкую ладонь на плечо своего оруженосца, чуть сжав пальцы. — Эгг, — прервал рыцарь. Голос его был глубоким, успокаивающим, как рокот далекого прибоя. — Хватит. Не здесь. — Что? — Аэгон попытался стряхнуть с плеча ладонь, но все же не отстранился. Его ледяной взгляд все еще был пригвожден к лицу Аэриона. — Сир Дункан, он… он сам начал! Аэрион не двинулся, будто в воздухе застыл поднятый молот. Лицо его стало каменным, любое искажение пропало, словно утренние цветы, обессиленные после ночного дождя. Глаза его приобрели глубину, как если бы ночь скользнула по радужке. — Договаривай, — в голову ударил жар, все тонко зазвенело. — Раз начал, не смей останавливаться. Брат сжал губы, и все, что он хотел сказать, осталось на языке. Взор Эгга снова наполнился его старым, привычным страхом, тем, что протыкает глубже крика. И Аэрион, в этой своей каменной тишине, почувствовал извращенное облегчение. Нападать открыто никогда не являлось стезей Аэгона. Тихо скользить, подкрадываться и наносить удар в темноте — всему этому он научился у него. Так он умел. Сейчас же высказываться напрямую ему было не свойственно. В этом межевой рыцарь был прав: они действительно были похожи, так, как никто из других братьев. Но схожесть была не в ярости. В страхе. В вечном, липком страхе быть отвергнутыми. Дункан, почуяв этот ядовитый сквозняк, в ту же секунду заслонил собой Эгга, отгородив их друг от друга. И хоть его жест был спокойным и не носил в себе угрозы, Аэрион все же стиснул зубы, чувствуя, как напряжение пронзает грудь. — Прекратите, — вмешался рыцарь примирительно. — Оба хороши. Вы же братья. — Убери свою псину, Аэгон. Иначе я сам его уберу. — Я отойду, — Дункан заслонял Эгга, как гигантский, непреодолимый щит. — А дальше что? Ударите его? Это ничего не решит, Ваша Милость. Досада, снедавшая Аэриона, оглушала из-за усталости. Говорить с Аэгоном через этого простолюдина? Эта блоха специально пытается унизить? Ответом срезал воздух ровно, но с остротой внутреннего накала: — Решать буду я. Дункан закрыл глаза, сжав веки, как будто сдерживая бурю внутри себя. Эгг стоял за его спиной, судорожно, до белизны в костяшках, дергая край рукава своей туники. Аэрион сжал губы, стараясь не выдать эмоций, но короткий вдох вырвался смешком, резким и неожиданным, отражая то, что он не мог сдержать внутри. — Он не про то говорит, — речь была окончательной и лишенной всякого изящества. — И вы, Ваша Милость, и ты, Эгг. Обоим лишь бы побольнее укусить, а толку? Аэгон удивленно вскинул брови. Он явно не ожидал, что Дунк прервет их «высокую» вражду таким приземленным замечанием. В Аэрионе что-то сорвалось с удержи. Короткий вдох соскользнул с его губ, и уголки рта медленно растянулись. Прокалывая его иглой, дрожащая искра абсурдности пробежала по груди, и на мгновение мир вокруг превратился в смутный фон для его резкого, шепчущего смеха. Он медленно перевел взгляд с Эгга на Дункана, будто брат вдруг и правда стал пустым местом. Весь скопленный яд теперь искал новую мишень. — Странно, — фальшивая задумчивость сквозила через его тон. — Я что-то не помню тебя на восстании. Ты где был? Разве не твоя прямая обязанность быть рядом с Аэгоном? Дункан стушился, молчаливо замешкавшись, не рассчитывая на столь резкий переход на совершенно другую тему. — Я слышал, в Дорне хорошо зимой, — Аэрион поймал себя на мысли, как сладко, совсем приторно, текут эти слова. — Морской бриз, вечное лето… Кукольники там, говорят, отменные. И бабы тоже. По твоему вкусу. Он выдержал липкую паузу — мучительную для всех, кроме него. Но не такую, чтобы этот безродный мог успеть ответить. Кожа на скулах великана натянулась, и он застыл, точно пораженный громом. — Ты же любишь кукольниц, сир? — Аэрион склонил голову набок, разглядывая Дункана снизу вверх, как громоздкий, неудобный предмет, мешающий пройти. — Ради них на принцев бросаться готов. Так где же ты был, а? Грелся с какой-нибудь шлюхой, пока твой верный оруженосец проливал кровь? Это и есть твоя честь? Он чуть подался вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный огонек, который Эгг боялся больше всего. — Если память тебе изменяет, я окажу милость — напомню. — Аэрион вальяжно повел рукой с невозмутимой уверенностью в собственном превосходстве. — Ты вовсе не рыцарь. Бродяга, который учуял запах золота за спиной моего брата. Нашел себе самую дорогую миску в Семи Королевствах… с этим я тебя поздравляю. Дункан напрягся, его челюсть плотно сжалась, но принц только начал. — Ты скармливаешь ему сказки о чести и доблести, а взамен получаешь сытую старость. Удобная сделка для того, кто привык доедать объедки в сточных канавах. Пока ты греешься у его огня, выманивая себе уютное будущее, ты остаешься все тем же сточным псом из Блошиного Дна. И всего-то стоило научиться вилять хвостом по-рыцарски. Дункан наморщил лоб, под его туникой перекатились тяжелые мышцы. Впервые за весь разговор Аэрион почувствовал острое предвкушение настолько, что тело на мгновение само приготовилось отступить в боевую стойку. На долю секунды благородный лоск рыцарства осыпался с него, как сухая побелка. Кулаки Дункана стали тяжелыми камнями, а в глазах проснулся голод из подворотен столицы. — Дунк, не слушай этого идиота. Эгг быстро шагнул к ним. Не успел он открыть свой болтливый рот, как Дункан поднял руку, останавливая его. — Иди, — произнес с хрипом он. — Я догоню. Дункан навис над Аэрионом, разделяя с ним вдохи, которые, казалось, давились в густом, пересохшем воздухе. Напряжение впиталось в поры, сад окутала стеклянная тишина, сквозь ветви едва пробивался шум просыпающегося замка. Пахнуло надвигающимся штормом и потревоженной почвой, и Аэрион, завороженный этой мощью, не сразу смог понять, откуда исходил этот запах. Эгг все еще упрямился, переводя испуганный взгляд с одного на другого: — Дунк, я не… — Пройди вперед, Эгг, — голос рыцаря оставался с ним мягким, но в нем появилось то упрямство, что не терпит возражений. — Иди. Я не собираюсь ничего делать. Аэгон взглянул на брата глазами фиолетового, неестественно непроглядного цвета. В них горела чистая и незамутненная злоба, скопившаяся десятком лет. Он сжал рукоятку меча на бедре, словно в это мгновение действительно был готов провести сталью по бледному горлу Аэриона. Принц прикрыл глаза, едва заметно скривив губы: пустые угрозы. Какой же мелкий и никчемный. Эгг развернулся и растворился в тенях сада, не оглянувшись и не удостоив брата даже коротким «прощай». Они остались вдвоем. Серый, предрассветный свет и костлявые, голые ветви над головами переплетались между ними, точно решетка темницы. Безмолвие превратилось в окутывающее бесформенное облако. Кровь Таргариенов не позволила проявить ему выдержку. Она душила его: — Сделать? Со мной? — Голос Аэриона сел, и ему пришлось прокашляться, чтобы вернуть себе надменный тон. — Ты не смог бы сделать ровным счетом ничего… вплоть до того самого момента, когда твоя голова окажется на пике над Королевскими воротами. Взгляд рыцаря скользнул куда-то в сторону. Туда, где у дорожки темнели камни, где цветочные кусты смыкались достаточно плотно, чтобы скрыть все, что угодно. Аэрион проследил за этим взглядом и почувствовал, как внутри все оборвалось. Камни. Он думает о камнях. Десять лет назад его брат кричал: «Вставай!» — и за этими словами стояла мольба: убить его. Но упрямый межевой рыцарь не сделал этого. Он позволил ему сдаться, унижая перед всеми. А теперь? Теперь они одни. Никто не увидит, если он решит закончить то, что когда-то было начато. Пальцы сами ловким движением потянулись к поясу, туда, где обычно висел кинжал на цепи. Но, легко хлопнув себя по бедру, нервно осознал — пусто. Он, как глупец, вышел без оружия. Дункан тяжело вздохнул и вновь обратил внимание на принца. Аэрион вжал носки в землю, гордо подняв подбородок и по-прежнему держа руку на поясе. Он поймал его резкое движение и вскинул взгляд. Замер, растерянно приоткрыв рот, будто что-то понял, но мысль не удержалась, утекла, оставив после себя пустоту. Резкое расслабление его широких плеч сменило шумный выдох, и лоб постепенно разгладился. — Я уже сказал, я не собираюсь вас бить, — произнес он спокойно, и лицо его на мгновение странно смягчилось. В нем проступила глубокая усталость и какая-то тихая, едва ли не невыносимая грусть. То не было ни раскаянием, ни привычной Аэриону жалостью — это было нечто худшее. Словно Дункан смотрел на руины замка, который уже не имело смысла восстанавливать. И именно это осознание пробило броню Аэриона глубже любого кинжала. — Только смотрел на цветы. Вон там, у камней, розы совсем завяли. — Я не… — Аэрион запнулся, чувствуя, как неприязнь мешается с растерянностью. Он не знал, как принимать это выражение лица. Этот рыцарь что, правда думал, будто он боится? Боится камней? Глупца-великана? — Знаю, — Дункан коротко перебил его, лишая возможности оправдаться.– Вы не боитесь. Вы просто… Вспомнили. Аэрион увидел, как желваки на его лице заходили ходуном. — Раз я для вас всего лишь пес у миски, то и лаять попусту не стану. Только того раза в Эшфорде нам обоим хватило. Столько народу тогда в землю легло… хороших людей. И все ради того, чтобы мы спустя десять лет здесь снова друг на друга щерились? Смысла в этом нет. Одно гнилье осталось. Что в этом саду, что… что во всем остальном. Он не договорил, лишь махнул рукой, словно отмахиваясь от какой-то невидимой дряни, и этот жест был полон такой сокрушительной усталости, что Аэриону на миг стало нечем дышать. В памяти против воли вспыхнули лица, чьи взгляды всегда были либо слишком холодными, чтобы согреть, либо слишком далекими, чтобы заметить его существование. Он давно усвоил: тишина — это забвение. Только когда пламя в его руках начинало угрожать всему живому, в глазах окружающих наконец появлялось то, что он принимал за признание. Он выучил управлять этим лучше, чем кто-либо. И это знание вросло в него глубже, чем кость. Но сейчас, под этим чужим весом присутствия, кость словно начала трещать. Он неспешно и механически собрал лицо. Снисходительно дернул бровью и натянул привычную колючую улыбку, как собственный щит. — Ты изменился, — выдавленные слова прозвучали насмешливо, едва не легко. — Я уж думал, ты так и останешься тем оборванцем с турнира. А смотришь — приоделся. Аэрион сдвинулся на шаг назад, едва заметно, когда Дункан опустил голову. Тот взглянул на плащ, будто впервые заметив его: добротный, обычный, не новый, но и не рвань. Неуклюже поднял глаза, и почесывание затылка стало тихим ритмом его замешательства. — Время идет. Его ровная и будничная интонация скребла по нервам Аэриона, точно крысы в каюте наемничьего корабля. Те всегда были за переборкой — пищали, скреблись, мешали спать, а он ничего не мог с ними поделать, кроме как бессильно бить в стену кулаками. Вот и сейчас: с Дунканом нельзя было сделать ничего, кроме как сдерживать ответный удар, спрессовывая ярость в колючие слова. — Вижу. — Аэрион не собирался уступать. — Плащ теперь не с чужого плеча? Или Аэгон заставляет тебя не позорить его перед людьми? — Эгг никогда меня не заставляет. Руки Дункана тяжело легли на пояс, он заметно выпрямился, становясь еще огромнее. Его ноздри хищно раздулись, выдавая с трудом подавленный импульс, но он лишь крепче сжал губы. Эта затянувшаяся перепалка явно начала утомлять его сильнее, чем целый день в седле. Именно эта живая, настоящая вспышка, подарила Аэриону мимолетное торжество. — Конечно. — он поднял руку, неспешно и грациозно поймав ногтями слабый предрассветный серый свет. Принц принялся изучать безупречную линию полировки, словно на ней была начертана судьба королевства, и лишь затем, не опуская руки, перевел ленивый взгляд на рыцаря. — Ты же у нас теперь важная персона. Сир Дункан Высокий — легенда… — Он выделил последнее слово, смакуя его едкую, как желчь, горечь. — А все равно видно. Сколько бы слоев ткани ты на себя ни нацепил, под плащом остается все тот же конюх. Практически выплюнув последнюю фразу, он увидел, как знакомое разочарование вспыхивает в глазах Дункана и гаснет, точно свеча на сквозняке. Аэрион вымерял каждое слово, как точный удар милосердия. Он фиксировал, где именно они оставляют ожоги, и отстраненно наблюдал за тем, как рушится чужая выдержка. Он сам выстроил этот тупик, где единственным исходом была чужая боль, и теперь ревниво следил, чтобы никто не посмел свернуть с тропы. Дункан позволил себе оглядеть его от головы до пят мучительно долго, будто вбирая в себя его образ: — А вы совсем не изменились, Ваша Милость. Хотя фраза была ожидаемой, а тон — бесцветный, в горле что-то болезненно оборвалось и рухнуло куда-то в живот, оставляя за собой морозный след. Удар не принес долгожданного удовлетворения. Напротив, пустота в груди только расширилась, всасывая в себя остатки тепла. Словно он ткнул пальцем в чужую рану, но вместо чужой боли ощутил лишь глубину собственной ямы. Он чуть выпятил губы, слегка надув их по старой, давно забытой детской привычке, будто прицениваясь к услышанному. Жест вышел натянутым и кособоким. — О? — Аэриону все же удалось выжать из себя ровную интонацию, хотя в груди все дрожало от сквозняка. — И с каких пор ты меня разглядываешь, сир? Нашел в моем лице что-то новое? Между ними скользнуло насекомое и опустилось на плечо Дункана. Тонкое тело показалось хрупким, но застыло оно с какой-то упрямой, сухой жесткостью. Крылья едва заметно блеснули. Дункан даже не шевельнулся, чтобы согнать его. — А вам не все равно? — слова рыцаря не имели в себе вопроса. Аэрион уже набрал воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но рыцарь не стал слушать. Он перевел взгляд туда, где кедровые ветви образовали плотный темный навес, за которым только что скрылся Эгг. — Я на него смотрю каждый день, — медленно произнес Дункан. В его голосе проступила неожиданная, тягостная честность. — И вижу, как он вас… ищет. Запнулся, будто само слово было весомым и не совсем подходящим для этого сада, излишне интимным. Он с силой провел ладонью по ладони, словно стирая с кожи невидимую дорожную пыль. Сухое, шершавое трение кожи о кожу — звук, которому нечего было делать среди этих роз. — Думает, я и не замечаю… — Дункан наконец поднял на него глаза. — А я замечаю. Аэрион снова прикусил щеку, чувствуя во рту солоноватый привкус крови. Разговор давно свернул не туда. И его это злило. Он сам уже не понимал, зачем вообще продолжает. Почему ноги не унесли его прочь, как только этот великан попался ему на глаза. Он зажмурился, как от слишком яркого света, и тут же распахнул глаза, делая их еще холоднее. — Он меня ненавидит, — Аэрион выдавил это скучающе, колкость становилась такой же надоедливой, как зуд под кожей. Почему он стоит? Почему же он не уходит? — Ненавидит, — согласился, коротко кивнув. — Потому что вы брат. А брата так просто из головы не выкинешь, даже если ненавидишь. — У него достаточно других братьев. — Аэрион дернул углом рта. — И есть ты. — Другие, может, и есть, но ищет он все равно вас, — помолчал, будто сомневаясь, стоит ли вообще тратить на это слова. — Я не брат, я — друг. Это другое. Вы же его кровь. Этого не заменить. — Ты даже не знаешь, что это такое, — Аэрион громко прыснул, заходясь в коротком, рваном смешке. Наконец, смех догнал его полностью. — Откуда тебе, безродному, знать, что нельзя заменить? Дункан медленно выпрямился. Его тень накрыла Аэриона, сделав того еще меньше; расползающаяся и густая, она стерла блеск с его шелковой туники. Это тупое, коровье терпение, застывшее в тяжелой фигуре рыцаря, выводило из себя больше, чем если бы он начал оправдываться. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? М? Обнял его? Попросил прощения? — Голос Аэриона стал опасно тонким. — Ты правда думаешь, что если ты напялил доспехи, то мир стал похож на твою дурацкую кукольную пьесу? Дункан устало пожал плечами, и его плащ мягко подхватил ветер. С ним вновь пришел свежий и резкий запах мокрой пыли и прибитой зелени — тем самым тучным духом, который происходит за минуту до первого удара грома. Он коснулся раны под тканью, оставляя легкое нарастающее покалывание, будто воздух сам шептал и предостерегал о буре. — Не знаю, Ваша Милость, — в его больших глазах промелькнуло едва различимое. Аэрион не успел понять, что это, но улыбка тихо угасла с лица, оставив за собой холодное пустое место. — Я только хотел, чтобы вы знали это. Он ищет. Остальное не мне решать. Стрекоза, все еще сидевшая на плече Дункана, сорвалась внезапно, будто что-то спугнуло ее, и скользнула в темные кусты. Тонкой, незримой тенью, которая исчезает прежде, чем успеешь осознать, что она существовала. Растворилась в сгущающемся сумраке, оставляя за собой лишь пустоту, в которой ее присутствие угадывалось только по памяти. Аэрион проследил ее путь до самой темноты и еще мгновение смотрел туда, где она растворилась, словно пытаясь удержать хотя бы след. И в этом задержанном взгляде, против его воли, возникло желание — тихое в своей неуверенности, но упрямое: чтобы она вернулась. Чтобы это едва ощутимое тепло не исчезло бесследно. Мысль показалась ему лишней и постыдной. Это глупо. Глупо и жалко. — Я сказал достаточно, — Дункан шагнул назад, и в наступившем беззвучии меч у его бедра глухо скрежетнул о пряжку. Он отвернулся, не задерживаясь более. — Мне пора. — Постой. Аэрион стоял, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Он и сам не знал, зачем остановил этого рыцаря и что может сказать, чтобы унять жар. Он жег, опаляя собственные крылья, уродливо сворачиваясь в нем. Все, что в нем осталось, то простая, обнаженная правда: если Дункан уйдет сейчас, кажется, что-то внутри него сломается окончательно. Подошвы его ботинок взрыхлили сырую грязь, но он не обернулся сразу. Спина напряглась, и Аэрион заметил, как под зеленой дорожной накидкой едва заметно дрогнули широкие лопатки. Дункан повернулся медленно, нехотя, преодолевая сопротивление через силу. На нем словно лежала вся усталость человечества — и это глухое ожидание в пустом лице: ожидание наказания, публичной казни, но такой, которой он не боялся, а лишь принимал как расплату за свой язык без костей. Солнце не показывалось. Серое небо не грело; его слабый свет оставался бессильным и давил, по ощущениям схожий со свинцовой плитой. Аэрион стих, не в силах пошевелиться. — Сир Дункан, — он хотел, чтобы это прозвучало как приказ, но и в его ушах это послышалось задушено. Имя упало между ними чуждо и непривычно. Аэрион никогда не обращался к нему напрямую таким образом. Высек огнем, и Дункан вздрогнул. Он бы и не заметил, если бы не смотрел столь пристально — его грудная клетка на секунду перестала двигаться и снова вздохнула. Ответа он не получил, впрочем, как и встречного вопроса. Но теперь брови межевого рыцаря лишь слегка приподнялись, будто он увидел нечто, чего не ожидал. Дурнота мерзко подкралась к горлу. Шум в ушах стал нарастающим гудением, и тело начало казаться чужим, пока он не заговорил: — Раз уж он за тобой таскается… — хрипло и простуженно процедил Аэрион, выпрямляя спину так сильно, что в позвоночнике что-то хрустнуло. — Если он умрет, то его смерть будет на твоей совести, межевой рыцарь. Так что следи. Следи, чтобы он остался жив. Дункан повернулся к нему всем корпусом и серьезно кивнул. — Всегда, Ваша Милость. Аэрион сделал шаг, собираясь выплюнуть какую-то последнюю фразу, чтобы оставить за собой победу. Но камень под ногами вдруг качнулся, или это качнулся весь мир. Рана в боку, про которую он упрямо забыл, пока говорил, вспыхнула резкой, ослепляющей болью. Одежда намокла уже давно, но он сдерживал кровотечение одной только волей. И теперь воля кончилась. Сад закружился серой каруселью — точно так же, как в детстве на тренировочном поле, когда он до одури скакал по кругу, оттачивая выездку и сбивая копьями железные кольца. Тогда нужно было держать спину прямо и не позволять горизонту завалиться. Аэрион упрямо вскинул подбородок. Он обязан был устоять. Обязан. Но колени подвели его так же предательски, как когда-то подвел конь в Эшфорде. Тяжелые, надежные руки перехватили его поперек груди за мгновение до того, как спина коснулась холодных камней дорожки. Аэрион узнал этот захват раньше, чем услышал голос. Широкие ладони и жесткие, как камень, пальцы. Те самые, что однажды с легкостью сломали ему несколько ребер. Сейчас же они бережно прижимали его к широкой груди. — Мой принц. Это личное, едва интимное обращение ударило сильнее физической боли. Аэрион, задыхаясь от унижения, уперся ладонью Дункану в грудь, собираясь оттолкнуть, сбежать… и с ужасом понял, что не толкает, а опирается. Под его пальцами медленно, но верно разливалось чужое тепло, согревая онемевшие руки. И от этого нежданного тепла Аэриону становилось только противнее. — Не трожь меня, — срываясь на хрип, выдохнул он. Сердце Аэриона пропустило удар, ладони мгновенно покрылись ледяным потом. Он не был беспомощным, не мог им быть. Аэрион отчаянно затрепыхался в этих руках, извиваясь, точно пойманная сетью рыба. Практически вырвался, рванувшись всем телом, но хватка Дункана стала только крепче, запирая его в железном кольце. — У вас кровь, — рыцарь возразил, притягивая ближе. Аэрион попытался разжать это вынужденное объятие, слепо ударил кулаками по мощным предплечьям. Дункан даже не шелохнулся, лишь коротко, сквозь зубы, выругался, когда ногти принца впились в его открытую кожу. — Вы делаете только хуже. Аэрион внезапно затих. Часто, рвано задышал, глядя в серую пустоту сада. Спорить было бессмысленно; он не хотел больше пытаться удержать эту крошащуюся стену из песка. Тело в очередной раз предало его, выставив нагим и слабым. Проще было сгореть заживо, чем признать, что эта помощь, пахнущая дорожной пылью — была единственной, что удерживало его на краю. Уродливо, как держал именно тот, кто должен был первым отпустить. Горячая и липкая кровь тяжело пропитывала ткань, оставаясь на ладони Дункана. Его руки были такими огромными, что Аэрион невольно почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холодок, мгновенно сменившийся жжением. Воспоминание, что осталось в памяти выжженным клеймом, ударило наотмашь. 209 год. Эшфорд. Судебный поединок. Грязь, крики и вкус собственной крови. Тогда Дункан схватил его за доспех, приподняв над землей, точно тряпичную куклу. Аэрион навсегда запомнил, как эти пальцы сжали его запястья, лишая возможности даже вдохнуть. Одна рука, будто в этом не было никакого усилия — и мир сузился до этого захвата, из которого не вырваться. А затем… Аэрион зажмурился, ощущая, как к щекам приливает душная, постыдная краска. Та другая рука Дункана, бесчестно и грубо сжимавшая его бедро, чтобы удержать его, повалить и подчинить. Тогда это было смертельным унижением. Сейчас, когда те же ладони, ставшие еще шире и еще мощнее, прижимали его к себе, Аэрион чувствовал, как реальность мешается с тем далеким днем. Он резко тряхнул головой, пытаясь отрезвиться от наваждения, но тело помнило все слишком ясно. — Повязка держится плохо, — голос Дункана прозвучал над головой, вырывая его из бездны. — Вы не должны были вставать, если знали, что рана открылась. — Я не спрашивал твоего мнения. Слова вышли привычно острыми, но слабость — нет. Она подло затапливала сознание. Аэрион не признался бы в этом ни сейчас, ни вечность спустя, но на короткий миг, когда в воздухе резко запахло железом, его лицо коснулось чужой груди. Он не отстранился сразу из-за невозможности это сделать, желание здесь не причем. Сад вокруг продолжал сдавливать виски, становясь тесным, переполненным невидимыми шипами. В наступившей тишине звук того, как Дункан сглотнул, показался оглушительным. Неожиданно за спиной послышались поспешные шаги. — Дунк? Ты где… — вопрос Аэгона оборвался на полуслове. Аэрион почувствовал, как Дункан напрягся. Руки на его талии замерли, но не разжались. Он не позволил ему рухнуть. Тепло, что касалось его, растеклось по коже как грязь, въедающаяся в тело — стало чужим, оставляя ледяной иней под кожей. Комок мерзости подступил к горлу, словно брезгливая тина. Аэрион видел, как его собственные ногти продолжают врезаться в плотную кожу предплечий Дункана, оставляя на ней карминовые царапины. Содрогаясь от ненависти к собственной немощи, он так и не смог оттолкнуть его. Серая пелена не уходила, сколько бы он ни пытался сморгнуть туман. Брат остановился в трех шагах. Пусть Аэрион не видел его лица сквозь пелену, но практически физически ощущал растерянный скользящий взгляд брата. — Я… — Аэгон глупо запнулся. — Что… эм… Он явно не знал, куда девать глаза, пока не заметил стремительно темнеющее пятно на боку Аэриона. — Это кровь? — наконец, он вернул языку самообладание. — Дунк, у него кровь? Аэриону удалось вырваться, грубо отстранившись, пытаясь сбросить с себя незнакомое ощущение. Шаг — и мир снова качнулся. Раздражающе, будто эта никчемная человеческая оболочка решила продолжать над ним издеваться. — Сядьте. Короткое замечание Дункана оборвало всякое возражение. В его тоне слышался приказ, отданный на поле боя, а не почтительное обращение ко двору. Аэрион уже собирался резко ответить, вцепиться в последние клочья своего авторитета, но не сумел: силы утекали из него вместе с горячей кровью. Его твердо, но бережно усадили на край каменной скамьи, и поддерживающая рука не покидала его плеч. Рыцарь опустился на корточки. Его взгляд приковывал Аэриона, словно магнитом, заставляя тело замереть и разум сдаться. От этого давления хотелось отступить, но тогда это вновь именовалось бы проигрышем. — Покажите, — Дункан протянул руку к окровавленной ткани. — Не смей… мне приказывать, — выдохнул Аэрион, хотя голос его дрожал от озноба. — Я не приказываю. — Дункан смягчился, позволяя взгляду чуть ослабнуть, а голосу упасть до едва слышного шепота, предназначавшегося только им двоим. — Я прошу. Если вы хотите дожить до вечера. Аэрион сжал челюсть и сердце застучало быстрее, когда пальцы сами потянули край одежды. Дункан наклонился ближе. Шов был неровный. Стежки частые, но поверхностные, будто шили кружево, а не кожу. Он тихо прошипел сквозь зубы, но Аэрион все равно, будучи так близко, услышал. — Кто это шил? Вопрос, который с другой интонацией звучал бы ближе к заботе. Аэрион услышал по-своему. — Мейстер, очевидно, — прохрипел Аэрион, лениво откинув голову на ствол дерева. — А что? Хочешь, чтобы я приказал сломать ему пальцы? Он произнес это с ленивой забавой, сонной жестокостью, будто предлагал не увечье, а справедливую плату. Для него мир всегда работал именно так: если тебе больно, сделай больно другому. У Дункана окостенели плечи. Он не ответил. Не стал подбирать слова или взывать к милосердию. В этом саду оно давно закончилось. Он лишь резко повернул голову туда, где в тени кедров, вжимая носки сапог в мягкую землю, замер Аэгон. — Эгг, за мейстером. Сейчас. Брат не сразу сорвался с места. С какой-то удивительной, жадной внимательностью он рассматривал расползающееся пятно крови. Постепенно, медленно распускаясь, словно темный цветок, в его глазах расцвело что-то тяжелое и густое, как осязаемое удовлетворение. Аэрион читал это безошибочно, будто строки, выведенные нарочито грубой рукой: «Так тебе и надо. Истекай кровью». Эгг больше не видел в нем ни дракона, ни ярости, ни вечного пламени. Теперь его взгляд цеплялся за другое — за человека. Бледного, измученного и до тошноты жалкого. Аэрион почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. Привычное, бессмысленное движение, попытка вернуть утраченное равновесие. Но оно не возвращалось. — Быстро! — добавил Дункан, не повышая тона, но вложив в него такую силу, что Эгг исчез за деревьями раньше, чем успел осознать собственное движение. Они остались вдвоем. Дункан снова наклонился к его туловищу. Мозолистые пальцы осторожно коснулись края голого живота. — Не смей, — опасно слетело с губ. — Я не сделаю больно, — цокнул, позволив раздражению мелькнуть в ответе. Аэрион ощутил зуд оттого, как хотел бросить и выпустить что-то острое. — Я не… — начал он, но мысли запоздали и расплылись. В звоне затишья стало слышно только дыхание. — Эта нить держит кожу, — сказал Дункан громче, чем было необходимо. — Но не держит вас. Он непривычно бережно приподнял край окровавленной ткани, отлепил ее и придержал в тяжелом кулаке, чтобы увидеть рану полностью. Когда ткань полностью отошла от кожи, из Аэриона вырвался тихий постыдный стон. Дункан не взглянул на него, его челюсть на мгновение напряглась, и пальцы стали осторожнее, будто любое лишнее движение могло сделать хуже. Аэрион заставил себя сфокусироваться на лице Дункана, чтобы не видеть перед глазами застывшее лицо брата. Он вглядывался в него. Усталость брала верх, реальность раскачивалась, и его лицо стало единственным, что еще держало его здесь. Перед глазами все еще стоял этот ненормальный, «взрослый» блеск, который так внезапно зажегся в глазах Эгга. Словно кто-то другой, чужой и сильный, зажег там этот свет, а Аэрион даже не успел заметить, когда это произошло. Раньше все было куда проще: Аэгон бессильно кидался на него, когда Аэрион пинал его; Аэгон прятался, когда он бегал за ним с мелким ножом; и Аэгон плакал, пытаясь доказать хоть что-то отцу, видя его лживую улыбку. Все это подтверждало власть Аэриона, укрепляло превосходство над братьями. Тогда это казалось правильным. Но никогда ранее это не было так. Взгляд, полный холодного ожидания его смерти, ощущался как плевок в открытую рану. Эгг больше не был тем, кто не способен за себя постоять, он перестал быть тем, кто вынашивал на себе его раны, невольно разделяя то, что всегда жило в Аэрионе. Он давно стал очередным зрителем. И это зрелище ему, кажется, нравилось. — Почему… — выдохнул принц, сам не понимая, к кому обращается: к рыцарю перед ним или к пустоте, оставленной братом. Дункан не ответил сразу. Его пальцы, перепачканные в липкой, остывающей крови принца, прижали чистый край его собственного плаща к открытому шву. Он делал это так обыденно, будто затыкал дыру в старой лодке, а не спасал жизнь наследнику престола. — Почему ты заткнулся? — Аэрион попытался вытолкнуть из себя привычный яд, но голос сорвался на шепот. — Тебе… тебе тоже нравится на это смотреть? Как и ему? — Мне не нравится на это смотреть, — Дункан надавил на рану чуть сильнее, заставляя Аэриона судорожно втянуть воздух. — Но я смотрю, потому что иначе вы истечете кровью в этой грязи. И никто не придет, чтобы помочь вам. Кроме мейстера, которому вы только что обещали сломать пальцы. Аэрион хотел рассмеяться, но вместо смеха из груди вырвался лишь рваный, влажный хрип. Реальность окончательно поплыла, становясь серой и ватной. Тяжелая рука Дункана на его плече стала единственной опорой, не дающей окончательно соскользнуть со скамьи в тенистые кусты. — Если я умру, валяясь здесь… всех слуг при дворе казнят, — выдавил он, цепляясь за последнюю, самую уродливую правду своего мира. — Им отрежут языки… за безразличие. Они обязаны… — Обязаны спасать ваше тело, — перебил его Дункан. — Но никто не обязан вас оплакивать. Вы окружили себя людьми, которые мечтают увидеть, как вы замолчите. — Пле…вать, — пробормотал Аэрион и сглотнул вязкую горечь. Мысль о брате продолжать жечь больнее вскрытого железом бока. — Он смотрел… как на падаль, — уже не контролируя язык, гордость вытекала из него вместе с кровью. — Он должен был… плакать. — А кем вы были для него? Дети перестают плакать, когда понимают, что слезы не помогают, — глухо отозвался Дункан. — Обычно они смотрят и ждут, когда мучитель перестанет дышать. Брат не сломался — он вырос из своего страха, как из тесной одежды. И теперь в его взгляде читалось нечто похуже ненависти: спокойное, уверенное ожидание чужой смерти. Аэгон больше не бежал от него. Он безучастно ждал, когда Аэрион шагнет в могилу сам. На губах Аэриона промелькнула слабая, призрачная улыбка. В ней не было радости, лишь горькое узнавание. Если Эгг научился так смотреть на собственного брата, значит, в нем все же было мужество. Настоящее, холодное мужество дракона, которое Аэрион так долго пытался в нем выжечь и которое в итоге обернулось против него самого. Дункан так близко, что можно разглядеть каждую его незнакомую морщину. Волосы отросли, стали длиннее, чем в Эшфорде. Тени от ресниц падали на скулы. Складка залегла между бровей. Поблекший, едва заметный шрам над бровью, задвигался, когда Дункан нахмурился. Его губы беззвучно шевелились, пока он разглядывал рану, словно та была страницей в древнем бестиарии. Он читал ее сосредоточенно и хмуро, будто расшифровывал повадки опасного, больного зверя, запертого в человеческой коже. Рядом с ним Аэрион всегда чувствовал себя унизительно маленьким. Даже сейчас, когда рыцарь сидел на корточках у его ног, эта разница в масштабах оставалась неоспоримой и давящей. Но он продолжал изучать его, позволяя себе эту вольность без привычной поганой насмешки. И в какой-то момент черты его собственного лица разгладились. Ушла эта вечно приподнятая бровь в презрении. Ушло напряжение в челюсти. Губы приоткрылись и он перестал держать гримасу, потому что ее стало нечем держать. Бесполезные попытки отвести взгляд рассыпались в пыль. Аэрион, преодолевая последнее сопротивление, почувствовал себя странно пустым и усталым, будто из него вытащили все иглы и оставили только мягкую, бессильную оболочку, открытую любому удару. Или любому касанию. Дункан поднял светлые глаза и их взгляды встретились. Рыцарь застыл всего на миг, но Аэриона кольнуло это внезапное оцепенение. Рука Дункана, державшая окровавленную ткань, сжалась сильнее, натянув. Ладонь на животе дрогнула, пальцы сжались, и большой палец едва повелся возле пупка, словно сам этого не заметил. В Аэрионе не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться. Гордость исчезла, злость ушла вслед за ней. Осталась лишь странная неподвижность, застывшая на лице и перешедшая в глухую задумчивость. Аэрион медленно моргнул, с трудом отрывая веки от дурмана разума. Полуявь проступала рывками, принося с собой запоздалое, лихорадочное удивление: они оба застыли в этом воспаленном мороке, в шаге от чего-то непоправимого. Он открыл рот и захотел вытолкнуть из себя: «отпусти», «отвернись», «не смей так на меня смотреть» — но слова так и не пришли. — Вы меня слушаете? — спросил Дункан непривычно севшим хриплым голосом, словно нащупывая его ускользающее сознание. Черты лица снова начали собираться в привычную картину вялой обреченной попыткой вернуть себе власть. — Нить, — выдохнул Аэрион, едва разжимая губы. — Ты говорил про нить. Дункан перевел дыхание, как если спохватившись, кивнул и сразу отвел взгляд, не выдержав первым. — Да, — прямо прояснил он. — Ее надо перешить. Бок ведь не лицо. Он двигается даже когда вы дышите. Швы не рвутся сами, их рвет движение. — Дункан снова оценил ущерб раны. — Вы вставали? — Я участвовал в восстании. Приходилось. — Вы поворачивались? Резко? — Ты бы на… моем месте прилег поспать, судя по всему? Он ляпнул это слабо, но надеялся, что сумел задеть его даже еле связными словами. — Да не спал я, к черту, — огрызнулся он. — на левом фланге был. Держал линию, пока нас не начали обходить. Мы бы дали слабину, вас бы в кольцо взяли и переб… Он провел рукой на его животе чуть резче, чем стоило. У Аэриона снова предательски сорвался короткий звук сквозь зубы. Он мысленно взмолился всем Семерым, чтобы это не прозвучало как нытье. И тут же сделал вид, что ничего не произошло. — …извините, — рыцарь буркнул и тут же ослабил хватку, будто обжегся. — Нет. Ответ быстро соскочил с его языка. Уголок губ Аэриона в который раз насмешливо дернулся, когда он заметил покрасневшие от злости уши, хотя теперь это вышло устало. — Продолжайте, сир. Мне почти интересно. Дункан шумно выдохнул через нос. — Вам сказали не двигаться? Или приказов вы не слушаете? — Мне их не отдают, сир, — Аэрион дернул бровью. — Только дают советы. Он собирался продолжить и осекся. Потому что да, ему сказали. И он, разумеется, не послушал. — Мейстер выбрал тонкую нить, — пояснил Дункан. — Для лица сойдет. Для руки — тоже. А бок… нет, — он поморщился. — Там нужна жила потолще. И шить глубже, чтобы мышцу держало. Иначе… — Иначе что? — Аэрион прищурился, вглядываясь в серьезное, немного сердитое лицо рыцаря. — Иначе будете валяться без сознания каждый раз, как чихнете, — обрубил Дункан, и в его голосе не было и тени почтения. Аэрион фыркнул. Это вышло хрипло и болезненно, но на удивление похоже на искренний смешок. — Какая… заманчивая перспектива, — выдохнул он, прикрыв на миг глаза. Боль пульсировала в такт ударам сердца, оставляя в голове лишь сырую пустоту. — Значит, мейстер… заботился о красоте шрама? Трогательно. Очень… своевременно для смертного одра. Дункан не улыбнулся в ответ, но его плечи стали чуть менее каменными. — Мейстеры часто забывают, что кожа принцев не пергамент, — буркнул он, снова возвращаясь к ране. — А вы забываете, что вы все еще человек, Ваша Милость. Не легенда из песен. — О драконах слагают легенды, не слышал? — Аэрион замолчал, восстанавливая дыхание, а потом криво, едва заметно усмехнулся. — Ты теперь… еще и мейстер, сир? — Я зашивал себя в походах, и других тоже. — Рыцарь добавил этой выводящей из себя серьезности в тон. — Я знаю, что будет держать такие раны, а что — нет. Где-то в глубине сада, сквозь гул ветра и крики птиц, послышались торопливые шаги и характерный перезвон мейстерских цепей. — Перешить надо, — сказал Дункан быстро, его волосы упрямо развевались, ничем не убранные. — Толстой жилой. Затем перевязку плотную, вокруг корпуса, чтоб не двигалось. Дней десять лежать. — Я не могу лежать. — Сможете, — Дункан посмотрел прямо. — Если хотите дожить до следующего восстания. Аэрион чуть приоткрыл рот и замер, слова застопорились где-то между горлом и мыслями. Шаги приближались. Дункан убрал руки и выпрямился, закончив свою работу. Снова стал просто рыцарем, который стоит над принцем, а не тем человеком, который только что держал его и говорил про нити. Из этого пространства исчез запах остывающей крови и горячего дыхания, оставленный холодным ветром сада. Аэрион почувствовал, как вместе с теплом чужих ладоней уходит и его странная, болезненная устойчивость. Молодой мейстер вынырнул из-за кустов сирени, позвякивая железом. За ним спокойно следовал Аэгон. На его лице ненависть все еще боролась с беспокойством за рыцаря с каким-то неуместным, жадным любопытством. Он остановился поодаль, не приближаясь, будто Аэрион был поражен смертельной весенней хворой. Когда он увидел брата, рану внезапно свело судорогой. Плотный, темный сгусток крови прорвал слабую корку и толчком вывалился наружу, пачкая его штаны. Этот тугой ком отозвался внутри такой режущей болью, будто он лично полоснул его ножом по живому мясу. Эгг изменился. Аэрион не вглядывался близко несколько лет, и сейчас, при свете серых облаков, — это стало очевидно. Лицо заострилось, скулы стали жестче, а глаза еще глубже. Тот мальчишка с когда-то длинными волосами, которого он когда-то мог раздавить одним словом, смотрел на него теперь так, будто сам мог раздавить. Аэгон дотошно лицезрел его мертвенно-бледное лицо и окровавленный бок. Это безмолвное изучение вскрывало вены точнее ножа, выпуская из Аэриона остатки его напускного величия. Эгг переводил глаза туда‑сюда, словно проверял лабиринт, из которого нет выхода: с Дункана на Аэриона, с Аэриона на Дункана. На плаще межевого рыцаря Аэрион заметил свою собственную кровь. Она расползалась по ткани безобразным, ржавым пятном, которое брат изучал так же пристально и оскорбительно, как и его рану. И Аэрион понял это внезапно, всем своим нутром: Аэгон считывает их. В этой ненормальной близости, в том, как Дункан навис над ним своей тенью, а сам он угас, не в силах шевельнуться, было что-то непристойное. Словно брат застукал его за чем-то позорным, вывернутым наизнанку. — Дунк, — окликнул Эгг, и его голос, напряженный и предупреждающий, разрезал этот застоявшийся воздух. Аэрион усмехнулся про себя. Вырос, а все туда же. Свой великан — святое. Раньше он бы нашел слова, чтобы задеть и напомнить Эггу, кто он есть и где его место. И сейчас мог бы. Язык у него не отсох. Но он смотрел на этого обострившегося мальчишку, чьи глаза цепляли взгляд и не отпускали, и понимал: слова придут, но не смогут проломить его. Фиолетовый взгляд Аэгона продолжал неустанно скользить по Аэриону, заполняя каждый уголок сознания. В нем было столько невысказанного, что ему впервые за утро захотелось по-настоящему отвернуться. Но он выдерживал сталь и похуже. Дункан шагнул к выходу и остановился. — Идем, — бросил он просто, обращаясь к оруженосцу. Брат молчал, но молчание говорило громче слов: теперь он задает правила. — Если ты хоть что-то скажешь отцу… или решишь напеть королю свою ложь… — начал он с прищуром. — Эгг, — предостерегающе прервал его Дункан. — Я просто хочу, чтобы он знал! — юноша впился взглядом в Аэриона, словно пытаясь втоптать его в каменную скамью. Верхняя губа дернулась от едва сдерживаемой ярости. — Я был здесь. Я все видел. И если ты вздумаешь повесить эту рану на Дункана… Аэгон подался вперед, напряженный, как натянутая тетива, готовый к удару. — Эгг, — Дункан подошел к нему и твердо положил руку на спину. Нажим был тяжелым и заземляющим. Рыцарь буквально вдавливал вскипающую ярость мальчика обратно, не давая ей выплеснуться в непоправимое. — Идем уже. Мы закончили. Дункан смотрел на Эгга сверху вниз, и в его светлых глазах была не просто просьба, а тревога. Он видел, как дрожат плечи оруженосца, как опасно раздуваются ноздри. Он узнавал этот гнев — и Аэрион знал это, потому что узнавал его тоже. Мальчик дернулся, и тут же резко замер. Поза принца — надменная, ждущая удара, приглашающая к нему — вдруг стала невыносимым зеркалом. Аэрион видел животный страх в его глазах. Страх стать тем, на кого он смотрит. Аэрион же и не дрогнул. Наблюдал за этой борьбой внутри брата с извращенной, по-птичьи острой торжествующей усмешкой. Маленький брат и его великан: один готов защищать до хрипа, другой — принимать эту защиту как должное. — Не бойся, братец, — голос его почти совсем пересох, но он цедил слова, подобно губительным миазмам, что медленным мором ложатся на розы. — Я не буду… мараться. Твой сир Дункан в безопасности. От меня… на этот раз. Эгг скривился так, что каждый его жест кричал об отвращении, словно он наступил на прелый, гниющий лист. Его безмолвие стало обрывом, на который он только что взглянул и вовремя отступил. Он развернулся так резко, что полы плаща хлестнули по сапогам, и зашагал прочь, не оглядываясь. Дункан обернулся, в последний раз. Взгляд был коротким, но Аэрион поймал его. Лицо принца уже затянулось привычной тенью — броней едкого огня, за которым скрывалось все, что он не желал показывать. Это наблюдение Дункана ощущалось невыносимо, как липкое, непрошеное прикосновение. В нем не было ни капли привычной злости, только странная, тихая ясность. Аэрион не мог его расшифровать, и это бесило сильнее открытого оскорбления. Словно Дункан на секунду коснулся пальцами чего-то, что Аэрион сам боялся в себе нащупать. Заглянул в самую щель его брони и прошел мимо, даже не посчитав нужным нанести удар. Он коротко поклонился, и ушел вслед за Эггом. Непрошеное милосердие жгло хуже клейма из самых черных воспоминаний. — Ваша милость, позвольте взглянуть… Аэрион вздернул подбородок, глядя в спину уходящим, и в этой тишине его собственное ничтожество на мгновение показалось ему оглушительным. Он остался сидеть, до рвоты убеждая себя, что это он только что позволил им уйти, внимательно наблюдая за живой аркой, за которой скрылись двое. Смотрел, как огромная фигура скрывается за поворотом вместе с его братом и как небольшая ажурная железная калитка закрывается с тихим скрипом. Они ушли. И после этого позволил себе выдохнуть. Рука сама потянулась к боку. К тому месту, где ткань еще хранила тепло чужих пальцев. — Толстую жилу, — приказал он. — И перевязку плотную. Мейстер удивленно переспросил: — Но, ваша милость, тонкая нить дает более аккуратный… — Я знаю, что держит, а что — нет, — перебил Аэрион. — Выполняй, пока я не решил зашить твой поганый рот. И замолк, потому что то были не его слова.

***

Спустя пол-луны

Письмо было разорвано, печать сломана, когда Аэрион сидел в своих покоях, прочитав донос. Корабль, везший Аэгора Риверса на Стену, был захвачен в Узком море, и Жгучий Клинок сумел бежать, высадившись в Иствотч-бай-зе-Си. Сегодня же пришла тревожная весть: он уже собирает сторонников и короновал нового бастарда — Даэмона, сына казненного Кровавым Вороном Хаэгона Блэкфайра. Все повторится снова. Лишь вопрос времени, когда новые, неискушенные корабли впадут в эту гавань. Он со стуком встал со стула и подошел к окну, наблюдая, как закат окрашивает небо. Красное солнце тонуло в море, растворяясь в воде кровью. Руки мелко дрожали от холода. За этим морем, человек, которого он просил казнить, снова собирал армию. Они ковали мечи, которые однажды вонзятся в спины последним Таргариенам, в последний след настоящих драконов. Где-то вдали смеялись над слабостью Железного Трона, выходя победителями из этой войны. Здесь же, в Красном Замке, советники будут снова переговариваться: «Как они посмели… Кто же мог предвидеть?..». Аэрион закрыл глаза. Затем он поднял руку и взглянул на свои бледные пальцы. «Я должен стать драконом», — подумал он, и эта мысль обожгла его изнутри жарче любой лихорадки. — «Тогда я мог бы сжечь все. Показать им, какой силой я обладаю по-настоящему». Сжал пальцы, кулаком ударяя об мрамор. Когда он оставался один, становилось так тихо, что Аэриону казалось, он слышит стук собственного сердца. Или это дракон бился изнутри, пытаясь вырваться на волю? В груди расползалась глухая стена из садовых роз: колючие стебли впивались в ребра, тянулись к самому груди и плечам. Все попытки собрать себя воедино, по лекалам холодного разума, разбивались о собственные пределы. Возвращалась лишь злость на слабость, на невозможность покончить с этим кошмаром. Она растекались по телу, как вода по трещинам, и оставляла лишь свинцовую тяжесть в каждой клетке. Тоска, словно запах увядших цветов, заполнила все пространство вокруг и внутри, превращаясь в пустоту, которую невозможно было ни измерить, ни назвать. Это была утрата того, чего у него никогда не было и, наверное, уже никогда не будет. У Аэгона был Дункан. У Кровавого Ворона — его тихая власть. У Аэгора — его ненависть и его «Золотые мечи». У всех свое и осязаемое. У Аэриона был отнятый огонь внутри — память о жизни, которую он прожил только во сне. Огонь, который никто не желал замечать, пока он не начинал жечь. Гул ветра за окном усиливался, словно именуя приближение шторма. Далеко, за стенами Красного Замка, начинался дождь. Серые струи воды смывали следы, и никто не оглянулся, уходя прочь за пределы города. Аэрион смотрел в темнеющее окно, пока мир окончательно не утонул в сумерках. Его губы беззвучно шевелились, повторяя слова, которые звучали в его голове жарче, чем любая клятва.

Когтями своими всколыхнет он волны,

Чешуей своей разгонит облака,

Огонь его обогреет,

И дракон устремится ввысь, к самому солнцу.