Мёд

Красная струйка, тонкая, упрямая, выскользнула из левой ноздри, лениво перетекла через край верхней губы, задержалась на мгновение в ложбинке над подбородком, а потом всё же сорвалась вниз, прямо на грудь, на тонкую ткань ночной сорочки, где и расплылась алой, ещё тёплой кляксой. Ледяной ветер со снегом, дул в открытое лицо без всякой жалости, и моё тело мгновенно покрылось мурашками. С того самого дня, когда я впервые встретилась с богом тьмы, с этим убогим существом, чьё имя до сих пор обжигало нёбо, прошло меньше недели, но казалось, что новая дыра, которую он проделал во мне где-то глубоко никогда не зарастёт, даже если боль когда-нибудь и утихнет, то на месте раны всё равно останется безобразный, грубый рубец, который будет напоминать о себе в каждую бессонную ночь. Я смотрела куда-то вдаль, за балконные перила, в ту сторону, где огни давно погасли и бесконечная чернота расстилалась до самого горизонта, но на переднем плане, перед самыми глазами, мешаясь с мокрым снегом, безжалостно проносились мрачные картинки пережитого: скрежет цепей, чужие крики, многоголосый хор агонии, который снова воцарился в моей голове, вытесняя оттуда всё остальное, не оставляя места ни для одной трезвой мысли. Мне невероятно повезло, что меня не заперли в проклятой лаборатории ещё на несколько месяцев, и единственное, что меня спасло – это моя собственная просьба перед Донован, которая, должно быть, тревожилась обо мне всё это время, хотя никогда, ни разу не облекла свою тревогу в слова, но её молчаливые поступки всегда говорили громче любых признаний, и каждый жест убеждал меня в том, что самое страшное осталось где-то там, за спиной, и эта женщина с ледяными глазами и неожиданно горячими ладонями сумеет заслонить меня от всего, что бы ни пришло следом. Донован никогда не произносила лишнего, и я никогда не ждала от неё слов. Мне вполне хватало тех мимолётных взглядов, которые она бросала в мою сторону и случайных касаний, от которых по коже бежали вовсе не мурашки холода…а её ночные объятия, когда она, думая, что я сплю, укладывала мою голову к себе на колени и что-то шептала, неразборчивое, тёплое, похожее на заклинание, я вообще считала чем-то космическим, не предназначенным для простых смертных вроде меня. Донован не умела проявлять нежность открыто, особенно когда я за этим наблюдала, но стоило мне притвориться дремлющей за столом, как она тотчас снимала с себя свои оковы и осторожно, словно боясь разбить, переносила меня в постель, и в этом было столько невысказанной нежности, что у меня каждый раз перехватывало дыхание. Её забота проявлялась не в поцелуях и ласковых словах, а в фанатичной помощи, которую она мне оказывала, в том, как умело избавляла меня, пусть и на короткий срок, от головных болей и гудящего роя в висках, который делал меня бессильной. Мне безумно хотелось сделать для неё что-то взамен, но все мои попытки натыкались на непреклонный отказ, прикрытый предлогами моей слабости или усталости, и от этого становилось ещё тяжелее, ведь я хотела быть ближе к этой женщине особенно сейчас, когда изнутри меня поедала бездна. Пусть книги больше не существовало, у меня появился новый шифр, и имя этому шифру дала «профессор Донован», а с загадками я умела обращаться лучше всего, поэтому в том, чтобы разгадать эту женщину, разобрать её по косточкам, а потом собрать заново, у меня не было ни тени сомнения. Голова снова пошла кругом, и ещё несколько тёплых капель упало на одежду, расплываясь алыми, почти чёрными в темноте пятнами, похожими на цветы, и мне пришлось крепче вцепиться в перила, чтобы не потерять опору, ноги вдруг стали чужими, не моими, а кровь текла уже почти полчаса, и даже ледяной ветер не помог её остановить, вихрь в голове снова подхватил меня и понёс куда-то в прошлое, в те дни, которые я поклялась забыть, но которые, как оказалось, въелись в память намертво.  Я даже не услышала шагов вошедшего, они тонули в шорохе снега и собственном дыхании, но узнала его по касанию, по тому единственному языку, который мы обе понимали без слов,э. Когда тёплая женская рука легла мне на плечо и чуть развернула к себе, передо мной, конечно же, стояла Донован. Ее брови нахмурены, взгляд острый и она явно была готова испепелить меня на месте за то, что я в таком состоянии торчу на балконе. Мне вдруг стало невыносимо смешно. Не от радости, нет, а от нелепого, абсурдного контраста между моей внутренней развалиной и её непоколебимой строгостью. Я рассмеялась, громко, надрывно, и со стороны я походила на безумную, на ту, кого проще пристрелить на месте, чем уговаривать лечь спать. Мой смех перемешался с её недовольным, тяжёлым выдохом, а по моему лицу, смешиваясь с кровью и тающими снежинками, вдруг потекли слёзы. Совершенно некстати и неожиданно для меня самой. Всё это месиво, солёное, алое, прозрачное, падало то на пол, то на ночную сорочку, и я не знала, почему плачу, не знала, почему позволяю себе такую слабость. Развалиться на части перед этой властной, несгибаемой женщиной, которая, казалось бы, не прощает уязвимость никому, а тем более мне. Мне казалось, что мир рушится окончательно и бесповоротно, что все стены, которые я с таким трудом выстроила, рассыпаются в пыль. Видела, как слёзы размывают моё любимое лицо, превращая чёткие, резкие черты в акварельное пятно без границ. Мне безумно хотелось кричать: невыносимо, до хрипоты, до разрыва связок. Хотелось, чтобы вся вселенная услышала мои вопли, чтобы все знали, как мне больно, тяжело и тошно жить, но тут же, точно ледяной ушат, сознание накрыли другие, более трезвые слова: Донован не одобрит, она не простит этой унизительной истерики. Однако женщина сделала иначе: аккуратно притянула меня к себе, её рука, которая ещё секунду назад могла убить одним движением, теперь гладила меня по голове, по плечам, по спине — везде, куда могла достать, и я прекрасно понимала, что завтра утром она выскажет мне всё, что думает о таких выходках, но сейчас мне было всё равно, потому что я прошла через столько кругов ада, что имела право хотя бы на несколько минут бесполезной жалости к себе. Я попыталась отстраниться, чтобы не запачкать её одежду своей кровью и соплями, но Донован не позволила мне этого сделать. Профессор сильнее прижала меня, и я уткнулась носом в её шею, вдыхая тот самый родной запах, который теперь намертво ассоциировался у меня с безопасностью, с домом, с чем-то, чего у меня никогда не было, и я невнятно, сквозь всхлипы, бормотала какие-то рваные звуки, а она продолжала гладить меня, как прохожая гладит бездомную кошку. В обычной жизни та же самая прохожая обошла бы стороной, ведь кому нужны чужие проблемы. Сравнение показалось мне настолько точным и одновременно смешным, что я снова рассмеялась, захлёбываясь смехом пополам со слезами.  Донован мягко отстранила меня от себя, взяла за плечи и увела с балкона в комнату, усадила на кровать, и я с тупым удивлением заметила, что рядом уже лежит раскрытая аптечка, из которой торчат ватные диски и пузырёк с перекисью. Конечно, она принесла всё это ещё до того, как выйти на балкон, потому что всегда была предусмотрительной, всегда на шаг впереди, и её невозможно обмануть или обхитрить, она выгрызет правду, залезет под кожу, вывернет душу наизнанку, и ты даже не заметишь, как рассказал всё, что хотел скрыть.  – Отлично, тебе стало легче, – это не был вопрос, а утверждение, после которого она взяла вату, налила перекиси и с той несоответствующей её жёсткому облику нежностью, от которой у меня каждый раз сжималось сердце, принялась стирать с моего заплаканного лица кроваво-слёзную маску, водила тампоном по щекам, по подбородку, по губам. Я чувствовала, как шипит перекись на свежих царапинах.  – Прости… за это, – выдохнула я, и сама не поняла, за что именно прошу прощения: за свою унизительную слабость, за испачканную её одежду, за то, что она вынуждена возиться со мной, как с ребёнком, или просто за то, что существую и доставляю ей столько хлопот. Донован взяла моё лицо в свои ладони и почти пугающе улыбнулась, той полускрытой улыбкой, которая появлялась на её губах раз в сто лет, и я так и не поняла, принимает ли она мои извинения или просто любит натягивать мои нервы до предела, наслаждаясь этой дрожью.  – В своём мире делай что угодно, – сказала она, и ватный тампон неприятно вошёл в мою ноздрю, заставив меня поморщиться, – здесь я тебя не осуждаю. Но мы обе знаем, что ты дойдёшь до конца.  — Я лишь хочу жить спокойно, — прошептала я, чувствуя, как глупо и по-детски звучат слова.  — Спокойно уже никогда не будет, Лэйн, — ответила профессор, убрала руки, закрыла аптечку и поднялась. В коротком, движении было столько окончательности, что мне стало не по себе. — Я выгляжу в твоих глазах такой же жалкой? — вопрос вырвался случайно, помимо воли, и это было совсем не то, что я хотела ей сказать, но слова уже повисли в воздухе, я не могла их забрать. Донован с удивлением посмотрела на меня. Такое выражение редко появлялось на её лице, усмехнулась одним уголком губ, пожала плечами, и я сразу поняла, что на вопрос ответа не получу никогда, потому что она либо не знала его сама, либо не считала нужным делиться.  — Ляг поспи, — велела она, голос её звучал уже привычно, без мимолётной мягкости, что была минуту назад, — станет легче. Ты не до конца восстановилась.  Я согласно кивнула, хотя внутри всё протестовало, и тело наливалось тяжестью, как губка водой, веки слипались, но в следующую секунду она произнесла почти неслышно, себе под нос:  — Возможно, стоило задержать твоё пребывание в лаборатории. Одно это слово «лаборатория» обожгло меня хуже кипятка, хуже перекиси на открытой ране. Пот выступил на лбу мгновенно, крупными, холодными каплями, а из горла вырвался крик, которого я сама от себя не ожидала. Громкое, дикое, искажённое ужасом «Нет!», и я даже не помнила, как вскочила с кровати, потому что следующий миг уже лежала на полу, не рассчитав собственных сил и немощи. Колени саднило, а в голове билась одна-единственная мысль: только не снова, только не эти белые стены, запахи и боль. Донован быстрым, бесшумным шагом оказалась рядом, присела на корточки, её пальцы легли мне под подбородок, запрокидывая голову, и она заглянула куда-то в самую глубь меня. Туда, где не спрятать ни страха, ни стыда, ни этого животного, первобытного ужаса перед одиночеством.  — Только не оставляй меня снова..— вырвалось из меня, прежде чем успела прикусить язык, и прикусила его уже после, до боли, почти до крови, чувствуя, как слёзы теперь уже от паники, снова застилают глаза. Я вцепилась в её руку мёртвой хваткой, цепляясь как проклятый за край пропасти, в голове пульсировала одна мысль: пусть лучше она собственными руками задушит меня сейчас, сделает что угодно, только не одиночество наедине с собственными мыслями, которые жужжат в голове, как разворошённое осиное гнездо. Одна мысль о том, что меня снова закроют в «клетке», где не слышно ничего, кроме собственного дыхания и воображаемых звуков, заставила моё тело трястись с такой неудержимой дрожью, что зубы застучали, как в лихорадке, и уже не понимала, где кончаюсь я и начинается этот чёрный, липкий ужас.  Она подхватывает меня под локти рывком, в котором угадывается не столько сила, сколько запретная для неё самой осторожность. Кажется, моя истерика всё-таки сумела задеть её за живое. Донован, которую ничто не способно вышибить из седла, на какую-то долю мгновения теряет привычную невозмутимость, но не больше, чем на удар пульса, чем на один судорожный вдох. Я успеваю это заметить, и меня накрывает странная, двойственная волна: стыд пополам с постыдным торжеством. Мне удалось, пусть всего на секунду и она уже собрала себя заново, как рассыпавшуюся мозаику. Но осадок остаётся – горький и невыносимый. Мы замираем друг напротив друга в тусклом свете комнаты она держит меня за плечи, я стою, покачиваясь, точно тростинка под осенним ветром. Впиваюсь взглядом в её лицо, надеясь, что она сумеет прочитать всё то, что не в силах вытолкнуть наружу мой язык. Прости. Прости меня, ради всего. За  размазню, за то, что ты вынуждена возиться со мной, точно с бездомным подбитым зверьком. Я прокручиваю эти слова в голове раз за разом, вколачиваю их в собственный череп, но Донован не наделена даром чтения чужих мыслей, к счастью или к величайшему моему сожалению, и потому я просто отвожу взгляд в сторону, потому что выносить её всё видящий взгляд выше моих сил. Мне до рези в глазах стыдно за свою физиономию. Я же могла потерпеть. Могла сжать зуб, стиснуть их так, чтобы хрустнула эмаль, могла дождаться, пока эта чёрная волна откатит сама, не устраивать здесь дешёвый театр одного актёра. Но нет, я выбрала самый громкий и постыдный способ выплеснуть наружу то, что давно сгнило внутри. Она помогает мне вернуться на кровать, подхватывает под руку, почти несёт, потому что мои ноги то и дело норовят сложиться пополам. Я снова опускаюсь на край матраса, ощущая под ладонями холодную простыню. Я все также не смотрю на неё. Утыкаюсь взглядом в щель между половицами, в голову лезут колючие, как репей, мысли. Имею ли я вообще право на то, что чувствую? Нужна ли я ей хотя бы на четверть того, как она нужна мне, или всё это, от начала и до конца, лишь плод воспалённого воображения, загнавшего меня в такую глухую яму, откуда не видно даже клочка неба? Я ведь знаю, как Донован не выносит разговоров о чувствах, как избегает любых намёков на близость, если вообще можно назвать близостью то, что нас связывает. Она предпочитает не копаться в этом, не ковырять болячку, оставлять такие вопросы без рассмотрения, как неинтересные, бесперспективные архивные дела, потому что так проще и чище, безопаснее для её выстроенного до зубовного скрежета мира. И от части я с ней согласна. А если проблема возникла – от неё следует избавиться. Без сожалений и лишних вздохов. И я вдруг чувствую как мне по-настоящему страшно: а вдруг я и есть та самая проблема, которую рано или поздно выбросят на помойку, как сломавшийся, отслуживший свой срок механизм? Но в следующую же секунду что-то щёлкает у меня в черепе, будто кто-то невидимый передёрнул затвор и новая мысль заслоняет собой прежнюю тьму: она здесь и рядом, до сих пор не придушила меня подушкой и даже не выглядит так, будто собирается это сделать. Значит, я не настолько плоха? Во мне всё же есть нечто, что удерживает её возле моей постели, заставляет заправлять мне волосы за уши и стирать с моего лица слезы. Неожиданно чувствую как её пальцы, такие теплые и нежные осторожно убирают выбившуюся прядь мне за ухо. Внутри у меня медленно, с мучительной, сладкой болью оттаивает нечто, казавшееся навеки скованным льдом. Краем глаза, точно вор, пробравшийся в чужую спальню, я наблюдаю за её лицом и не нахожу в нём осуждения. Ни брезгливости, ни усталости, конечно, вряд ли она до конца понимает, что со мной происходит, да я и сама не всегда понимаю, но она хотя бы пытается. А это уже больше, чем я смела бы попросить. Её ладонь ложится на мой затылок и начинает гладить широкими, успокаивающими движениями, перебирая спутанные волосы, массируя кожу кончиками пальцев, и мне до сладкой судороги в груди хочется прижаться к ней, опустить голову на плечо, уткнуться носом в изгиб шеи и забыться, уснуть в тёплом, надёжном коконе, где нет ни скрежета цепей, ни чужих криков, ни вечного, подтачивающего изнутри страха, который грызёт меня ночами. Пальцы скользят ниже, проходятся по задней поверхности шеи, так легко, почти неощутимо, и я против своей воли вздрагиваю, потому что это место, проклятое, оказывается слишком чувствительным и живым. Я всё же набираюсь смелости, поворачиваю голову и смотрю прямо на неё в упор, не прячась, встречаясь с её серыми глазами, которые сейчас, в полумраке, плавятся чем-то тёплым, почти жидким, похожим на расплавленный металл. Она слегка улыбается, едва заметным изгибом губ, и меня накрывает волной горько-сладкого узнавания: опять победила. Знала, как привлечь моё внимание, заставить меня забыть о собственной гордости, о том, что я только что рыдала у неё на груди, оставляя мокрые пятна на одежде. Но самое удивительное, что я совсем не возражаю. Потому что в молчаливом поединке, который мы ведём уже не первый месяц, нет места унижению, есть только странная запретная полнота. Мы долго смотрим друг на друга. Секунду, две, целую вечность, вместившую в себя больше, чем иные жизни, и я пытаюсь разгадать, о чём она думает сейчас, какие мысли прячутся за этим спокойным, непроницаемым фасадом, но она в ответ проделывает во мне новую дыру, пронзает насквозь изучающим, всё видящим взглядом, и даже не моргает, а я, разумеется, сдаюсь первой, опускаю глаза, принимаю поражение с тяжёлым, почти обречённым выдохом. Я понимаю, что наверняка давно бы сошла с ума без этой женщины..не сошла бы окончательно, не слетела бы с катушек, а именно сошла бы, тихо, незаметно, как сходят с рельсов поезда в безлюдной прерии, если бы не её присутствие, которое держит меня на плаву, даже когда я уже готова пойти ко дну. И повинуясь импульсу, которому я не в силах противиться, наклоняюсь и оставляю лёгкий, почти бесплотный поцелуй на её бархатистой щеке. Касаюсь губами гладкой, тёплой кожи, пахнущей сладким и тут же отстраняюсь, испугавшись собственной дерзости. Я отвожу взгляд в оконное стекло, только бы не видеть её лица, стыд уже заливает мои щёки жаркой, невыносимой краской. Я же раньше целовала её, так почему сейчас мне так страшно? Почему сердце колотится где-то в гортани, а ладони становятся липкими? Я слышу её тихий, почти беззвучный смешок, не насмешливый, а скорее удивлённый. Чувствую, как её рука обнимает меня за плечо, притягивая ближе, она не злится и даже не читает нотаций, с моей души вдруг спадает булыжник. Не камень, а именно булыжник, который давил на грудную клетку все долгие минуты, сжимая рёбра в железных тисках. – Я ненормальная? – вырывается у меня первым после долгой тишины, голос звучит чужеродно, принадлежит не мне, а какой-то другой Лэйн, застрявшей там, на балконе, под ледяным снегом и стылым ветром. Донован щипает меня за руку, легонько, почти по-матерински, и отвечает с той простотой, от которой у меня перехватывает дыхание: – Ненормальность — это нормально. Я тоже была одержима. Мне становится легче от её странных слов. Я не пытаюсь их анализировать, не копаюсь в их смысле, не ищу подвоха, а просто принимаю как данность. Тихо шепчу, едва шевеля губами: – Значит, я не сошла с ума? Она наклоняется и целует меня в макушку, нежно и естественно, словно делает это каждое утро, и отрицательно качает головой, а потом, чуть отстранившись, добавляет: – Все мы давным-давно сошли с ума, Лэйн. Ты просто немного припозднилась. Она права, конечно, права..То, что сейчас происходит, уже давно перестало походить на реальность и больше напоминает бред безумца, чей рассудок осыпается, как старая штукатурка, мелкими хлопьями. В затылке снова пульсирует тупая боль, которая возвращается каждый раз, когда я осмеливаюсь о ней забыть, и я сильнее вжимаюсь в Донован, прижимаюсь всем телом, будто она способна стать моим личным обезболивающим, одним лишь присутствием может выжечь эту боль к чёртовой матери, испепелить её дотла. Я не произношу милых, приторных слов благодарности. Не потому, что не чувствую её, а потому, что знаю: профессор не нуждается в дешёвых излияниях и сопливых признаниях. Донован и так знает, как я ей благодарна за всё, что она для меня делает, потому что мы давно научились говорить на ином языке, без единого звука и жеста, одним только присутствием друг друга. Я поворачиваюсь к ней лицом полностью, без остатка, и смотрю прямо в глубокие глаза, которые сейчас, в полутьме комнаты, кажутся бездонными, как океанская пучина перед штормом. Я замираю на долю секунды, набираю в грудь воздух, чувствую, как сердце колотится где-то в горле, как время замедляется до вязкого, почти осязаемого киселя, а она не двигается, замирает в выжидательной неподвижности, словно даруя мне этот шаг, позволяя сделать его самой, без её участия. Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, разделяющие нас, и целую её в губы. Поначалу прикосновение выходит почти невесомым, я лишь прижимаюсь своими губами к её, ощущая мягкость, тепло, тот самый сладковатый, чуть травянистый привкус мелиссы, который навечно въелся в мою память, стал её неотъемлемой частью. Мои пальцы сами собой обхватывают её щёки и подбородок, бережно, почти благоговейно, словно я держу в руках нечто бесценное, способное рассыпаться в прах от одного неосторожного движения. Я провожу языком по губам, ласково, спрашивая разрешения, и она отвечает, приоткрывая рот, впуская меня внутрь. Миг кажется мне волшебным, головокружительным падением в пропасть, на дне которой нет ничего, кроме нас двоих. Донован двигается ближе, притягивает меня за талию, почти усаживая к себе на колени. Ее действие даёт мне сигнал, что я не ошиблась, что она хочет этого не меньше, а может, и больше, чем я, и моя дерзость не была напрасной. Её губы мягкие, податливые, живые, отвечают на каждый мой поцелуй, и я чувствую, как внутри разливается жар, как один за другим гаснут все страхи и кошмары, вся боль, пульсирующая в затылке. Она отступает, потом сама наступает, и ритм становится глубже, почти исступлённым. Я целую её с болезненной нежностью, вкладывая в это всё, что не сумела сказать словами.  Пальцы Донован сжимаются на моей талии, вторая рука ложится на затылок, притягивая ещё ближе, углубляя поцелуй до грани, где кончается нежность и начинается голод. Я чувствую, как её язык встречается с моим, дыхание сбивается, становится прерывистым, горячим, всё внутри переворачивается и замирает одновременно. Мир за пределами комнаты перестаёт существовать, для меня нет ни снега, ни ветра, ни криков, ни бога тьмы. Есть только она. Я отрываюсь от её губ с усилием и сожалением, будто выныриваю из тёплого, ласкового моря на ледяной, обжигающий берег, и начинаю целовать её лицо, влажными, чуть припухшими губами касаюсь уголка рта, острой скулы, переносицы, щёк, каждого миллиметра, который могу достать. Она терпеливо ждёт, позволяет мне игру, почти детскую, исследующую ласку. Я спускаюсь ниже, к шее, туда, где под тонкой кожей бьётся жилка, пульсирует жизнь, и оставляю на ней лёгкий, почти невесомый укус, не больно, а скорее чувственно, как немое обещание, которое никто, кроме меня, не увидит. Мысль о том, что она принадлежит мне, что целовать её так могу только я, и никто другой не знает этого вкуса, не слышит сбитого, прерывистого дыхания, дурманит, заставляет голову идти кругом, и я окончательно забываю о своей головной боли. Она просто исчезает, рассасывается, испаряется под натиском сладкого жара. Заканчивая свои ласки, отстраняюсь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и вижу в них одобрение. Редкое для этой женщины, которая никогда не разбрасывается лишними жестами и словами. Она кивает один раз, коротко, чуть заметно, а потом сама наклоняется, оставляя медленный, тягучий, как мёд, поцелуй на моих губах, запечатывая всё, что только что произошло, превращая это в факт, который нельзя отменить. – Останешься со мной? – шепчу я, почти беззвучно. Мне страшно получить отказ, во мне полно беззащитной надежды, и мне самой становится душно от собственной откровенности. Она усмехается с ленивой иронией, которая делает её такой невыносимо, непереносимо притягательной: – Целовала ты гораздо охотнее. Я стыдливо отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливает краска, но не успеваю ни ответить, ни даже вздохнуть, потому что она вдруг толкает меня, без возможности сопротивления и я падаю на спину, утопая в смятых простынях, а её тело прижимается ко мне сверху. Я закрываю глаза, чувствуя, как мир, который только что рушился на куски, наконец-то перестаёт дрожать и замирает в неподвижности, подчинившись чему-то большему, чем хаос.