Психологическая поддержка Сергея Нечаева

      Запись к стоматологу в который раз пришлось перенести. В живых гражданских медиков на Челомее раз, два — и обчёлся. А оставшийся немногочисленный военно-медицинский персонал как-то по-свински было бы отвлекать от экстренной переквалификации в полевых хирургов. Жил же как-то последние три года Сергей с искусанной щекой. И ещё столько же проживёт. Хотелось бы верить, что, конечно, меньше, — ни в целом жить, тьфу-тьфу, — но чёрт его знает, как скоро всё это дерьмо Дмитрий Сергеевич со своей могучей кучкой разгребёт в этот раз.       Забавно всё-таки получается: самым ярким отпечатком не случившегося конца времён для Серёги стали не повсеместные разрушения и гибель миллионов людей по всему земному шару, а открытие истинного источника дискомфорта в правой части челюсти. Катастрофа, достойная всей фантасмагории жизни майора П-3 — прикушенная до неприятного нароста щека, которого невозможно ни языком перестать касаться, ни острым краем зуба мудрости цеплять.       Чем, собственно, Сергей занимается и сейчас, гоняя пространственные думы, слюнявя папиросу да задницу просиживая на полу узенького балкона. Из кухни слышится перестук столовых приборов и скрежет металлической миски по лакированной столешнице. Катины потуги в кулинарное искусство сопровождаются скрипучим дребезжанием звуковых волн корпуса Близняшки. Отвечает ей характерная механическая едкость полимерной сопли, слегка приглушённая толстым слоем своей стеклянной тюрьмы.       – Ну, куда ты ещё ванильный сахар достала? Упаси меня, Маркс-Энгельс, у тебя уже сто пятьдесят грамм обыкновенного замешано. Корица! Лучшего вкусового сочетания, чем яблоки с корицей, на свете нет!       – Серёжа всегда сливочные пироги любил! Чтоб послаще, да посытнее! А не эти ваши шарлотки простецкие!       С тяжелым сердцем Серёга приоткрывает балконную дверцу, дабы оценить степень необходимости вмешаться во что бы, блять, не готовилось произойти.       – А знаешь, кто ещё сладкое любит? Холестериновые бляшки! Вот и думай!       Но происходит ровным счётом ничего. Прозрачный кубик не летит царапать острыми металлическими гранями узор настенной плитки. Изящные пальцы робота-балерины не вытягиваются в прорезающие прочие поверхности когти. Сергей давит желание ещё на чуть-чуть скрыться от сумасбродства, творящегося на небольшой кухоньке, и, кряхтя, подымается на ноги. Переступает порог его новой, полной безумства реальности — семейного быта.       – И как на вкус вечерний ветерок сегодня, Сергей Алексеевич?       – Пошёл к чёрту.       – Да пожалуйста! Екатерина! Убавь градус, пока духовка не приобрела такой знакомый тебе вид геенны огненной.       – Серёж, ты снова курил? – интересуется Катя с невидимой улыбкой, всё-таки подходя к плите для корректировки температуры. – И я тебе сейчас градус убавлю, демон недорощенный.       – А недорощенный-то почему?       – Полагаю, товарищ Нечаева таким образом намекает на превосходство своих колоссальных размеров над моими. Хотя в нынешние времена принято считать, что девушки должны быть изящными. Ну, или хотя бы жи-       – Только, блять, попробуй.       – Женственными, я хотел сказать. И ростом эдак в половину меньше. Но, тут уж согласен, — дело вкуса, кому как.       – Какое же ты всё-таки хуепутало, – с прочно закрепившейся усталостью в голосе отвечает Сергей под аккомпанемент врезавшегося стального кулака в варочную панель. Н-да.       Замолчали, хоть и не надолго. Пизделка ХРАЗа, как теперь научно доказано, способна затыкаться не более чем на двадцать минут. Столько времени требуется для оптимизации новой устойчивой формы нейрополимера. Ну, или как это действо обзывает Серёга: «распутывание чёрных ниточек-соплей». ХРАЗова экспрессия в управлении нейросенсорными контактами, оказывается, является неотъемлемой частью любой из его форм. Любовь к жестикуляциям что в перчатке, что в желейном гуманоиде. Что ленточкой в кольцах-кандалах.       Катя с лазерной точностью сплетает из остатков теста обод-косичку. Сергей ковыряет сердцевины яблок, втихаря таская дольки сразу в рот.       – Сергей Алексеевич, такими темпами на завтрак вы получите не аппетитный яблочный пирог, а обыкновенную буханку со сметаной. Совсем наши с Екатериной старания не цените!       – Не примазывайся к моим стараниям, – строго парирует Катя, телекинезом утаскивая у Серёги уцелевшие в вероломном подъедании спелые плоды. – Насчёт завтра, Серёж. Я к маме уйду.       – Надолго?       – Насовсем?       Отвратительная синхронность их с ХРАЗом интереса уже не вмещаются в шкалу Сергеевой досады. Кое-как спасает только разница в тоне: озабоченно-бесцветном и воодушевленно-едком.       – И не надейся. До полудня примерно. А потом… потом, сам знаешь, калибровка.       Да уж, знает. Инновационные попытки в конце концов склеить Катино сознание воедино. Или хотя бы избавить слепок её личности от нескончаемых ощущений неполноценности, тревоги и пустоты.       – Тебе, напоминаю, тоже на завтра вызов во Дворец науки поступил. Постарайся не проспать.       И про это помнит. Всё-таки именно из-за этого, так сказать, приглашения грядущая дневная запись к зубодёру отменилась.       И кому? Не ему вовсе, а ХРАЗу! Серёга же тут не более чем конвоир-курьер. Хоть в трудовую ко всем майорским регалиям прописывай широчайший опыт доставки разнообразнейшего рода грузов: от сферических бомб высотой в трёхэтажный дом до несостоявшихся полимерных диктаторов. И всё — в лучшем виде!       – Ну, просто сказка, Сергей Алексеевич! Наконец-то вы действительно подышите свежим воздухом, а не смесью никотиновых испарений и строительной пыли с ремонтируемого по соседству дома.       – То есть, на балконе ты всё-таки курил.       – Да завалите уже оба, – ставя точку в грозившийся перейти очередным витком бесконечности перепалке, Сергей отодвигает табурет и ретируется в зал. Захлопывается за ним дверь сама или ей помог всё тот же телекинез, Серёга предпочитает не думать. Его ожидает часок фонового телевизионного бубнежа и ещё десяток крепкого здорового сна. В одиночестве. В тишине.

***

      Прикушенная в очередной раз во сне щека считает иначе. Сергей с задушенным стоном переваливается на левый бок, надеясь, что со сменой положения утихнет боль. Но сон окончательно проходит с ощущением примёрзших под колючим сквозняком лопаток и диодными вспышками электронных часов, отсчитывающих второй час ночи.       Тащится Серёга к аптечке мученически, по пути раскидывая свои и Катины домашние тапочки. Пару раз сталкивается бочиной о косяки, в попытках нащупать верёвочку от настенного светильника. Засчитывает себе в победу чёткое попадание ладони по дверной ручке, открывающей путь на кухню.       Помещение двенадцати квадратов до сих пропитано ароматом печёных яблок, горячего хлеба и всё-таки корицы. Видимо, Катя с ХРАЗом как-то да договорились не увеличивать концентрацию раздражающих звуков ещё и шумом вытяжки. А ещё оставили чайное блюдце с чётко нарезанными четвертинками не пошедших на выпечку яблок.       Сергей невольно улыбается, но тут же хватается за вновь занывшую челюсть, вспоминая об изначальной цели: добраться до обезболивающих. Пластинка с ярко-красными пилюлями находится в корзинке с прочим нерецептурным хламом, лежащим аккурат над кувшином с водой. Мгновенного эффекта ждать бессмысленно, — это вам не лечебный коктейль ни от Сеченова, ни от ХРАЗа! — а потому Серёга уже собирается пробраться на балкон за дежурной порцией никотина, как вдруг задумывается: где, собственно, ХРАЗ?       Как правило, они с Катей оставляют стеклянный кубик либо на кухонном столе, либо, — если совсем доебёт, — на обувнице в прихожей. Ночуй ХРАЗ в компании ботинок, ещё бы при первом столкновении Серёгиных рёбер с бетонной стеной, от едкого комментария не удержался б. Но и на привычном месте, подле керамической конфетницы, заветного коробочка также не наблюдается.       Сергей, предчувствуя, как принятой таблетке придётся бороться не только с зубной болью, но и головной, с минуту залипает в потолок. Для паники и вовсе слишком ранний час. Нехотя отрывая с трещин взгляд, собирается с силами и начинает обыскивать углы на предмет хитровыебанной полимерной жопы. Отыскивается оная, спустя десять минут копошения под столом, за раковиной и даже в мусорном ведре, — и где!? В верхнем ящике среди банок с солью, мукой и прочими крупами. Как будто так, сука, и надо!       – А вы почему, собственно, не спите?       – Не любитель ощущения впивающихся в зад диванных пружин.       Полимерная лента вяло перетекает, в бесконечном потоке сливаясь вокруг золота колец. Согласно недавним открытиям, это означает отрешённость с едва имеющейся толикой внимания на происходящее. Серёга хватает стеклянный кубик и переставляет на законное место — то есть, на стол. Сам же усаживается на пол, прислонившись затылком к остеклённой части балконной двери.       – Почему тогда не составить компанию супруге? Ах да, издержки брака с двухметровой стальной балериной.       – Ебучку в ноль, ХРАЗ.       – Есть, ебучку в ноль, товарищ майор!       Недовольство своё от любых резких перемещений внутри стеклянной тюрьмы ХРАЗ научился выражать ещё до прорезавшегося едкостью голоса. На платформе шахты запуска Фазатрона — полимером струился сквозь перепрограммированные бета-коннекторы так, словно пытался сжижиться в желейный вечный двигатель.       Когда Сергей в растерзанных чувствах после прощания с Настей и Охотником, решивших, пока есть возможность, ненадолго покинуть территорию Предприятия, вернулся домой и на эмоциях шибанул о тумбочку злоебучий кубик, тот завибрировал с силой достаточной, что бы всё та же многостральная тумбочка лишилась ножек. Стоящая на ней же кружка с чаем — расплескалась полностью, а батарейка в пульте от телевизора хлопнула Серёге прямо в ебло.       Что уж говорить про день, когда Катя, в крайне нестабильном состоянии после четвёртой неудачной попытки рекомбинации, решила вслух обвинить во всех своих бедах сначала Сеченова, потом Захарова, а под конец и Сергея с ХРАЗом. Позже Дмитрий Сергеевич назвал крики разъярённой женщины самым необычным триггером на взлом голосового ограничителя. Походу стебался. Чинить модуль, играющий роль намордника для полимерной пизделки, также отказался, — ну, точно угорал! — мотивируя тем, что для этого надо полностью перепрошивать программный блок «Иглы», в целом ХРАЗа от колечек отцеплять и прочие заумные бла-бла, которые можно было сократить до: «Отъебись, майор П-3, не до твоих семейных драм сейчас».       Зато идею, — раз уж такое, блять, дело! — о восстановлении доверительных отношений, продолжении совместной работы и обмене опытом, озвучить не забыл. Приходились, правда, эти идеи пока что лишь на душу ХРАЗа, каждый раз напоминающего обращаться с ним во время транспортировки как можно бережнее: «С вашими талантами, Сергей Алексеевич, не ровен час, разобьёте даже самое крепкое в мире полимерно-боросиликатное стекло»!       – Ну, а всё-таки, Сергей Алексеевич, будьте так добры, удовлетворите моё любопытство!       Да ну ёбанные пироги, а ведь Серёга почти поверил, что они наконец-то смогли преодолеть предел двадцати минут.       – Сон в сидячем положении способен привести к болям в шейном отделе, сдавливанию седалищного нерва, а также риску простатита, радикулита, миозита и пиелонефрита.       – И перегрузу слухового восприятия отдельно твоими стараниями.       – Абсолютно верно! Потому не томите.       Нет, всё-таки хорошо, что жизнь Сергея конечна, и менее трёх лет в общем и целом ему вполне достаточно.       – Омерзительная восьмёрка снова в деле.       – Вы, должно быть, шутите.       – А что, смешно?       – Ни капельки.       На неоценённую попытку в юмор Серёга хоть и не жалуется, но ХРАЗа со стола всё равно хватает недобро. Тот, правда, тоже почему-то не жалуется, вовсе прекратив перетекать меж колец.       Не давая себе время на раздумья, Сергей прикладывает прохладный кубик к ноющей щеке. Так и сидит с полуприкрытыми глазами, пытаясь уловить хоть какие-нибудь ощущения кожей, а не кровящим во рту бугорком.       – В вашем случае пониженная температура стекла — не лучшее средство от зубной боли.       – Ну так подогрей.       – Увы и ах, загарам всяким не научен.       Сергей мог бы припомнить огненный урон от плазменных колец и очень даже зажигательного диско-шара, но не решается испортить момент… сам не знает, чего. ХРАЗ же, судя по всему, нерешительностью не страдает:       – Когда-то я мог синтезировать на полимерной основе вещество, по своим свойствам напоминающее стоматологический анестетик.       – Может, ты своими сенсор-манипуляторами ещё и зуб мне безболезненно мог выдрать?       Серёга непроизвольно косится в сторону уже почти как месяц лишённой всяческих аксессуаров левую ладонь. Внутри постепенно нагревающихся стеклянных стенок тоже ощущается движение.       – Боюсь, теперь мы этого никогда не узнаем.       – Варежку проебал, ха-ха-ха.       – Возможность в ней находиться.       – Семантика.       Волнами накатывающее в сознание тепло на этот раз преображается в совершенно безболезненную улыбку. Практически идеальная безмятежность, нарушаемая лишь тоскливо подрагивающими пальцами левой руки.       – Благодарю вас, товарищ Нечаев, за столь увлекательный ночной трёп. Можете взять со стола яблочки!       – Взаимно, товарищ ХРАЗ! Вы тоже можете передислоцироваться на своё занятое ранее яблочками место!       – А вот здесь не соглашусь. Пускай на сегодняшнюю ночь моим обиталищем продолжит быть верхняя полка с печеньками.       – Какими ещё пече- Ах вот куда Катя их запрятала! Чё ж ты раньше-то не сказал? Я бы за всеми этими баночками-скляночками в жизни не догадался искать.       – Секреты тёмной стороны, Сергей Алексеевич, они такие…       По тону слышно, как ХРАЗу хочется продолжить изгаляться что над бородатыми шутками, что над редкими совместными счастливыми воспоминаниями. Но даже у ХРАЗовой решительности есть пределы. У Серёги она отсутствует изначально.       – Идите отдыхать. Завтра нас ждёт непростой день, – напоследок предвещает ХРАЗ, устраиваясь поудобнее среди таких же прозрачных ёмкостей, как и его стеклянная тюрьма.       – А когда они такими не были, – соглашается Сергей, закрывая самый тёмный верхний шкафчик на кухне.

***

      «Доброе утро. Сейчас семь часов утра. На платформе «Икар» двадцать два градуса по цельсию, лёгкая облачность. Ветер слабый, юго-западный» – на всю квартиру оповещает Катин голос. Среди всех минусов совместной жизни с девушкой в теле робота, главным всегда будут хуёво настроенные алгоритмы, доставшиеся со времён пребывания у предыдущего владельца.       Если Сеченов является любителем подскакивать погожими летними утрами и на неиссякаемом энтузиазме тут же нестись творить своё научное волшебство, то Сергей предпочитает притворяться трупом в горячем цехе и плавиться под одеялом, пока болезненно просыпающийся мозг пытается различать звуки за дверью. Шуршание тяжёлых прорезиненных тросов по простыне — это Близняшка отключается от подзарядной станции, занявшей большую часть бывшей Серёгиной спальни. Со скрипом открывающийся шифоньер, падение чего-то маленького на ковёр и тихое «Блять!» — в который раз спросонья не рассчитанная сила в цепких руках балерины, оторвавших ручку дверцы.       Несколько минут тишины — наверняка Катя подзависла над выбором платья и шляпы. За ними звучание лёгкой поступи металла по паркету: сначала до кухни, потом в коридор, ровно до проёма в зал. Сергей замедляет дыхание и уговаривает своё тело не выдавать ни одного лишнего звука. Секунды настороженного притворства тянутся не намного короче бесконечности. Наконец, тихий выверенный шаг подбирается ближе ко входной двери. С еле слышимо отодвигающейся цепочкой и поворотом ключа со стороны лестничной клетки Серёга позволяет себе перевернуться на спину и тяжело выдохнуть. Чудесное начало дня, ничего не скажешь.       Встреча в высотке назначена на девять. Пешком до туда около получаса, без учёта очередей на лифты. По сути, у Сергея не так уж много времени на самобичевание, а, значит, пора переходить в режим преодоления утренней рутины.       Так, с пустой головой, но зато с аккуратно уложенными косичками и в отглаженном комбинезоне, Серёга заходит на кухню. ХРАЗ, уже на обеденном столе, полимером ловит солнечные блики со стенок куба.       – Пирог в духовке, Сергей Алексеевич.       – И тебе доброе утро.       – Поторопитесь, пожалуйста, снять пробу. Если нам придётся задержаться из-за срочного приготовления другого блюда вам на завтрак, мы неприлично опоздаем.       – Как мало в тебе веры. И это ты опоздаешь, мне-то что.       ХРАЗ, позволяющий оставить последнее слово кому-то в таком тоне, — дурной знак. С другой стороны, блаженное безразличие ко всему и вся, по-прежнему сильнее вольных или невольных попыток полимерной сопли вывести Серёгу из себя. Он уминает куски пирога, практически не замечая вкуса. Прихлёбывает апатичную тишину чёрным чаем без сахара. Безучастно ставит грязную посуду в мойку, захватывая со стола стекляшку с ХРАЗом, вовсе потерявшись во времени.       – У вас ровно двадцать восемь минут, чтобы доставить меня в исследовательский сектор на тридцать пятом этаже, – всё-таки напоминает ХРАЗ, когда Сергей покидает двор сталинки.       – Я так понимаю, в следующий раз тебя сразу на шпиль забрасывать можно?       – Можете попробовать.       Способы реализации Серёга вполне серьёзно продумывает вплоть до подъёма на последнем лифте. Лишь в этот момент до него доходит, что за более полутора часов времяпрепровождения в непосредственной близости друг от друга, ХРАЗ не сказал ему и пары десятков слов. Звон, оповещающий о завершении подъёма, и открывающиеся створки в небольшой холл сферической формы помещения, напоминают Сергею сделать шаг, а не хвататься за сердце от таких открытий.       Единственная на этаже дверь открывается автоматически и ведёт в небольшую лабораторию, снизу доверху заставленную полками с самым разнообразным исследовательским оборудованием. А нет, слева виднеется выход на балкон, частично скрытый письменным столом. Под потолком висит Ромашка, находящаяся в спящем режиме. В центре — подключённое множеством проводов навороченное устройство, наподобие гигантских колб для поддержания и изучения полимерной среды. С одной лишь разницей в присутствии пустой остеклённой сферы посреди, — да, Серёге пришлось научиться их различать!       – Дима вот-вот подойдёт, поэтому оставьте меня на столе, и можете быть свободны.       – Да если бы. И сколько продлится эта так называемая свобода?       – К обеду закончим. Прогуляйтесь до ботанического сада или посидите в столовой — дело ваше.       – Ага. Успехов и прочего.       Сергей действительно успевает и на симпатичные кустики, — даже не пытающиеся отгрызть ему башку! — попялиться, и отведать наваристого борща, — у бабы Зины повкуснее пробовал. И побродить по полупустым коридорам административного крыла, когда стрелка часов перевалила за четверть второго. Вялотекущее недовольство начинает постепенно трансформироваться в раздражение, когда очередная Сипуха летит куда и за чем угодно, но только не для передачи сообщения о том, что пленник ожидает своего персонального конвоира, соблаговолите забрать.       Возвращаясь в центральный сектор, Серёга обещает себе поставить Сеченову ультиматум: либо они заранее устанавливают чёткие временные рамки, в которые Сергей или возвращается домой, или не более пары часов развлекает себя на территории Дворца науки, либо пусть Дмитрий Сергеевич с концами забирает ХРАЗа себе. Только аргументы продумать не успевает, потому как, стоило подняться на нужный этаж, слышит истошные вопли до боли знакомого голоса.       Дверь выбивать не приходится — та сама раскрывается за секунду до столкновения с Серёгиным ботинком. В лаборатории ничего не изменилось, исключая появившихся одну коробку, размером с обувную, на столе и одного ВОВ-А6, что-то переключающего на панели под сферой, в которой по-прежнему орёт ХРАЗ. Что ж, мало кто решится обвинить Сергея в порче имущества за безусловный рефлекс избиения Вовчика. Особенно, когда с каждым ударом крики напарника постепенно стихают, словно в подтверждение правильности внезапного насилия.       Во время обоих сбоев Серёге удивительным образом посчастливилось ни разу не выйти против обезумевших машин в рукопашную. Знание же о возможности отхерачить робота одними лишь кулаками, вполне можно записать очередным достижением.       – О, Сергей Алексеевич! Целуй меня, обнимай!       – Какого хуя здесь творится?       – Ну, не хотите — не больно-то надо!       – ХРАЗ, блять!       Отдышавшись, Сергей подрывается к несущему охрипшим голосом ахинею полимерному сгустку, между прочим болтающемуся за стеклом и без привычных колец, и вне кубика.       – Только не трогайте сферу. Хоть она создана из того же ударопрочного стекла, что и кейс для бета-коннекторов… словом, при любом несанкционированном контакте, здесь появятся по-настоящему агрессивно настроенные роботы.       – А этот, что ли, не был?       Идея о том, что всерьёз ХРАЗу вряд ли могло что-то угрожать, лупит смущением до покрасневших щёк.       – Потрогайте лучше кнопку остановки всех процессов на панели управления.       – И это действие не выпустит тебя наружу в опасно-обнажённом полимерном виде?       – Как мало в вас веры!       Контекст иной, и всё же повторение своих же слов Серёга воспринимает как достаточный повод выполнить просьбу. Пространство вокруг ХРАЗа заполняется ни то какой жидкостью, ни то чистейшим полимером, утягивая того в появившийся на дне сферы слив. Панель управления задвигается внутрь странного устройства, заместо себя открывая окошко, в котором лежит уже знакомый стеклянный кубик. И ХРАЗ в нём — вновь ленточный, вновь окольцованный.       – Как в игровом автомате!       – Я хороший приз?       – Великолепный.       Сергей хватает куб, но на выход пока не собирается. Вместо этого, переступая павшего в вынужденной схватке Вовчика, пробирается за стол к балконной двери. Пару раз безрезультатно дёргает ручку, пока не замечает задвинутый у порожка засов. Если судить по состоянию, отпирали который в последний раз чуть ли не при строительстве высотки. Наконец, проходит на балкончик, как оказалось, прямо под шпилем!       – Не хочешь всё-таки объяснить, какого хрена с тобой в этой супернавороченной колбе происходило?       – Дима пытается отключить мне возможность лгать. Вот я и вою, из последних сил пытаясь скрыть тайну первых влажных простыней.       – Работает?       – Феноменально.       – Пиздишь.       – Разумеется.       Обещанный утренним прогнозом лёгкий ветер на такой высоте ощущается куда приятнее, гоняющих тополиный пух и строительную пыль, раскалённых потоков воздуха по земле.       – А если серьёзно?       – А если серьёзно, то барбитураты короткого действия прекрасно справляются с отсталой нервной системой человека. На наши же с Димой слепленные из полимера тушки… оказывается, при таком воздействии желе поразительным образом стремится к восстановлению первичной формы полимерного бульона. Знаете, кипящего такого.       – Свариться, но не сдаться.       – Наука требует жертв, Сергей Алексеевич. Вы бы предпочли, чтобы на моём месте оказался академик Сеченов?       Ну, ебать, куда ж без фирменных манипуляций. Серёге честно нечего ответить, — по крайней мере без на блюдечке приподнесённой возможности использовать этот ответ против себя самого.       – Сам-то он, в таком случае, где?       – Дима всё это время наблюдал за происходящем через Ромашку. Почему, думаете, в момент вашего эффектного появления, активные раздражители постепенно были отключены?       – Блять, ёбанный стыд.       – Ну-ну, не переживайте так. Собранные данные и о вашем впечатляющем поступке, и о моей эмоциональной реакции очень пригодятся в наших дальнейших исследованиях.       Серёга сконфуженно кивает, но из весьма сомнительного утешения главное всё-таки улавливает: нездоровое тыкание в ХРАЗовы болевые точки явно не заканчивается одним только отключением возможности врать.       – Сергей Алексеевич, я понимаю, что день у нас у всех выдался не очень, но, возможно, вы не откажетесь прогуляться до дома по более длинному маршруту? – словно предчувствуя нарастающее количество вопросов, уговаривает ХРАЗ.       – Не откажусь. Но по пути ты мне всё расскажешь, понял?       – Всё, что смогу, товарищ майор. И захватите, пожалуйста, вон ту коробку со стола. Да-да, именно эту. Дома будет вам подарок.       И они идут.

***

      Идут совсем недолго, потому что у Серёги в жопе детство заиграло при виде щели в недавно возведённых строительных лесах, скрывающих ну очень уж интересный пустырь неподалёку от края платформы. Судя по искусственной песчаной насыпи, здесь должна была возводиться не то смотровая площадка, не то подготавливаться почва к возведению статуи кому-то умному.       Сергей плюхается наземь, не заботясь о забивающимся песке ни в волосы, ни в ботинки. Зато ХРАЗа ставит на всученную им же коробку аккуратно, подле лица. Наслаждается постепенно клонящимся к горизонту светом солнца, перешёптыванием ветра и еле слышным течением полимера меж золотых колец.       – И давно Сеченов позволяет тебе менять обстановку?       – С куба на шар? Сегодня во второй раз.       – Что насчёт возможности двинуть коней во время этих ваших воздействий?       – Исключено. Даже если Дима по тем или иным причинам не успеет приостановить губительное влияние эмоциональных возбудителей, моя полимерная структура изначально защищена от необратимого разрушения.       – Неубиваемая полимерная сопля, ну надо же!       – Да-да. Всё лучшее, и только для меня.       Осознавать подобное должно быть чем-то пугающим. Сергей же отчего-то испытывает облегчение. Тяжёлый груз, несовершённой неделями ранее ошибки, спадает с плеч постепенно. Наверное, стоит почаще планировать свои действия — того и гляди, хоть в чём-то жизнь наладится.       – Про возбудители, будь добр, поподробнее.       – Если говорить простым языком, Сергей Алексеевич, — моя память, моя полимерная структура фиксирует и сохраняет всё, что видит, слышит. То есть весь спектр сенсорных модальностей, и при определённом воздействии может воспроизвести в неизменном виде.       – А ты, конечно же, сопротивляешься.       – Вы удивитесь, но нет.       – Тогда что ж ты орал, будто на живую режут?       – А кто сказал, что в тот момент я не воссоздавал ранее испытанную ноцицепцию?       Если бы ХРАЗ добавил: «от ваших же атак», Серёга бы кубарем покатился с насыпи прямо к обрыву и был бы таков. А если бы сообщил о каком-то ином источнике ранее причинённой боли, то Сергей уже готовился бы к реализации самой жёстокой мести в троекратном размере.       – Как я уже говорил, академика Сеченова интересует, скажем, эмоциональный аспект, точно также сохраняемый моей полимерной памятью. Да-да, тот самый, с которым вам приходилось взаимодействовать во время непродолжительных бесед с трупами принявших инъекцию граждан.       – Вот вроде всё по делу объяснил, но, чует моя жопа, где-то по-прежнему темнишь.       – Так то и не вашего ума дело, товарищ майор.       – Вертел я все ваши тайны на хую!       – Ну-ну, Сергей Алексеевич. Теперь-то уж ваша жизнь никак не поменяется от знания, какие эмоции повлияли на принятые ранее мной решения.       – Опять зубы заговариваешь.       – Если эти заговоры помогают вам не испытывать челюстные боли, то с радостью зафиксирую это как отдельную часть в прогрессе исследований!       ХРАЗ прав: лишние знания — лишние печали. И весь этот разговор сейчас не об очередных секретах самой наглухо отбитой на всём белом свете парочке учёных. И даже не о проёбанном доверии. Сергей просто хочет узнать ХРАЗа. От души и без прикрас, наконец, разобраться, был тот обыкновенным полимерным уёбком с самого начала, и останется им навсегда. Или есть в нём хоть что-то живое, помимо бесконечного сарказма и беспощадного таланта плясать на Серёгиных нервах.       – Дмитрий Сергеевич ведь не пытается понять, как из просто вредной полимерной сопли ты стал куском желе с манией величия?       – Верно, Сергей Алексеевич. Дима желает знать, что на это повлияло. Как теперь ему не стать таким же.       Так, значит, цели у него с Сеченовым более-менее общие. А вот чья реализация эффективнее — ещё под вопросом. Ну, на этот раз хотя бы не мировой заговор, и то хлеб!       – Тебе не кажется, что это как-то слишком?       – Каждый аспект жизни несёт потенциал развития и самовыражения. Для новых самоопределения и самореализации важен весь имеющийся опыт. Я не против делиться своим.       Ещё не машины, но уже не совсем люди. Сергей отлично помнит разговор в саркофаге, свернувший к обсуждению реальности происходящего. Хотя его больше волновал вопрос: что плохого в субъективной точке зрения, формируемой на протяжении всей жизни? Чем хуже запрограммированной определёности? Если речь идёт не о самой важной битве, конечно же.       – Разве Сеченову не стоит нажить этот опыт самостоятельно?       – Приятно знать, что вы всё-таки предпочитаете Диме меня. Главным образом, куда лучше будет, если Сеченов и дальше продолжит проводить сложнейшие нейрохирургические операции, заниматься изучением полимеров и совершать открытия в области робототехники, лишь изредка переключаясь на роль зрителя картины моего существования.       – То есть, ему — ковыряние во внутренностях человечьих, роботизированных и в умеренных дозах высокоинтеллектуальный пиздёж с тобой, грубо говоря. А тебе?       – Очень грубо говоря. А мне — едва ли. Впрочем, ныне имеющимися активностями я доволен.       – Но не счастлив?       – Ох, товарищ майор, неужто, после всего случившегося, вы считаете, что я заслуживаю счастья? То-то и оно.       – Заслуживаешь.       На этот раз Серёга отвечает открыто, без обиняков, полностью развернувшись к ХРАЗу. У того, оказывается, весь полимер спутался, и вместо плавно текущей ленты мёбиуса, вокруг колец хаосом переплелись тысячи блестящих чёрных нитей. Уникальный завораживающий узор, таящий в себе такую прекрасную жизнь.       – Пойдёмте домой, Сергей Алексеевич. Время уже позднее, а вам ещё на вечернюю выкладку продуктов надо успеть.       И вновь они идут, под лучами закатного солнца пробираясь сквозь подмостки. Проходят до конца квартала, переходят практически опустевшее главное на «Икаре» шоссе. В продуктовом на углу покупают кирпичик хлеба, палку колбасы и килограмм орешков со сгущенкой — про запас. В подъезд заходят, когда за окном зажигаются уличные фонари.       В квартире темень. Катя, видимо, решила и на ночь вернуться к Зинаиде Петровне. Либо калибровка, наконец, возымела положительный эффект, и теперь нужно ждать счастливой весточки о времени, когда следует встречать абсолютно здоровую жену. Или бывшую жену. Это уж как она сама решит.       Серёга ставит на отремонтированную тумбочку стеклянный кубик, коробку и пакет с покупками, балансируя в попытках удержаться на одной ноге и не рассыпать забившуюся в ботинки песчаную крошку дальше придверного коврика.       – Вы ещё так молоды, Сергей Алексеевич, а песок с вас всё равно сыплется.       – Поговори мне тут! Сейчас я в ванную сгоняю переодеться, и пойдём чай пить. С печеньками.       – Песочными? И погодите снимать комбинезон. Лучше идём сразу на балкон. Коробку с собой, кстати, захватите.       На балкон так балкон. Совок со щёткой всё равно там же.       Сергей опускается на насиженное место, слегка изменяя позу. Обычно он сидит, согнув ноги в коленях. Сейчас же садится по-турецки, ставя ХРАЗа напротив, для лучшего обзора. Переводит взгляд на коробку, которая на деле является аккуратно отшлифованным деревянным ящичком, просто с очень тонкими стенками.       – Ну же, открывайте!       – Там что, бомба?       – Образная, разве что.       Не соврал. Или наоборот — преуменьшил, ведь на простенькой серой подушке лежит ничто иное, как позолоченная перчатка с надписью на металлическом ободе: «Полимерный манипулятор ХРА/З 2.0. Спецзаказ для майора П-3». И узнаваемой красной звездой внутри.       Сказать, что у Серёги нет слов — не сказать ничего. Щемящая сердце благодарность и светлое неверие скапливаются влажным теплом под ресницами.       – Вам не обязательно надевать её прямо сейчас, или в принципе. Лишь когда будете готовы. – Самый важный на свете голос прорывается сквозь волну эйфории. – Либо…       – Либо?       – Ну, рецепт анестетика я всё ещё помню. И обновлённые нейросенсорные контакты теперь имеют куда более широкий спектр функционала.       – ХРАЗ, ну ты… ваще, – скрипучим голосом кое-как выдавливает из себя Сергей, с трудом смаргивая улики приступа неистовой волны нежности.       – Знаю, это звучит очень глупо.       – А уж как опасно! Делаем?       Зато запись к стоматологу больше не придётся переносить.