Вторая попытка на первую любовь

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @Fluffy__Kitty _____ Пак Чимин всегда считал, что на работе его может выбесить что угодно, но не обычная лестница. В двадцать шесть он уже был главой NOVA LINK, крупной компании в сфере цифровых технологий, которая начиналась как маленький стартап с парой упрямых людей и ноутбуками на дешёвом офисном столе, а теперь занимала несколько этажей в стеклянном здании и обслуживала большие бизнес-платформы. Он привык к хаосу, дедлайнам, нервным звонкам и сотрудникам, которые заходили к нему в кабинет с лицом “у нас маленькая проблема”, хотя через две минуты выяснялось, что проблема размером с пожар. В тот день всё тоже шло как-то криво: отдел разработки не успевал подготовить обновление, маркетинг прислал не ту версию презентации, а до встречи с инвесторами оставался час. Чимин шёл по лестнице вниз, потому что лифт опять застрял между этажами, держал телефон у уха и говорил спокойным, но уже очень опасным тоном, от которого его сотрудники обычно начинали сидеть ровнее. — Мне не нужно сейчас слушать, кто кому не отправил файл и кто думал, что этим занимается другой отдел. Мне нужно, чтобы через сорок минут у меня на столе была нормальная версия презентации, а не этот цирк с красивыми картинками и цифрами, которые будто взяли из сна уставшего бухгалтера. Он говорил и одновременно смотрел в телефон, потому что секретарша Хан Юджин уже отправляла ему список правок. И вдруг, всё произошло слишком тупо и быстро: на ступеньке лежала папка с распечатками, которую кто-то оставил видимо “на секунду”, носок ботинка цепляется за край, тело резко теряет равновесие, рука пытается схватиться за перила, но пальцы только скользят по холодному металлу. Чимин успевает выругаться сквозь зубы, телефон падает первым, потом он сам ударяется плечом, спиной, и самый сильный удар приходится на голову. На секунду он слышит крики сверху, чей-то испуганный голос, быстрые шаги, а потом всё проваливается в глухую, вязкую темноту, где уже нет ни лестницы, ни работы, ни раздражения. В больнице он очнулся от того, что рядом кто-то слишком тихо разговаривал. Голова болела так, будто в неё положили камень и теперь этот камень медленно двигался при каждой попытке открыть глаза. Свет резал, во рту было сухо, затылок тянуло под повязкой, и первое, что он почувствовал, было даже не страхом, а злостью. Он терпеть не мог быть в таком состоянии, когда вокруг люди знают больше, чем он сам, а ему остаётся только лежать и пытаться понять, насколько всё плохо. Врач спросил, слышит ли он его, как себя чувствует, кружится ли голова, тошнит ли, помнит ли он, что произошло перед падением. Чимин отвечал не сразу, потому что слова будто шли через плотную вату, но всё же отвечал нормально. Да, его зовут Пак Чимин. Да, ему вроде как двадцать шесть. Нет, он не помнит офис, лестницу, разговор по телефону и ту идиотскую папку на ступеньке, из-за которой теперь, скорее всего, у половины компании будет очень плохой день. — Господин Пак, вам лучше не пытаться сразу вставать, врач сказал, что удар был сильный, и вы должны хотя бы несколько часов нормально полежать. Я уже отменила встречу, перенесла звонок и написала всем, что вас сегодня не трогать, поэтому пожалуйста, не надо смотреть на меня так, будто я лично разрушила вам бизнес. Юджин, секретарша Чимина, стояла рядом с кроватью, сжимая папку с документами так, будто это была не папка, а спасательный круг. Обычно она держалась собранно, почти железно, но сейчас у неё был такой вид, словно она испугалась не меньше остальных. Чимин хотел ответить ей что-то колкое, но голова снова неприятно качнулась, и он только прикрыл глаза на пару секунд. Врач говорил, что серьёзных повреждений, которые требовали бы операции, нет, но возможны провалы в памяти, спутанность, усталость, раздражительность, и что его обязательно должен кто-то отвезти домой и проследить, чтобы он отдыхал. Чимин слушал это с плохо скрытым недовольством, потому что вся эта ситуация казалась ему унизительно бытовой: он не попал в аварию, не спасал мир, не упал с небоскрёба, он просто навернулся на лестнице из-за чьей-то дебильной папки. — Я понял, что сегодня из меня сделали мебель, которую нужно аккуратно перевозить и не трогать. Юджин, только скажи мне честно, почему ты выглядишь так, будто врач сообщил тебе что-то ещё, но вы все решили устроить вокруг меня театральную паузу? — Господин Пак, врач сказал, что у вас могут быть проблемы с памятью после удара, но сейчас рано делать выводы, поэтому лучше не накручивать себя раньше времени. Я отвезу вас домой, там вы спокойно отдохнёте, а если что-то будет странным, мы сразу свяжемся с клиникой. Он нахмурился, потому что фраза “если что-то будет странным” ему вообще не понравилась. Но спорить сил не было. Голова болела, тело ныло, и где-то внутри уже начало расти неприятное ощущение, что Юджин не просто переживает из-за падения. Она что-то знала. Что-то, к чему он пока не мог добраться, потому что мысли не складывались полностью. Он позволил ей оформить документы, довезти его до дома и даже не спорил, когда она забрала у него телефон, сказав, что рабочую почту он сегодня не открывает ни под каким предлогом. Но когда машина остановилась не у той квартиры, которую он помнил, Чимин окончательно напрягся. Перед ним был другой дом, более уютный, более семейный, с цветами у входа, с мягким светом в окнах и каким-то странным ощущением чужой жизни, в которую его почему-то привезли без предупреждения. Внутри всё только стало хуже. Светлая прихожая, женская сумка на тумбе, маленькие детские пинетки возле зеркала, аккуратно сложенный плед на диване, запах чего-то домашнего и тёплого. Чимин стоял у двери с перевязанной головой, смотрел на эти детали и не понимал, почему от них у Юджин такое лицо, будто она сейчас сбежит. Он хотел спросить, что за место, но из гостиной послышались осторожные шаги. Не быстрые, потому что человеку явно было тяжело идти, но всё равно торопливые, чуть нервные. Девушка появилась в проёме почти сразу. Она была в мягком домашнем костюме, волосы собраны небрежно, лицо бледное, глаза красные от слёз или от бессонницы, а рука лежала на большом беременном животе, который сразу забрал на себя всё внимание. Она остановилась, увидела его повязку, побледнела ещё сильнее и пошла к нему, медленно, придерживая живот снизу, потому что на таком месяце даже простые движения уже не выглядят лёгкими. — Чимин, господи, что с тобой сделали, почему ты так выглядишь? Юджин сказала, что ты упал, но я думала, что ты просто ударился, а у тебя вся голова перемотана. Тебе больно? Ты нормально стоишь? Давай сядешь, пожалуйста, потому что я сейчас сама упаду рядом, если ты продолжишь молчать и смотреть на меня вот так. Она говорила быстро, срываясь, и голос у неё дрожал не красиво, а очень по-настоящему. Она тянулась к нему руками, будто хотела потрогать лицо, плечи, проверить, целый ли он, но Чимин инстинктивно напрягся и не сделал шаг навстречу. Он не знал её, вообще. Перед ним стояла беременная девушка, которая явно считала его своим человеком, а он не мог найти в памяти ни её лица, ни имени, ни этого дома, ни этих пинеток у зеркала. Юджин рядом выдохнула почти беззвучно, и только тогда девушка заметила, что что-то не так. Её руки медленно опустились. Взгляд стал испуганным уже не из-за повязки, а из-за него самого. — Почему ты молчишь? Чимин, пожалуйста, не пугай меня ещё сильнее, потому что мне и так сегодня хватило. Скажи хоть что-нибудь нормальное, скажи, что у тебя просто болит голова, что ты злишься, что тебя бесит больница, что угодно, только не стой так, будто ты меня впервые видишь. Чимин посмотрел на Юджин, и та сразу отвела глаза. — Господин Пак, я… я оставлю вас на несколько минут, потому что, наверное, вам правда нужно поговорить. Роа, если ему станет хуже, сразу звоните врачу, документы и таблетки я положила на тумбу, и пожалуйста, проследите, чтобы он сегодня не работал. — Юджин, не уходи, пока не объяснишь мне, почему ты привезла меня в этот дом и почему эта девушка говорит со мной так, будто мы близки. Я не понимаю, что происходит, и мне совсем не нравится, что вы обе смотрите на меня так, будто я должен сам догадаться. Юджин замерла у двери, но всё равно вышла. Не потому что ей было всё равно, а потому что она, кажется, просто не знала, как сказать это вместо Роа. Дверь закрылась тихо, почти виновато, и в прихожей остались только они вдвоём. Роа стояла перед ним, тяжело дышала, одной рукой всё ещё придерживала живот, другой вцепилась в край тумбы, будто без этого ей было трудно удержаться. Она уже плакала, просто сначала без звука, слёзы сами скатывались по щекам, а она будто даже не сразу это заметила. Чимин не двигался. Ему хотелось сказать что-то нормальное, но любое слово казалось опасным. — Вы кто? Эта фраза вышла тихо, но ударила сильнее крика. Роа смотрела на него несколько секунд, будто не поняла что он только что спросил. Потом её лицо дрогнуло, губы разомкнулись, и она коротко, болезненно всхлипнула, почти сразу закрыв рот рукой. Она не стала спокойно садиться, не стала сразу объяснять всё по пунктам, потому что в этот момент у неё просто не было этой силы. Она сделала к нему шаг, потом остановилась, потому что он снова неосознанно отстранился, и от этого её слёзы пошли сильнее. — В смысле “вы кто”? Чимин, ну ты чего, это же я. Это я, Роа. В смысле незнакомая беременная девушка? Я вообще-то твоя жена, если ты вдруг решил пошутить самым ужасным способом на свете, то пожалуйста, остановись, потому что мне не смешно. Мне страшно, у меня живот каменеет от нервов, я весь день ждала тебя из больницы, а ты сейчас смотришь на меня так, будто я какая-то посторонняя женщина, которая просто оказалась в твоём доме. Она уже не пыталась держать голос ровным. Слова срывались, путались, но от этого были ещё живее. Чимин стоял перед ней и чувствовал, как у него внутри всё неприятно сжимается, потому что он понимал: она не играет. Так не играют. Так не смотрят на чужого человека. Она была напугана, обижена, растеряна, беременна на последнем месяце, и при этом ждала от него хоть одной реакции, которая докажет, что он где-то внутри всё-таки её помнит. А он не помнил. — Я не шучу. Я правда не понимаю, кто вы. Я смутно помню офис, так же смутно помню падение, помню Юджин, помню компанию, но вас не помню. И этот дом не помню. И я понимаю, что это звучит ужасно, особенно сейчас, когда вы… когда вы в таком положении, но я не могу просто соврать, что узнал вас, если этого нет. Роа резко отвернулась, будто ей нужно было вдохнуть, но живот мешал ей даже нормально согнуться от боли. Она медленно дошла до дивана, села, одной рукой утирая слёзы, другой поглаживая живот круговыми движениями, как будто ребёнок тоже испугался и начал двигаться. Чимин остался стоять, потом всё же сделал пару шагов ближе, но не сел рядом, выбрал кресло напротив, потому что рядом с ней было слишком личное расстояние для человека, которого он не помнил. Роа увидела и это, и по её лицу снова прошла обида, такая тихая, почти детская. — Мы вместе четыре года. Четыре, Чимин. Ты год назад на нашей свадьбе рыдал так, что твой отец потом неделю тебя подкалывал. Ты сам выбирал этот дом, потому что сказал, что ребёнку нужен свет, нормальная детская и кухня, где я смогу печь свои ужасные кексы, которые ты всё равно ел и делал вид, что они прекрасные. Я на девятом месяце, это твой сын, и ты каждый вечер спорил с ним через мой живот, чтобы он перестал пинать меня по рёбрам. Как ты можешь вообще ничего этого не помнить? Она не обвиняла его полностью, но боль звучала в каждом слове. Чимин опустил взгляд на её живот, и ему стало совсем странно. Там был ребёнок. Его ребёнок, если всё это правда. Но для него это не ощущалось как отец и семья. Это было страшное, огромное знание, которое ему просто положили в руки и сказали: держи, теперь это твоё. — Я не знаю, как. Врач сказал, что после удара могут быть провалы, но я не думал, что это будет… вот так. Я не чувствую, что вы врёте, Роа, правда. Я вижу, что вам больно, и мне очень неприятно быть причиной этого, но я не могу заставить себя вспомнить только потому, что это правильно. Она всхлипнула, кивнула, потом быстро потянулась за телефоном, который лежал на столе, но из-за живота ей пришлось двигаться осторожно, почти боком. Чимин дёрнулся помочь, но снова остановился, и она с горькой улыбкой заметила это. — Ты раньше не спрашивал, можно ли мне помогать. Ты просто помогал, потому что я уже месяц как маленький кит, который не может нормально поднять телефон со стола. А сейчас ты сидишь и боишься даже протянуть руку, будто я разобьюсь от одного прикосновения. — Я не боюсь вас. Я боюсь сделать что-то не так. — Поздно, ты уже сделал. Не специально, я понимаю, но сделал. Она открыла галерею и протянула ему телефон. Чимин взял его аккуратно, и первое фото сразу выбило воздух из груди странным, неприятным способом. Он увидел себя, с ней. Счастливого, живого, не похожего на того напряжённого человека, который сейчас сидит в кресле и пытается не развалиться. На фото он обнимал Роа сзади, положив ладони ей на живот, а она смеялась, запрокинув голову ему на плечо. Дальше были свадебные фотографии, видео из дома, какие-то дурацкие селфи в машине, фото с УЗИ, где он держал снимок так бережно, будто это не бумага, а что-то драгоценное. На одном видео он, явно не зная, что его снимают, сидел на полу возле дивана и массировал Роа ступни, ворча, что их сын обязан родиться гением, потому что уже сейчас командует всей семьёй. — Это всё настоящее. Я вижу, что это я. Я вижу, что я был рядом, что я вас.. тебя любил, что у нас была жизнь. Но для меня это выглядит как видео, которое мне прислали про другого человека. Я понимаю головой, но внутри меня пусто, я абсолютно ничего не чувствую, и от этого мне самому мерзко. Роа забрала телефон, прижала его к груди и заплакала уже тише, уставше. Не истерикой, а так, как плачут люди, которые слишком долго держались и больше не могут. Чимин сидел напротив и не знал, имеет ли право подойти. Он хотел, правда хотел сделать хоть что-то, но между ними стояла его пустая память, и она была почти физической стеной. — Я не прошу тебя прямо сейчас вспомнить всё и кинуться меня обнимать, хотя, честно, я бы очень этого хотела. Я просто не понимаю, как мне пережить то, что человек, который ещё вчера целовал меня перед сном и ругался, что я опять ем клубнику ночью, сегодня спрашивает, кто я такая. Это так больно, что я даже злиться нормально не могу, потому что ты сидишь с этой повязкой и смотришь виновато, а мне хочется одновременно тебя пожалеть и запустить в тебя подушкой. Чимин впервые за всё время выдохнул не так зажато. Не улыбнулся нормально, нет, но её последняя фраза сделала ситуацию хоть немного человеческой, не такой ледяной. — Я, наверное, заслужил подушку, но если честно, сейчас она может добить меня сильнее, чем лестница. Роа сквозь слёзы коротко усмехнулась и сразу утерла лицо рукавом, будто злилась на себя за эту реакцию. — Не радуйся, это не значит, что я тебя простила за то, что ты забыл собственную беременную жену. Просто у меня гормоны, и я могу смеяться и плакать в одной минуте, потому что мой организм решил, что стабильность, это для слабаков. — Тогда я хотя бы постараюсь больше не усугублять. Я не помню вас, и это ужасно звучит, но я хочу понять. Как человек, который, судя по этим фото, уже однажды выбрал тебя и был очень счастлив. Она посмотрела на него долго, с мокрыми глазами, с обидой, которая ещё никуда не ушла, но уже не была такой острой. Потом медленно кивнула и снова погладила живот, потому что ребёнок, кажется, шевельнулся. — Тогда начнём с того, что ты выпьешь таблетки, поешь и не будешь называть меня на “вы”. Потому что я могу многое понять, но официальное обращение от мужа, пока я ношу его ребёнка и еле встаю с дивана, это уже слишком даже для сегодняшнего дня. Чимин кивнул, всё ещё чувствуя себя чужим в этом доме, но теперь эта чужая жизнь хотя бы начала иметь лицо. Заплаканное, беременное, обиженное, живое. И почему-то именно это было первым, за что он смог зацепиться.

***

Первые дни после возвращения Чимина домой были похожи не на семейную жизнь, а на очень странную попытку двух людей не задеть друг друга в одном доме. Он спал отдельно, в гостевой комнате, потому что для него Роа всё ещё была женщиной, которую он вроде бы должен был любить, но внутри не узнавал, а для неё этот дивный новый порядок был тихой пыткой. Она не спорила, не заставляла его возвращаться в спальню, не делала обиженное лицо каждый раз, когда он уходил вечером в другую комнату, но Чимин всё равно видел, как она отворачивается чуть быстрее обычного и как задерживает ладонь на дверном косяке, будто хочет что-то сказать, но проглатывает. Ему было неловко постоянно. Неловко спрашивать, где лежат его вещи. Неловко видеть их совместные фото на стенах. Неловко находить в ванной две зубные щётки и понимать, что одна стоит там не просто так. Неловко слушать, как она тяжело поднимается с дивана, и не знать, можно ли сразу подойти и помочь, или он этим сделает ещё больнее, потому что раньше наверняка помогал без всяких вопросов. Самое сложное началось не с разговоров, а с привычек. Роа могла идти мимо кухни, держась рукой за поясницу, остановиться возле него, задумавшись о чём-то своём, и совершенно автоматически потянуться к его щеке губами. В первый раз она сделала это утром, когда он стоял у кофемашины и пытался разобраться, почему у них дома три вида безкофеинового кофе и ни одного нормального. Она просто подошла ближе, сонная, растрёпанная, с одной рукой на животе, второй взяла стакан воды, а потом наклонилась к нему так естественно, будто делала это тысячу раз. И Чимин замер, даже не отстранился резко, просто стал деревянным. Роа коснулась губами его щеки, поняла, что он не двигается, и сразу отступила, будто сама себя поймала на ошибке. — Боже, прости, я... я вообще не подумала, это вышло само, потому что ты обычно стоял тут по утрам и ворчал на кофемашину так, будто она лично испортила тебе жизнь. Я забыла, что теперь у нас режим “муж меня не помнит, целоваться по привычке нельзя”. — Я не против того, что ты… ну, в смысле, я не то чтобы не против, просто я не успел понять, что происходит, и мой мозг решил сделать вид, что его нет дома. — Отлично, значит, у нас теперь два проблемных мозга в квартире: твой ничего не помнит и мой беременный, который плачет из-за рекламы йогурта. Он не удержался и коротко усмехнулся, но почти сразу стал серьёзнее, потому что увидел, как она пытается улыбаться, хотя глаза у неё снова влажные. Роа не давила, и именно это делало всё хуже. Если бы она злилась открыто, требовала, кричала, он мог бы защищаться, мог бы спорить. А она просто жила рядом, старалась не заходить слишком далеко, и каждый раз, когда случайно забывалась, сама же себя останавливала. — Роа, ты можешь не извиняться каждый раз, когда делаешь что-то привычное. Я понимаю, что для тебя это не странно, и я не хочу, чтобы ты ходила по собственному дому так, будто боишься нарушить правила чужого человека. — А ты можешь не говорить настолько нормально, когда мне хочется психануть? Это раздражает, потому что я уже подготовила внутреннюю речь, где ты бесчувственный сухарь, а ты стоишь и усложняешь мне драму. — Я могу специально сказать что-нибудь глупое, чтобы тебе было легче злиться. — Не надо, ты и так забыл четыре года брака, у тебя уже есть сильная заявка. Чимин начал привыкать к её такому юмору быстрее, чем к осознанию их брака. В нём была эта странная смесь обиды, усталости и желания не развалиться окончательно. Она могла плакать, а через минуту ругаться на себя за то, что снова заплакала. Могла попросить его достать тарелку с верхней полки, а потом буркнуть, что раньше он сам не давал ей даже тянуться, потому что “ты беременна, а не участница шоу на выживание”. Он каждый раз зависал на этом “раньше”. Оно появлялось в разговорах слишком часто, как маленький камень под ногами. Раньше он готовил ей завтрак, если у неё болела спина. Раньше он спал, положив ладонь на её живот. Раньше он покупал клубнику даже ночью, потому что она вдруг захотела именно клубнику и именно “не кислую, а нормальную”. Раньше он знал, как она пьёт чай, какой плед ей нравится и почему она ненавидит запах варёного брокколи. — Ты раньше всегда оставлял мне последнюю дольку мандарина, даже если сам хотел её съесть, потому что говорил, что беременным нельзя отказывать в цитрусах, иначе ребёнок родится с характером налоговой проверки. — Я правда говорил такие фразы? Потому что звучит как человек, которому слишком много позволяли дома. — Ты говорил и ещё сам смеялся, будто это очень смешно. Я, кстати, терпела, потому что люблю тебя, а не потому что шутка была хорошая. — Тогда мне теперь нужно заново заслужить право плохо шутить при тебе? — Сначала заслужи право не пугаться, когда я случайно тебя обнимаю, а потом уже будем обсуждать твой юмор. Он не знал, что на это ответить, поэтому просто взял мандарин из тарелки, очистил его и молча положил перед ней последнюю дольку. Роа смотрела на эту дольку несколько секунд, будто это была не еда, а какое-то доказательство, от которого ей стало больно. Он сделал это не специально. Не потому что вспомнил. Просто увидел, как она тянется, и почему-то автоматически оставил ей последний кусочек. В этом была забота, но не та, которую она хотела. Не осознанная, не возвращённая памятью, а какая-то телесная привычка, которая пережила удар лучше, чем его воспоминания. — Вот это нечестно. — Что именно? — Ты делаешь что-то как раньше, а потом смотришь так, будто сам не понимаешь, почему. И мне от этого хуже, потому что я вижу моего Чимина на одну секунду, а потом он снова исчезает. Он опустил взгляд, и на этот раз ему правда стало стыдно, хотя он не сделал ничего плохого. Просто рядом с ней было невозможно оставаться полностью отстранённым. Он всё ещё не помнил её как жену, но уже запоминал заново как человека: как она морщит нос, когда ребёнок сильно толкается; как ходит чуть боком, когда устала; как садится только после того, как поправит подушку под спину; как делает вид, что ей не нужна помощь, хотя на самом деле ей тяжело даже поднять упавшую салфетку. И чем больше он это замечал, тем меньше она казалась чужой. Однажды вечером они сидели на диване. Точнее, Роа сидела, устроившись среди подушек, а Чимин занял кресло рядом, потому что всё ещё не решался садиться слишком близко без её реакции. На столе стоял чай, рядом лежали лекарства, какие-то детские вещи и список покупок, который она писала уже третий день, потому что постоянно забывала, что хотела добавить. Он посмотрел на этот список, потом на неё и наконец спросил то, что крутилось в голове последние дни. — Расскажи мне, как мы жили до этого. Не какие-то большие моменты вроде свадьбы или поездок, а обычное. Кто готовил, кто убирал, кто за что отвечал, кто кого бесил по утрам. Мне почему-то кажется, что если я узнаю именно быт, то мне будет легче понять, каким я был рядом с тобой. Роа посмотрела на него удивлённо, но не стала шутить сразу. Видимо, этот вопрос был важнее, чем он сам понял. — Ты готовил чаще, потому что я могу приготовить три блюда, и два из них будут выглядеть как месть продуктам. Ты отвечал за кофе, счета, доставку тяжёлых пакетов и за то, чтобы я не забывала есть, когда работала за ноутбуком. Я отвечала за дом, за покупки мелочей, за уют, за то, чтобы у тебя в шкафу не жили одинокие носки без пары. Ещё ты всегда закрывал окна перед сном, потому что я мерзну даже летом, а потом сам жаловался, что тебе жарко, но всё равно закрывал. — А я был нормальным мужем или просто функциональной бытовой техникой с доступом к банковскому счёту? — Ты был очень хорошим мужем. Иногда занудным, иногда слишком тревожным, иногда таким заботливым, что хотелось кинуть в тебя тапком, но хорошим. Ты мог приехать с работы уставший, лечь рядом и пять минут просто молчать, а потом всё равно спросить, ела ли я и не болит ли моя спина. Меня это бесило, потому что я взрослая женщина, но я соврала бы, если бы сказала, что не скучаю по этому сейчас. Он слушал внимательно, без попытки сразу что-то вставить. И чем дольше она говорила, тем сильнее у него внутри появлялось странное желание дотянуться до той версии себя, которую она описывает. Не из чувства долга, а из любопытства и какой-то тихой зависти. Тот Чимин знал, как её любить. Этот пока только учился не делать больно. В какой-то момент Роа резко замолчала и положила ладонь на живот. Лицо у неё изменилось, но не от боли, а от неожиданности. — Он толкается. Видимо, ему тоже интересно послушать, каким ты был до того, как решил устроить нам сериал с амнезией. Чимин посмотрел на её живот. Раньше он старался не смотреть туда слишком долго, потому что это было слишком личное, слишком огромное. Но сейчас почему-то не смог отвести взгляд. — Можно? Роа поняла не сразу. Потом посмотрела на его руку, на него, и её лицо стало мягче, хоть глаза всё ещё были осторожные. — Можно. Только не делай такое лицо, будто сейчас трогаешь бомбу, он просто ребёнок. Он медленно пересел ближе, осторожно положил ладонь на её живот поверх ткани и замер. Сначала ничего не произошло. Он уже подумал, что сделал это слишком поздно, но вдруг под его ладонью что-то толкнулось. Сильно, живо, настолько реально, что он забыл вдохнуть. Это был не факт из чужой истории. Не фото, не слова. Это было прямо здесь. Его рука, её живот, ребёнок, который двигался под его ладонью. — Он… правда шевельнулся. — Да, Чимин. Он обычно так и делает, когда ты рядом. Раньше ты говорил, что он узнаёт твой голос, хотя я уверена, что он просто протестует против твоих скучных рабочих звонков. Он не смеялся. Только смотрел на свою ладонь, и внутри впервые что-то не то чтобы вспомнило, а отозвалось. Очень тихо. Почти больно. — Я не помню, но… мне кажется, я тебя любил. Очень сильно. Роа замерла. Он понял ошибку не сразу, только когда она медленно подняла на него взгляд. В её лице снова появилась та боль, которую он уже начал узнавать. — Любил? Слово повисло между ними так тяжело, что Чимин захотел забрать его обратно. — Я не так хотел сказать. Я имел в виду, что по всему, что я вижу, по твоим словам, по фото, по тому, как ты на меня смотришь, я понимаю, что это была не просто привычка или брак ради брака. — А сейчас? Она спросила тихо, без давления, но именно поэтому ответить было труднее. Чимин убрал руку не сразу. Сначала ещё пару секунд держал ладонь на её животе, чувствуя тепло и слабое движение внутри, а потом посмотрел на неё честно, без попытки сделать красивее. — Сейчас я не знаю. Я хочу сказать тебе что-то лучше, правда хочу, но если совру, ты всё равно поймёшь. Я пока не знаю, что чувствую. Но я уже не хочу отстраняться так сильно, как в первый день. Роа кивнула, но было видно, что ей больно. Она отвернулась к окну, быстро утерла щёку и попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла неудачная. — Ладно. Для начала и это уже что-то. Просто в следующий раз выбирай слова аккуратнее, потому что беременная женщина на девятом месяце может простить многое, но “любил” в прошедшем времени — это почти преступление. Он тихо выдохнул, впервые за эти дни сам чуть придвинулся ближе и не отстранился. — Тогда я постараюсь не совершать преступлений хотя бы до ужина. — Ужин у нас через двадцать минут, так что задача не очень сложная. И почему-то именно после этого им обоим стало чуть легче. Не хорошо, не идеально, не как раньше. Но между ними впервые появилась не только боль, а ещё что-то похожее на маленький, осторожный мост.

***

Роа держалась дольше, чем сама от себя ожидала. Она честно старалась быть взрослой, понимающей и спокойной, хотя внутри у неё всё давно было похоже на квартиру после маленького землетрясения. Она не давила на Чимина, не требовала, чтобы он срочно снова стал тем самым мужем, который знал её лучше всех, не напоминала ему каждые пять минут, что он раньше любил её так сильно, что мог просто прийти с работы, лечь рядом и уткнуться лицом ей в живот, будто это было самое безопасное место на земле. Она старалась не обижаться, когда он всё ещё спал отдельно, старалась улыбаться, когда он спрашивал слишком бытовые вещи вроде “какую чашку ты обычно берёшь”, хотя раньше сам ставил перед ней нужную без единой ошибки. Но в какой-то вечер, когда она стояла на кухне и пыталась достать банку с полки, хотя сама прекрасно понимала, что на девятом месяце это уже не её вид спорта, у неё просто сдали нервы. Чимин быстро подошёл, снял банку сверху, поставил перед ней на стол и автоматически придержал её за локоть, чтобы она не потеряла равновесие. Это движение было таким знакомым, таким его, что у неё на секунду перехватило дыхание. А потом он сразу убрал руку, будто вспомнил, что слишком близко, и именно это добило её сильнее любой грубости. — Знаешь, я больше не могу делать вид, что у меня всё нормально, потому что это не нормально вообще. Ты каждый день ходишь рядом, помогаешь мне, приносишь воду, оставляешь мне последний кусок фруктов, угадываешь, что у меня сейчас заболит спина, но при этом смотришь на меня так, будто я всё равно чужая. И я понимаю, что ты не виноват, я уже сто раз себе это сказала, но мне всё равно больно, Чимин. Мне больно просыпаться и помнить, что мой муж в соседней комнате, потому что для него я как женщина из чужого дома, которая почему-то носит его ребёнка. Она не кричала. И от этого было хуже. Голос её дрожал, но она говорила ровно, будто если позволит себе хоть немного сорваться, то уже не остановится. Чимин стоял напротив, с этой злосчастной банкой в руке, которую даже не успел открыть, и впервые не нашёл ни одной нормальной фразы. Он привык решать проблемы. На работе, в жизни, в быту, где угодно. Но здесь нельзя было позвонить кому-то, назначить встречу, подписать документ и закрыть вопрос. Здесь перед ним стояла беременная Роа, у которой дрожали губы, и он понимал, что сам стал для неё самым тяжёлым местом в доме. — Я не хочу смотреть на тебя как на чужую. Правда не хочу. Просто иногда я боюсь сделать шаг ближе, потому что думаю, что ты ждёшь от меня не этого, а того Чимина, которого помнишь ты. А я пока не он. И мне стыдно, потому что ты заслуживаешь не человека, который стоит и пытается угадать, можно ли ему тебя обнять, а мужа, который просто делает это, потому что знает. — А ты спроси. Это не романтично, да, но это хотя бы живо. Потому что я сейчас постоянно угадываю за нас двоих. Можно ли тебе сесть рядом, не станет ли тебе неловко, можно ли мне тебя поцеловать в щёку, не отпрянешь ли ты снова. Я беременная, Чимин, у меня уже мозг работает как сломанный калькулятор, я не вывезу ещё и твой внутренний квест на тему “как быть рядом с женой”. Он неожиданно выдохнул, почти усмехнулся, но не потому что ему было смешно над ней, а потому что она даже в такой момент умудрялась говорить так, что боль становилась немного человеческой. Он поставил банку на стол, посмотрел на неё внимательнее и сделал маленький шаг ближе. Не резко, не уверенно, но сам. — Тогда я спрашиваю. Я могу тебя обнять сейчас? Не потому что так надо, не потому что я пытаюсь сыграть нормального мужа, а потому что мне правда хочется, чтобы ты хотя бы минуту не стояла с таким лицом, будто я снова наступил на твое сердце в обуви. Роа всхлипнула и почти сразу фыркнула сквозь слёзы. — Формулировка ужасная, но попытка засчитана. Только если ты сейчас обнимешь меня как дальнюю родственницу на похоронах, я правда начну злиться. Он кивнул, подошёл ближе и осторожно обнял её. Сначала неловко, слишком аккуратно, будто боялся задеть живот, потом чуть увереннее, когда она сама уткнулась лбом ему в плечо и выдохнула так, будто давно ждала именно этого. Он не вспомнил ничего яркого, не увидел перед глазами их прошлую жизнь, но его тело почему-то само нашло удобное положение: одна ладонь легла ей на спину, вторая — чуть выше живота, не давя, а просто поддерживая. Роа замерла, заметила это и сжала пальцами его футболку. — Вот видишь, ты умеешь. Просто где-то внутри ты всё ещё нормальный, даже если сверху сейчас ходит временно испорченная версия. — Спасибо, очень ласковая характеристика. Я почти почувствовал себя любимым. — Не наглей, я всё ещё обижена. Просто обижена уже в твоих руках, а это немного удобнее. После этого разговора что-то правда сдвинулось. Не резко, не как в кино, где после одной сцены все сразу становятся счастливыми, а по-маленькому. Чимин начал стараться не потому, что чувствовал обязанность, а потому что ему самому стало важно понять её. Он стал замечать, что Роа морщит нос перед тем, как попросить сладкое, но делает вид, что хочет “просто чай”. Стал замечать, что если она молча кладёт ладонь на поясницу, значит, через две минуты скажет, что всё нормально, хотя нормально там вообще ничего нет. Стал замечать, что она любит сидеть на левом краю дивана не из принципа, а потому что с него ей легче вставать, держась за подлокотник. И самое странное — иногда он угадывал её раньше, чем она сама успевала попросить. Однажды она только повернулась к кухне, а он уже достал стакан воды и поставил рядом с ней. — Ты либо колдун, либо у меня на лице настолько крупно написано “хочу воды”, что это можно прочитать с балкона соседнего дома. — Я не знаю, честно. Просто ты сначала посмотрела на стакан, потом на чайник, потом сделала такое лицо, будто сама себя осуждаешь за лень, и я решил ускорить процесс, пока ты не начала спорить сама с собой. — Я ненавижу, что ты прав. А ещё больше ненавижу, что ты прав без памяти, потому что это уже какое-то издевательство вселенной. — Считай, что у меня остались базовые настройки мужа. Память слетела, но функция “принести беременной жене воду до того, как она начнёт страдать” работает. Она рассмеялась, по-настоящему, не через боль, и он почему-то завис на этом звуке. Раньше, наверное, он слышал его каждый день. Сейчас слышал заново, и от этого внутри становилось теплее. Потом начались его попытки быть мужем “по инструкции”, которые Роа быстро назвала самым смешным и жалким шоу в их доме. Он записывал в заметки, что ей нельзя класть слишком много лимона в чай, потому что потом ей кисло, но без лимона тоже нельзя, потому что “тогда это просто горячая грусть”. Он пытался сам сложить детские вещи и умудрился разделить их по категориям “маленькое”, “очень маленькое” и “что это вообще такое, почему у младенца столько одежды”. Роа сидела на диване, наблюдала за ним и смеялась так, что ребёнок начинал толкаться. — Чимин, это не система хранения, это крик о помощи взрослого мужчины, который впервые увидел бодик и решил, что это загадка от производителей детской одежды. — Я не понимаю, зачем человеку, который ещё даже не родился, столько вещей. Он что, будет переодеваться пять раз в день и вести светскую жизнь? — Он будет срыгивать, пачкаться и проверять нашу нервную систему. Ты раньше говорил, что у него гардероб уже лучше, чем у половины твоего отдела маркетинга. — Не могу подтвердить, но звучит похоже на меня. Маркетинговый отдел правда иногда одевается спорно. Он начал садиться рядом с ней чаще. Сначала на другой край дивана, потом ближе, потом уже спокойно позволял ей положить ноги ему на колени, потому что она сказала, что раньше он сам так делал, когда у неё отекали ступни. Первый раз он смотрел на её ноги с таким серьёзным лицом, будто ему поручили важную операцию, и Роа не выдержала. — Ты можешь не смотреть на мои ступни так трагично. Они просто отекли, а не написали тебе предсмертную записку. — Я пытаюсь понять, насколько сильно их можно трогать, чтобы не сделать хуже. У меня нет инструкции, а ты, как выяснилось, склонна потом эмоционально комментировать мои ошибки. — Гениально. Мужчина, который управляет огромной компанией, испугался ноги беременной жены. Надо было это снять, я бы потом шантажировала тебя на семейных праздниках. — Если я когда-нибудь снова начну вести себя слишком уверенно, просто напомни мне этот момент, и я сразу стану скромнее. Он массировал ей ступни неумело, но аккуратно, и через пару минут она перестала шутить, потому что ей действительно стало легче. А он вдруг поймал себя на том, что ему нравится эта простая забота. Не громкая, не героическая, не драматичная. Просто сидеть рядом, держать её ногу в руках, слушать, как она ворчит на ребёнка за то, что тот пинается именно тогда, когда мама почти расслабилась, и ощущать, что в этой странной новой-старой жизни появляется место, где он уже не полностью чужой. Однажды вечером он сам поймал себя на том, что флиртует. Неловко, немного криво, но всё же. Роа стояла у зеркала в спальне, разглядывала себя с тяжёлым вздохом и пыталась поправить платье, которое красиво сидело на ней раньше, а теперь упиралось в живот так, будто они с тканью были в личном конфликте. Чимин зашёл за зарядкой, остановился у двери и посмотрел на неё чуть дольше, чем собирался. — Если ты сейчас думаешь, что я похожа на симпатичный дирижабль, то можешь оставить это мнение при себе, потому что сегодня я эмоционально не готова к честности. — Я думал о том, что ты красивая. Просто не знал, можно ли сказать это так, чтобы ты не решила, что я пытаюсь выполнить норму мужа на вечер. Она замолчала, повернулась к нему, и на её лице появилось что-то очень осторожное. — Можно. Особенно если ты правда так подумал, а не просто решил, что беременным надо срочно говорить комплименты, иначе они начинают кусаться. — Я правда так подумал. Хотя вариант с кусаться тоже звучит правдоподобно, ты в последнее время смотришь на меня иногда очень опасно. — Это потому что ты иногда слишком милый и слишком тупой одновременно, а беременной женщине сложно решить, что с этим делать. — Можешь начать с того, чтобы не кидать в меня подушки хотя бы сегодня. — Посмотрим на твоё поведение до ночи. Она улыбнулась, и это было не прошлое, которое он потерял, а настоящее, которое само по себе начинало становиться важным. Чимин всё ещё не помнил их четыре года. Всё ещё не мог сказать, что любит её так, как любил до падения. Но теперь, когда она смеялась, ему хотелось запомнить, как именно у неё меняется лицо. Когда она уставала, ему хотелось быть рядом не из вины, а потому что это казалось правильным. Когда она привычно касалась его руки, он уже не замирал, а иногда сам задерживал её пальцы в своих чуть дольше, чем нужно. И Роа это видела. Она всё ещё боялась радоваться слишком сильно, потому что память не вернулась, а боль не исчезла полностью. Но теперь между ними было не только “раньше”. Появилось “сейчас”. Осторожное, смешное, неловкое, с детскими носочками на диване, кривыми попытками флирта, водой без просьбы и мужем, который не помнил, как любил её, но почему-то снова учился делать это почти с того же места.

***

В офис Чимин вернулся не потому, что уже был полностью готов к работе, а потому что дома Роа сама выгнала его на пару часов, сказав, что если он ещё один раз спросит, удобно ли ей сидеть, лежать, дышать и существовать, она родит исключительно из вредности. Он сидел в кабинете, пытался читать документы, но мысли всё равно постоянно возвращались к ней: к её походке, к тому, как она утром ворчала на ребёнка, к тому, как она поправила ему воротник перед выходом, а потом сама смутилась от этого привычного движения. Он уже не чувствовал себя рядом с ней совсем чужим, но всё ещё жил в этой странной дыре, где последние четыре года были как чужой сериал, который он начал смотреть с середины. И именно в тот момент, когда он пытался заставить себя вникнуть в какой-то отчёт, телефон резко зазвонил. На экране было её имя, и он почему-то сразу понял, что это не обычный звонок. — Чимин, я… я в скорой, я еду в роддом, кажется, всё началось, и мне очень страшно, потому что ты не рядом, а я думала, что ещё есть время, но его, кажется, вообще нет, и я сейчас либо рожу, либо убью кого-нибудь от паники. Он вскочил так резко, что кресло отъехало назад и ударилось о стену. В груди сразу стало тесно, дыхание сбилось, но голова, наоборот, заработала быстро и чётко, как будто всё внутри него давно ждало именно этого момента. — Роа, послушай меня, я сейчас выезжаю, слышишь? Я буду очень скоро, ты только дыши, пожалуйста, как тебе говорили, и не думай сейчас ни о чём лишнем. Ты не одна, я уже еду к тебе, я правда рядом, просто чуть-чуть физически опаздываю из-за этой дебильной географии. — Ты сейчас так пытаешься шутить, пока я рожаю? — Я пытаюсь не умереть от страха раньше, чем доеду до роддома, поэтому да, возможно, шучу очень плохо. Я уже выхожу, любимая, держись, я скоро буду. Он даже не успел осознать, что назвал её любимой так естественно, будто это слово всегда лежало у него на языке. Он схватил телефон, ключи, выбежал из-за стола, распахнул дверь кабинета — и ровно в этот момент Юджин с той стороны открыла её от себя, торопясь зайти с документами. Дверь с глухим, отвратительно знакомым звуком ударила его прямо по голове. Чимин отшатнулся, схватился за косяк, а мир на секунду снова съехал в сторону. — Господин Пак, боже мой, простите, я не знала, что вы выбегаете, все нормально? Только не говорите мне, что я сейчас окончательно добила вам память, потому что я не переживу ещё одного разговор с вашей женой. Он хотел ответить, но не смог. Потому что перед глазами вдруг что-то вспыхнуло. Не больница, не кабинет, не дверь. А Роа. Сначала она стояла перед ним в кафе, смеялась, потому что он пролил кофе на рукав и пытался сделать вид, что всё под контролем. Потом они шли по улице после первого свидания, и он думал, что никогда в жизни не видел человека, который так мило злится на мелочи. Потом их первая квартира, коробки на полу, она сидит среди вещей и говорит, что они точно умрут под этим количеством посуды. Потом годовщина, её руки у него на шее, его кольцо в коробочке, его голос, который дрожал сильнее, чем должен был. Потом свадьба, она в платье, его слёзы, её ладони на его лице. Потом тест на беременность в её руках, её испуганная улыбка, его смех и слёзы одновременно, как он опускался перед ней на колени и целовал её живот, хотя там ещё ничего не было видно. Всё летело в голову сразу, больно, ярко, слишком быстро, но он хватался за каждую картинку, потому что это была не чужая жизнь. Это наконец-то была его жизнь. Юджин стояла перед ним с белым лицом, а он медленно поднял на неё глаза. — Я всё вспомнил. — Что? — Я всё вспомнил. Юджин, я всё вспомнил! Он сказал это сначала тихо, а потом почти крикнул, и в следующую секунду сам не понял, как обнял секретаршу от радости. Она застыла с папкой в руках, явно не зная, радоваться ей или всё-таки вызвать врача. — Господин Пак, это же замечательно. Я думала что.. — Роа. Точно. Роа. Извини Юджин, мне нужно бежать. Он сорвался с места так быстро, будто у него не было ни удара, ни боли, ни последних недель странной жизни. В роддом он приехал с лицом человека, который готов спорить с любыми стенами, дверями и правилами. На стойке он едва не сбился, потому что хотел сказать сразу всё: что он муж, что жена рожает, что его зовут Пак Чимин, что он имеет право быть рядом и что если его сейчас не пустят, он, наверное, просто развалится на месте. — Пак Роа, она сейчас в родовом отделении, я её муж, я должен быть с ней, пожалуйста, просто скажите мне, куда идти, потому что я очень стараюсь выглядеть адекватно, но у меня жена рожает, и я жутко за неё переживаю. Когда его наконец провели, он почти влетел в помещение. Роа лежала уставшая, красная от слёз и боли, с растрёпанными волосами и таким лицом, будто она готова была любить его и убить одновременно. Он увидел её — и у него сразу потекли слёзы. Не красиво, не сдержанно, а по-настоящему, потому что теперь он помнил всё. Как любит её, как боялся за неё. Как ждал этого ребёнка. Как потерял её на несколько недель, даже находясь рядом. Он подошёл к ней, взял её руку и прижался губами к её пальцам. — Любимая, я всё вспомнил, слышишь? Я всё вспомнил. Тебя, нас, свадьбу, квартиру, твои ужасные кексы, которые я ел только потому, что люблю тебя, всё вспомнил, Роа. Она посмотрела на него мокрыми глазами, тяжело вдохнула и сжала его руку так сильно, будто собиралась сломать ему пальцы. — Я очень рада, правда очень, но давай поговорим об этом позже, потому что я рожаю как бы, и если ты сейчас начнёшь красивую речь, я запущу в тебя первым попавшимся медицинским предметом. Он всхлипнул, засмеялся сквозь слёзы и сразу наклонился ближе. — А, ну да, точно. Я тут, любимая, я рядом, я держу тебя, и ты можешь хоть руку мне сломать, я потом не буду жаловаться. — Очень щедро с твоей стороны, потому что я уже начала. Потом всё стало шумным, тяжёлым, живым. Он был рядом всё время. Держал её за руку, говорил, что она справляется, что она сильная, что он любит её, что их сын уже явно упрямый в неё, потому что выбрал самый драматичный момент для появления. Роа то плакала, то ругалась, то сжимала его руку, то говорила, что никогда больше не поверит фразе “рожать естественно очень красиво”, потому что это враньё века. А потом раздался первый крик ребёнка, и мир будто остановился на секунду. Чимин смотрел на маленького сына, потом на Роа, и не мог поверить, что почти потерял память о самом важном, но всё равно успел вернуться. Позже, когда всё наконец стало тише, Роа лежала в палате, бледная, измученная, но живая и такая красивая, что у него снова щемило в груди. Рядом в маленькой кроватке спал их сын, совсем крошечный, с недовольным личиком человека, которого вытащили из комфортного места. Чимин сидел рядом, держал Роа за руку и большим пальцем гладил её ладонь, боясь отпустить её хоть на секунду. — Ты правда всё помнишь? — Я помню, как впервые увидел тебя в том кафе и подумал, что ты слишком красивая для человека, который так уверенно спорит с официантом из-за холодного латте. Помню, как на первом свидании ты сказала, что я слишком гладкий и наверняка умею красиво врать, а потом всё равно дала мне второй шанс. Помню, как мы съехались, и ты три дня доказывала, что мои кружки портят атмосферу кухни. Помню, как сделал тебе предложение и чуть не уронил кольцо, потому что руки тряслись. Помню свадьбу, твоё платье, как ты плакала, а я делал вид, что у меня просто аллергия на цветы. Помню, как ты сказала, что беременна, и я тогда реально не понял, смеяться мне, плакать или купить весь детский отдел сразу. Роа заплакала уже без сдерживания, но тут же ударила его кулаком по плечу, слабо, потому что сил почти не было. — Мы пойдём к окулисту, возьмём тебе очки, шлем, страховку на лестницы и, может быть, поводок, потому что я не переживу ещё одного такого случая. Я серьёзно, Чимин, если ты ещё раз забудешь меня, я разведусь с тобой чисто из принципа, даже если всё равно буду любить. Он засмеялся, наклонился и осторожно поцеловал её в лоб. — Я согласен на очки, шлем и даже на поводок, если это поможет тебе больше не смотреть на меня так, будто я самый тупой мужчина на земле. Хотя после двух ударов по голове я, наверное, заслужил минимум второе место. — Первое тоже твоё, не скромничай. Он улыбнулся, но потом стал серьёзнее, потому что слова, которые он хотел сказать, теперь наконец были не чужими и не выученными. Они были его. — Я тебя люблю. Я любил тебя до того, как всё забыл, любил даже тогда, когда не мог вспомнить, просто не понимал, как это называется, и люблю сейчас так сильно, что мне страшно представить, как я мог смотреть на тебя и не узнавать. Роа сжала его руку, посмотрела на него устало, нежно, всё ещё со слезами, но уже совсем иначе. — И я тебя люблю. Даже когда ты временно был самым вежливым незнакомцем в нашем доме и бесил меня своим растерянным лицом, я всё равно тебя любила. Чимин снова поцеловал её руку, потом посмотрел на сына, который тихо шевельнулся во сне, и впервые за долгое время почувствовал, что всё на месте. Не идеально, не без боли, не без страха. Но его жизнь снова была его. А рядом была она. Его Роа. Его жена. Его дом.