пионы

спецсигнал локомотивной сигнализации перебил трек в наушниках, играющий на повторе уже около часа. варя не заметила, если честно. «прибывает поезд. отойдите от края платформы за ограничительную линию». запись чужого голоса не разобрать толком из-за помех в динамике. шаг ближе к дверям. на перроне пусто так, что кажется, будто город умер. из вагона к выходу её подталкивает чья-то рука. ощупать карманы, проверить, не спиздили ли деньги. а, точно, их ведь и не было. по эскалатору вверх — шаг, шаг, шаг. ключи от съёмной однушки близ центра одиноко брякают в кармане толстовки. варе хочется расцарапать себе ими горло. не оступиться бы и не упасть на ступеньках: тёплый ветер треплет всё ещё влажные от дождя волосы. в диалоге уже часа три как непрочитанным висит: «прости, не приеду. ливень слишком жёсткий». лесков так и не научился впном пользоваться, а ещё тиктокером называют — позорище, да и только. варя дублирует короткое сообщение через аймесседж, как только добирается по длинным ступеням эскалатора ближе к выходу. в подземке не ловит нихуя, но и на улице сигнал ненамного лучше. накидывает капюшон на голову — от воды буквы на экране расплываются перед глазами. коричневый водостойкий карандаш из «подружки» размазался под нижним веком. сердце отбивает пару ударов и уходит в пятки. и почему дженнифер живёт в такой дыре? проще сдохнуть, чем добраться — почти как бег с препятствиями. скачок давления от длительного пребывания под землёй вынуждает на секунду остановиться и прислониться спиной к каменной стене рядом с автобусной остановкой. автобус ждать не хватает терпения. если идти быстрым шагом, то можно добраться за двенадцать минут. почти смешно от мысли, что с недосягаемой итальянской эмигранткой варю физически разделяют всего полторы тысячи метров и семьсот двадцать секунд, не считая времени, бездарно потраченного в лифте и на пешеходных переходах. морально их, по вариным ощущениям, разделяет расстояние непреодолимое: вроде неебически высокого водопада ниагара, пространства между дном марианской впадины и поверхностью воды или каким-нибудь космическим спутником и землёй. по-настоящему до дженнифер ей никогда не добраться. по пути к стандартному жк с невыносимо вульгарным названием, известным только таксистам и пользователям яндекс карт, варе хочется закутаться потеплее в куртку, нырнуть с головой в уже насквозь мокрый капюшон и ещё больше ускорить шаг. кажется, будто на каждом углу её подстерегают чьи-то внимательные глаза; ещё кажется, что за каждым поворотом её будет поджидать очередной падкий на итальянскую — вообще нет — красоту воздыхатель. ключи снова брякают в кармане — теперь хочется воткнуть их в горло кому-то другому. даже если очень постараться, невозможно, конечно, одолеть каждого из ухажёров дженнифер. для вари они все разом — одна мифическая змея: отрубишь голову — на её месте сразу вырастает пара новых. пальцы трясутся, кое-как попадают по кнопкам лифта, как когда пьяным по памяти набираешь собственный пароль блокировки экрана. «неверный код, попробуйте ещё раз». варя прижимается лбом к холодному металлу дверей. номер этажа дженнифер, конечно, тоже неверный, правда уже в каком-то другом смысле, но попыток уже не осталось, и приходится вводить его снова и снова — больше по инерции, чем из надежды, что в этот раз всё сработает. в этот раз всё получится. кудряшки светлые, вылезающие из косяка двери, как тонкие солнечные лучи, упрямо пробивающиеся через блэкаут-шторы в вариной квартире, — первое, что видишь. доброе утро, я снова здесь. солнце светит в лицо, и день начинается заново. дженнифер смотрит на варю в недоумении, кудряшки спадают на плечи, и кажется, что в этот момент начинается жизнь. — ну ты дурочка вообще, варюш. от бьянки цветами пахнет — весной и свежестью, чистым воздухом, нежностью. варе хочется вдохнуть поглубже, чтобы полностью заполнить лёгкие. вместо этого она задерживает дыхание, пока тонкие пальцы треплют её чёлку, помогают куртку снять, проводят безо всякой мысли по татуировке на плече. это всё только крошки, маленькие кусочки счастья — варе они перепали по какой-то нелепой случайности, не более. но от этого осознания их только с ещё большей жадностью хватать хочется: за запястье хрупкое ухватиться, по ключицам пальцами провести, в сердце вгрызться, чтоб уже точно ни с кем делить не пришлось. — ты с ума сошла совсем? а если заболеешь? глаза-стекляшки холоднее любого московского ливня. варя в них вглядывается упорно, но всё никак понять не может, как человек, чья жизнь будто вся из солнечных лучей соткана, способен смотреть так холодно. и ведь не секрет давно, что забота у дженнифер больше машинальная, чем искренняя — тут и гадать не нужно, но варя отчего-то каждый раз в эту уже привычную ловушку охотно попадается: руки чужие не останавливает, лицо только ближе к ладоням подставляет, позволяет собственные влажные волосы себе за ухо заправлять. — если не отлежишься в тёплой ванне и чаю не выпьешь, я тебя обратно выставлю. — что, прямо под дождь? дженнифер только на пару секунд с ответом медлит, теряется, взвешивает что-то явно. нос морщит и очередной непослушный локон с собственных глаз сдувает. — а тебя он пугает разве? — взгляд снизу вверх почти не отрепетированный. — сюда же ты как-то добралась. — так это потому, что к тебе. реплика в духе посредственного ромкома, в которых дженнифер бы наверняка с радостью снималась, будь она актрисой чуть более талантливой, востребованной или удачливой — варя в особенностях кинопроизводства не слишком сильна; она только плечами пожимает, пытается набросить на себя вид куда беззаботнее, чем в действительности. в действительности от несуразности всего происходящего варю передёргивает. от тёплой воды в ванной сознание плывёт, вылезать не хочется совсем. и зачем пришла вообще? теперь придётся выискивать в аптеках анвимакс по скидке и давиться жижей с малиновым привкусом. химический аромат пионов от диффузора у раковины прямо в нос бьёт — голова на куски раскалывается. дженнифер слишком любит всё искусственное; может, поэтому варе с ней тяжело так? пальцы холодом головы касаются — варя от неожиданности дёргается, глаза тут же открывает, подбирается вся. часть воды проливается на пол, прямиком к босым ногам. дженнифер не реагирует никак, смотрит внимательно, почти участливо. — намокнешь. — выходит грубее, чем планировалось. дыхание выровнять, не подавать виду. с бьянки расслабляться нельзя ни на секунду. только дашь слабину — тебя тут же размажет, и следа не останется. варя это знает наверняка, кожей чувствует, но всё равно сама к чужим ладоням тянется, лоб к пальцам подставляет, будто просит дженнифер подольше руку на собственной коже задержать, на что та отстраняется тут же. ладонями в бортик ванны упирается в упрямых попытках равновесие удержать. — то есть теперь намокнуть для тебя проблема? ответить нечего. варя невольно глаза закатывает, ещё глубже в горячую воду погружается и только затем, повисшей тишины испугавшись, выдыхает: — подловила. хотя на самом деле ливень — совсем не проблема. как и метро вечно опаздывающее, простуда, цены на препараты в аптеке, своры диких собак у автобусных остановок. на самом деле единственная варина проблема — это дженнифер. она своим ядовитым цветочным ароматом куда-то прямо под кожу варе забралась, и с каждой секундой только хуже становится. ни вытравишь, ни смоешь — будто клеймом на коже выжжено каждое незначительное касание. дыханием тёплым кожу щекочет, голосом, как водой, обволакивает, и варя поклясться готова, что ещё совсем немного — и она утонет точно, захлебнётся, а потом поминай как звали. на эпитафии напишут, наверное, какую-то хуйню вроде «любимая дочь и сестра», а на деле надо бы выгравировать одно короткое «дура». — ты заболела точно, — дженнифер констатирует деловито, руками снова к влажным волосам тянется, шампунь вспенивает или просто пальцами варе на затылок давит — разбираться в любом случае не хочется. варя только глаза снова прикрывает, расслабляется всего на секунду, чужой голос вполуха слушает, как запись на потёртой пластинке с помехами и треском. — да, уже давно, кажется. в детстве варя боялась закрывать глаза в ванной — теперь и не вспомнить, из-за чего. шампунь «без слёзок» каждый раз всё равно заставлял рыдать. мама уверенными движениями мылила ей голову, под нос шептала недовольно, а потом всё равно жалела и целовала в висок перед тем, как завернуть варю в гигантское махровое полотенце. — а у меня дома даже термометра нет, представляешь? с дженнифер тоже закрывать глаза страшно. — получается, я из-за тебя умру. дженнифер руками холодными её шею обвивает, даже рукава не закатив, в воду лезет, носом в горячую шею утыкается. белокурые кудряшки мокнут, выпрямляются; варя смотрит на них почти бездумно, только через пару секунд к чужому лицу едва ли не впритык поворачивается. глаза-ледышки напротив с такого расстояния не такими уж холодными кажутся. — для тебя — куплю. сердце в очередной раз замирает предательски, сбивается с заданного ритма, когда дженнифер смотрит вот так — грустно и совсем не отрепетировано. и когда тёплые губы едва ощутимо касаются её собственных и на языке остаётся сладковатый привкус вишнёвых сигарет с просахаренным фильтром, варя думает только о том, что, наверное, никогда не скажет бьянки о том, что на самом деле ненавидит вишню, и пионы, и ливни московские. на самом деле варя многого дженнифер никогда не скажет.