Пока не погасло солнце

В Миллграме всегда немного сквозит. Этот холод не острый, но он пропитал все бетонные стены насквозь, въелся в самые кости, и кажется, что найти малейшего тепла в этом месте невозможно. Но рядом с Махиру, почему то законы этого места словно дают сбой. В воздухе, прямо в промозглой сырости камеры, будто включили невидимый обогреватель. От Махиру исходит ровное, уютное тепло, которое словно одеяло, мягко окутывает и заставляет забыть о серых стенах, сырости, о шуме от соседей. Махиру сегодня нашла в общих запасах настоящий клад: яркие заколки с пластиковыми цветами. В тусклом, почти больничном свете коридора они кажутся живыми, будто впитавшими в себя всё солнце, которого здесь никогда не бывает. Она сидит на краю узкой кровати, легко касаясь носками холодного пола. Юно устроилась прямо перед ней, на полу, прислонившись спиной к её коленям и полностью, безоговорочно доверившись этому положению. Несмотря на довольно близкое, почти интимное расположение, никто не чувствует неловкости. Махиру перебирает пряди с таким сосредоточенным, заботливым видом, словно от того, насколько ровно ляжет прядка, зависит судьба всего мира. – Знаешь, Юно-тян, твои волосы такие мягкие, – голос Махиру звучит тихо, почти воркующе. Она распутывает узелок кончиками пальцев, стараясь не причинить ни капли боли. – Такие шёлковые, как у настоящей принцессы из сказки, честно-честно. Тебе бы очень подошли розовые ленты, они бы так оттенили твой румянец... Она склоняет голову набок, примеряя заколку к виску Юно, и её дыхание – такое тёплое, живое, настоящее – на секунду касается шеи. Юно прикрывает глаза. Хоть медленно, но она отпускает контроль над телом, поддаваясь этим почти невесомым движениям. Обычно любое чужое прикосновение заставляет её внутренне сжиматься, выстраивать барьер вокруг сердца, старая привычка, которая помогала ей не раз. Но в жестах Махиру нет фальши, нет подвоха. Только бесхитростная, искренняя любовь, которой ничего не нужно взамен. Это даже не воспринимается как вторжение. Скорее, как если бы в холодную ночь на плечи набросили тяжёлое, пушистое одеяло, пахнущее домом, которого у них больше нет. – Махиру-сан, – Юно тихонько смеётся, и звук выходит непривычно звонким, почти чуждым для этого места, полного криков и лязга металла. – Ты возишься со мной, будто мы не в тюрьме, а в салоне красоты. Или будто я твоя любимая кукла. Она чувствует, как пальцы Махиру на мгновение замирают, а затем продолжают свою работу с ещё большей, трепетной нежностью. – Тюрьма только снаружи, – убеждённо отвечает Махиру, и в её голосе звучит та спокойная, непоколебимая уверенность, которая заставляет верить в невозможное. Она аккуратно цепляет маленькую заколку в виде цветка чуть выше уха Юно, поправляя, чтобы тот смотрелся идеально. – А внутри... внутри мы можем быть кем захотим. Понимаешь? Стены не определяют нас. И сегодня мы просто две подруги, которые красят друг друга, потому что у них хорошее настроение. Она наклоняется вперёд и легонько, почти невесомо, касается своим лбом макушки Юно, позволяя себе эту секунду полной, безоговорочной близости. Пластиковая заколка чуть давит на кожу, напоминая о себе приятным, земным ощущением. – Ну вот, – шепчет Махиру довольно, отстраняясь, чтобы оценить работу. – Теперь ты ещё очаровательнее. Юно медленно поворачивается к ней, поправляя новую заколку подрагивающими пальцами. На её лице расцветает слабая, но настоящая улыбка, та, что появляется только тогда, когда забываешь надеть маску. В отражении мутного пластикового зеркала на стене она видит их двоих: себя с дурацким цветком в волосах и Махиру с сияющими глазами. Махиру довольно хлопает в ладоши, и её глаза сияют так, будто она только что совершила маленькое чудо. Для неё мир сейчас сузился до этой комнаты и до этой дружбы, и она намерена наполнить это маленькое пространство всем светом, какой только способна собрать по крупицам. – А теперь самое главное! – Махиру заговорщически подмигивает и достаёт из кармана куртки крошечный тюбик блеска для губ с запахом клубники. – Та-дам! Я долго уговаривала нашего надзирателя, он конечно милашка, но совсем не разбирается в девушках. Ведь нельзя же быть таким бессердечным, и отнимать у нас право быть ещё прекраснее. Юно приподнимает бровь, глядя на яркий розовый пластик. Это так глупо и так... по-человечески. В таком холодном и сером месте запах клубничного блеска кажется осколком прежней, украденной у них жизни. – Ты неисправима, Махиру-сан, – выдыхает Юно, но послушно подставляет лицо, чуть приподняв подбородок. Махиру аккуратно, едва касаясь, проводит липстиком по её губам с сосредоточенностью художника, рисующего шедевр. В этот момент между ними повисает уютная тишина. Не та тяжёлая, звенящая тишина, что бывает перед вердиктом, а лёгкая, как сахарная вата. – Готово! – Махиру отстраняется, любуясь своей работой, и на секунду замирает, рассматривая Юно так пристально, будто боится упустить деталь. – Юно-тян, могу я попросить кое-что? Юно замирает. Она ожидает чего-то серьёзного. Может быть, это будет о том, что будет, если завтра прозвучит "виновна", или о том, почему она так редко говорит о себе. Но Махиру просто берёт её за руки и легонько сжимает ладони. В этом прикосновении нет ничего, кроме мягкого, ничем не обусловленного доверия. – Давай завтра тоже придумаем что-нибудь весёлое? – говорит Махиру, чуть склонив голову к плечу. – Например, составим меню для идеального пикника, который мы устроим, когда всё это закончится. Я хочу знать, какие десерты ты любишь больше всего. И куда бы ты хотела пойти, может в парк или, к морю? Юно смотрит на их переплетённые пальцы и чувствует, как внутри что-то оттаивает. Тот самый лёд, который годами сковывал движения, не позволяя верить в случайную доброту, сейчас идёт тонкими, едва заметными трещинами. Ей хочется верить в этот пикник. – Хорошо, – шепчет Юно, и её голос чуть дрожит, но не от холода и не от страха. – Завтра мы составим самый длинный список сладостей в мире. И я расскажу тебе про пирожные, которые мы с мамой пекли в моём детстве. Махиру радостно обнимает её, утыкаясь носом в плечо. В этом объятии нет ни капли страха, только мягкий запах шампуня и тихое, едва слышное обещание, что завтрашний день обязательно наступит. Юно медленно, нерешительно поднимает руку и кладёт её на спину Махиру, отвечая на объятие. В груди разливается что-то тёплое, густое, похожее на горячий шоколад. Она не говорит "спасибо". Слова кажутся слишком незначительными для того, что она чувствует. Вместо этого она просто закрывает глаза и позволяет себе остаться в этом моменте – там, где есть клубничный блеск на губах, цветок в волосах и человек, который верит, что завтра будет хороший день. Юно аккуратно пересаживается на кровать, и Махиру сразу устраивается поудобнее, положив голову на колени Юно, и облегчённо вздыхает, закрывая глаза. Она двигается с той бесхитростной доверчивостью, какая бывает только у детей или у людей, которые однажды решили, что осторожность слишком тяжёлая ноша. Ткань юбки Юно кажется ей сейчас мягче шёлка, а прохладные пальцы, которые осторожно зарываются в её волосы, убаюкивают лучше любой колыбельной. – Юно-тян... – тихо тянет Махиру, и на её губах играет мечтательная полуулыбка. – Представь, что мы сейчас не здесь. А где-то снаружи, что над нами огромное-огромное небо. Такое синее, что больно глазам, и по нему плывут облака, похожие на сахарных овечек. Юно ведёт пальцами по виску Махиру, аккуратно убирая выбившуюся прядь. Она слушает этот голос – тихий, чуть сонный, полный образов, – и стены камеры в её воображении начинают медленно таять. – Я знаю одну кондитерскую, – продолжает Махиру, чуть оживляясь в своей полудрёме. – Там подают парфе с двойной порцией сливок. Мы бы сидели у окна, болтали ногами и смотрели на прохожих. А потом... потом мы бы пошли в парк аттракционов. Она затихает на секунду, и Юно не может отвести взгляд от этого лица – такого живого, словно Махиру хранит внутри себя маленькое солнце, которое никакой Миллграм не способен погасить. – Я бы купила тебе самое большое мороженое, – шепчет Махиру. –И мы бы катались на колесе обозрения до самого заката. Ты когда нибудь была так близко к звёздам, Юно-тян? Юно замирает, глядя на неё. В этом полумраке Махиру кажется маленьким солнцем, которое по ошибке заперли в клетке. – Нет, – отвечает она тихо, и её пальцы на мгновение застывают в волосах Махиру. – Звёзды – это что-то… далёкое. Возвышенное. Я всегда думала, что они не для меня. Она замолкает, а потом уголки её губ чуть заметно приподнимаются. Не в привычной дежурной улыбке, это что-то робкое, едва проклюнувшееся, но живое. – Но, знаешь… – Юно легонько касается пальцами щеки Махиру, почти невесомо, будто проверяя, настоящее ли это тепло, – мне кажется, я только что оказалась к ним гораздо ближе, чем думала. Ты сама как звезда, Махиру-сан. Очень тёплая. Как солнце. С тобой, наверное, я бы не побоялась подлететь к ним близко. Махиру довольно мурлычет и крепко сжимает её пальцы в своих – так, что становится почти больно, но эта боль сладкая, желанная, потому что она настоящая. Она притягивает ладонь Юно к своим губам и замирает на секунду, глядя на неё снизу вверх, и в этом взгляде есть что-то такое, от чего у Юно перехватывает дыхание. – Тогда мы будем греться вместе, – шепчет Махиру. – Я просто возьму тебя за руку, и никакого холода ты даже не заметишь. Обещаю тебе, Юно-тян. А затем – невесомый, почти священный поцелуй, запечатлённый на коже. Губы Махиру едва касаются её пальцев, но это прикосновение отдаётся дрожью во всём теле, будто где-то внутри, в самом центре грудной клетки, зажглась маленькая звезда. Юно не знает, бывает ли так, чтобы одно простое движение могло значить больше, чем все слова, сказанные за всю жизнь. Но сейчас она знает точно: это клятва. Самая настоящая, самая нерушимая из всех, что существовали в этом мире. И Юно верит. Верит так сильно, что стены камеры начинают казаться почти прозрачными.

* * *

Время в Миллграме застыло, превратившись в вязкий, беспросветный кошмар. Оно больше не течёт, а сочится сквозь стены, как та самая сырость, от которой невозможно спрятаться. Из коридора слышаться чьи-то шаги, но здесь, в палате, стоит оглушительная, ватная тишина. В ней уже нет места вопросам. Она приходит и гасит собой всё – звуки, надежды, слова. Юно сидит на стуле у кровати Махиру, сжимая её ладонь так, будто пытается передать ей собственную жизнь через кончики пальцев. Спина затекла, ноги онемели, но она не может пошевелиться. Каждое движение сейчас кажется предательством, ощущение, будто если она отпустит эту руку хотя бы на секунду, то потеряет всё. Махиру выглядит пугающе хрупкой. Её энтузиазм и свет – те самые, что когда-то заставляли бетонные стены казаться прозрачными, – выцвели, оставив лишь прозрачную, почти фарфоровую кожу и прерывистое, свистящее дыхание. Каждый вдох даётся ей с трудом, будто воздух превратился в густой сироп. – Махиру-сан... – шепчет Юно, и её голос дрожит. – Скоро третий этап. Слышишь? Нам осталось совсем немного. Пожалуйста... Помнишь про парфе? Я уже всё спланировала, и даже смогла узнать где это место. Ты только... ты только держись. Она говорит, говорит, заполняя словами пустоту, потому что если замолчит, то услышит эту тишину – ту самую, которая уже начала заполнять палату, вытесняя собой всё живое. Махиру едва заметно поворачивает голову. Это движение – такое слабое и медленное – стоит ей невероятных усилий. В её глазах, когда-то сияющих, как солнце в ясный летний день, теперь отражается только бесконечная, всепоглощающая усталость. Она пытается улыбнуться. Той самой улыбкой, дрожащей на губах, как последний лист на осеннем дереве. Её пальцы слабо, почти неощутимо дёргаются в руке Юно. – Юно-тян... – голос Махиру едва слышен. Юно приходится наклониться почти вплотную к её губам. – Парфе... обязательно с двойной порцией... Она не заканчивает фразу. Грудь Махиру высоко поднимается в последнем, судорожном вдохе. Воздух со свистом покидает её лёгкие, вырываясь наружу тихим, почти музыкальным звуком, и... ...больше ничего не происходит. Ни следующего вдоха. Ни движения век. Ни той слабой, едва заметной пульсации в запястье. Только тяжелая, окончательная неподвижность. – Махиру? – голос Юно срывается на хрип. – Махиру-сан, это не смешно. Не спи, скажи что-нибудь! Она тянется к лицу подруги, касаясь щеки, которая ещё хранит остатки тепла. Тепло стремительно исчезает под её пальцами, и Юно кажется, что она физически чувствует, как жизнь покидает это тело, оставляя только пустую оболочку. Юно прижимает безжизненную руку Махиру к своим губам, точно так же, как та когда-то сделала в первом суде, давая клятву, скрепляя их обещание. Горячие слёзы обжигают кожу, капая на простыни. Юно не плакала очень давно. Она разучилась плакать ещё до того, как попала сюда, считая слёзы роскошью, которую не может себе позволить. Но сейчас они льются сами, беззвучно и неостановимо. – Ты же обещала... – всхлипывает Юно, – Ты обещала мне весь мир. Как же парк? Как же двойные сливки? Махиру, ты же никогда не лгала мне... почему сейчас?! Она соскальзывает на пол, утыкаясь лицом в край кровати, содрогаясь от рыданий. Весь мир, который Махиру так старательно выстраивала из слов и надежд – из заколок, клубничного блеска, синего неба, – рухнул в одно мгновение, оставив Юно одну в холодной темноте третьего этапа. Обещание осталось висеть в воздухе, такое горькое и бесконечно дорогое. Юно поднимает голову и смотрит на лицо Махиру. Оно спокойное, светлое, почти счастливое. Впервые за долгое время на нём нет той усталости, что пожирала её изнутри. Она выглядит так, будто ей снится самый хороший сон. Тот самый – про небо, про карусели, про парфе. – Сладких снов, Махиру-сан, – шепчет Юно, и её губы растягиваются в улыбке, такой же пустой и горькой, как это обещание, которое так и не сбылось. Махиру обещала ей весь мир и звёзды. И Юно, глупая, наивная Юно, которая когда-то разучилась верить, поверила. Поверила так сильно, что теперь этот мир рухнул вместе с Махиру, оставив её в пустоте, где нет ни парфе, ни каруселей, ни синего неба. Только холод и тишина. Только обещание, которое теперь никогда не будет исполнено