Without rules

В школе о них ходили легенды. Два абсолютно непримиримых человека. Мин Юнги и Пак Чимин садились максимально далеко друг от друга, но всё равно умудрялись столкнуться нос к носу в коридоре. Взгляды — острые, как лезвия, фразы — короткие, рубленые. Весь класс замирал, когда между ними пробегала искра чужой ненависти. — Опять спишь на моём любимом месте, Мин? — Отвали, Чимин. Это вообще моя парта. И никто, абсолютно никто не знал, что за закрытой дверью пустой раздевалки на третьем этаже Чимин расстёгивает чужую рубашку, а Юнги целует чужое запястье. — Ты сегодня долго. — Меня Тэ задержал. Думал, успею раньше, – Чимин уткнулся лбом ему в шею. — Я волновался, коть. Редкое слово. Они использовали его как пропуск в мир, где нет ни границ, ни зрителей. И вот однажды этот мир рухнул. * * * Чимин сидел на кухне и доедал холодный рамён, когда в дверь постучали — не ровно и вежливо, а глухо, сбивчиво, почти падая. — Чимин-а, открой. Голос был чужим. Севшим, сломленным. Чимин распахнул дверь и замер. Мин Юнги стоял на пороге, держась за косяк окровавленной рукой. Левая бровь рассечена — из разреза сочится тёмное. Губа разбита. На скуле расплывается свежий, ещё влажный синяк. — Что за… — Не спрашивай, — Юнги шагнул вперёд, и его повело. — Просто не спрашивай сейчас. Он упал не на пол. Не на колени. Он упал в чужие руки — мягкие, мгновенно подхватившие его за талию. Ладони, которые ни разу в школе его не касались, сейчас знали каждую линию его тела. Чимин прижал его к груди, и Юнги, словно только этого и ждал, обхватил его за шею. Пальцы скользнули в волосы на затылке — сжались в замок. — Помоги, — выдохнул он в чужое плечо. Тихо, как тайну. Чимин вдохнул запах крови и железа, но под ним — родное. Мин. Его Мин. С корицы и утреннего кофе, который они делили в пустой подсобке после уроков. — Я здесь, — прошептал Чимин, не отпуская. — Я здесь, коть. Комната была не парадной — небольшая, с приглушённым серым светом из окна. Чимин, не разжимая рук, провёл его до старого дивана у стены. Хотел усадить рядом, но Юнги вдруг поддался вперёд и потянул его за собой. Они упали вдвоём. Чимин успел выставить руки, чтобы не раздавить грудью чужое избитое тело, но Юнги будто и не заметил боли. Он притянул его ближе — ещё, ещё — и уткнулся носом в шею. Замер. — Ты пахнешь… — шёпот, почти судорога. — Чем? — Чем-то сладким. Чимин не выдержал. Провёл ладонью по чужой щеке — осторожно, обходя ссадины — и всё же коснулся губами уголка губ. Туда, где кровь ещё не запеклась. — Кто, Юнги? — спросил он, и в голосе не было истерики. Только холодная сталь, присущая ему, когда дело касалось этого человека. — Неважно, — Юнги прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущению этих рук — на спине, на пояснице, на затылке. — Важно, — Чимин нахмурился. — Ты мой. И твоё лицо — моё. Кто посмел? Юнги слабо усмехнулся — и поморщился от боли. — Скажешь тоже. Твоё лицо… Мы же враги на людях, забыл? — На людях, — кивнул Чимин, поднимаясь и протягивая руку, чтобы усадить Юнги удобнее. — А здесь — мой. Пока Чимин ходил на кухню, Юнги сидел с закрытыми глазами, вдыхая запах, который остался на подушке дивана. Дешёвый шампунь, что-то цветочное и совсем немного пота. Каждый раз он думал: «Как можно ненавидеть этого человека при всех, если наедине я не могу перестать к нему прижиматься?» Чимин вернулся с белой коробкой, ватой и антисептиком. Сел не рядом — встал перед Юнги, почти между колен, чтобы было удобнее. — Сними рубашку, — коротко бросил он, раскручивая ватный диск. Юнги медленно стянул ткань через голову — и Чимин стиснул зубы. Под рёбрами — огромный синяк, лиловый, с зеленоватыми краями. На плече — след от удара чем-то тяжёлым. — Боже, — выдохнул Чимин. Пальцы дрогнули. — Если я узнаю, кто… — Помолчи, — тихо попросил Юнги. Поймал его руку и на мгновение прижал к своей груди — давая почувствовать сердце. Сбивчивое, но живое. — Я здесь, — повторил Чимин уже механически, как молитву. Он начал обрабатывать лицо. Поза была неудобной — Чимин стоял, наклоняясь над Юнги, и ни одна мышца не лежала правильно. Но он не сместился ни на миллиметр. Потому что любой резкий поворот — и ватка коснётся открытой раны. Потому что Юнги смотрел на него снизу вверх, и в этих глазах, обычно пустых для всего мира, сейчас плескалось что-то такое, от чего у Чимина перехватывало дыхание. — Блять, — прошептал Юнги, когда вата прошлась над рассечённой бровью. — Будешь терпеть, — отрезал Чимин, но рука стала ещё мягче. Он накладывал пластырь, проводил пальцами по скуле — там, где завтра точно будет огромный синяк. Задерживал дыхание каждый раз, когда их лица оказывались слишком близко. — Коть, — позвал он. — Мм? — Почему ты пришёл именно ко мне? Юнги помолчал. Потом медленно, словно через боль, притянул Чимина за воротник футболки к себе. — Потому что кроме тебя, — сказал он в губы, — у меня никого нет. И это было страшнее любого синяка. Чимин не успел ответить. Потому что Юнги вдруг переместил ладони ему на бёдра — и одним плавным, почти текучим движением усадил его к себе на колени. Чимин ахнул. И тут же схватился за плечи Юнги, боясь навредить. — Ты с ума сошёл. У тебя же рёбра… — Плевать, — Юнги прижал его за талию, удерживая на месте. Теперь их лица были на одном уровне. Дыхание смешивалось. — Пожалуйста. Просто побудь так. Чимин чувствовал чужое тепло через тонкую ткань своих штанов — горячее, несмотря на все удары. Чувствовал, как пальцы Юнги блуждают по его спине, не прося, не требуя — просто запоминая. — Ты пахнешь так же, — пробормотал Юнги, ведя носом от чужого подбородка до ключицы. — Всегда одинаково. Мандарин и что-то сладкое. Я ненавижу этот запах. — Врёшь, — выдохнул Чимин. — Вру, — согласился Юнги и поцеловал ямку на шее. — Я им дышу, когда тебя нет рядом. Чимин сжал пальцы на чужих плечах — слишком сильно, но Юнги не возражал. Наоборот, выгнулся навстречу, словно каждое прикосновение было спасением. — Мы же враги на людях, — прошептал Чимин дрожащим голосом. — Как это работает, если я сейчас готов разреветься от одного твоего вида? — А вот так и работает, — Юнги поднял голову и посмотрел прямо в глаза. Чёрные, бездонные. В них не было боли. Только абсолютная, пугающая нежность. — Только мы знаем правду. И пусть никто больше. Он провёл большим пальцем по чужой нижней губе. — Чимин-а. — Мм? — Останься сегодня. Просто лежи рядом. Чимин улыбнулся — ту самую улыбку, которую никогда не показывал в школе. Тёплую, детскую, с ямочками на щеках. — Я не уйду, — сказал он. Потом легко поцеловал кончик чужого носа. — Даже если прогонишь. — Я не прогоню, твоя же квартира, балбес, — тихо ответил Юнги и уронил голову ему на грудь. Слушая, как бьётся сердце — не его, а Чимина. Громко, ровно, обещая, что всё будет хорошо. – Да, – тихо прошептал Чимин, что ему на секунду показалось, что Юнги его не услышал. Юнги провел холодным носом по его щеке. – Коть, – прошептал он ему в кожу. Чимин не ответил, прижимая его за затылок ближе к себе, не желая, чтобы тот был далеко от него. За окном зажигались фонари. В их маленьком убежище было тихо. И в этой тишине умирали все «враги», все маски, все слова, которые они бросали друг другу при свидетелях. Остались только двое — побитый мальчик с чужой кровью на кулаках, и мальчик, который держал его так, будто боялся разбить. — Юнни, — позвал Чимин через пару минут. — Ммм? — Ты сможешь рассказать мне завтра? Юнги помедлил. Потом кивнул — один раз, решительно. — Только завтра. А сегодня — не отпускай. Чимин обнял крепче. Вдохнул запах его волос — дым, мята и что-то горькое. Подумал: «В школе мы убиваем друг друга взглядами. А дома я молюсь, чтобы он дышал». И они замерли — сплетённые в слабом свете, ненавидящие мир и любящие друг друга с такой силой, что никакие синяки не могли этому помешать. Они просидели так на диване почти час — обнявшись, почти сросшись. Юнги почти уснул на груди у Чимина, пальцы его расслабились, дыхание стало глубже. Но Чимин знал эту обманчивую тишину. Знакомая дрожь в чужом теле — от боли, от холода, от слабости. Диван был узким и продавленным. Юнги то и дело вздрагивал во сне, и каждый раз Чимин чувствовал, как напрягаются его мышцы. — Нам нужно в кровать, — тихо сказал Чимин, поглаживая чужой затылок. — Ты не выспишься здесь. Юнги не ответил. Только крепче вцепился в его футболку. Чимин осторожно выпутался — почувствовал, как чужие пальцы сначала сопротивляются, а потом безвольно падают. Встал, потянул Юнги за руку. — Вставай, коть. Я помогу. Юнги поднялся медленно, держась за его плечо. Пошатнулся. Чимин мгновенно подхватил его под локоть и закинул чужую руку себе на шею. Так они и пошли — синхронно, будто всю жизнь только этим и занимались. Комната Чимина была маленькой: узкая кровать у стены, синий плед, несколько подушек, на столе — забытая кружка с чаем. Юнги ввалился первым, упал на край кровати, сжимая в пальцах край одеяла. Чимин замешкался в дверях. — Ложись, — хрипло сказал Юнги, не глядя. — Я на диване посплю, — соврал Чимин, хотя диван был ещё хуже кровати, а спина уже ныла от неудобной позы. — Чего? — Боюсь тебя задеть. У тебя рёбра… если я повернусь во сне, если лягу на руку… Юнги медленно поднял голову. В полумраке его глаза казались двумя углями — чёрными, горячими, злыми. — Пак Чимин. — Что? — Иди сюда. Живо. Голос — не просящий. Требующий. Тот самый, которым он осаживал всех в школе. Но сейчас в нём было что-то ещё — дрожь, которая резала Чимина больнее любого удара. — Я могу сделать тебе больно, — стоял на своём Чимин, заламывая пальцы. — Ты делаешь мне больно, когда стоишь там, — отрезал Юнги. И тогда Чимин сдался. Он подошёл, опустился на постель, чтобы снять с Юнги джинсы — аккуратно, не дёргая. Потом стянул с него носки. Укрыл пледом. Провёл рукой по волосам — мягко, почти по-матерински. — Коть, — позвал он. — Мм? — Если я сделаю тебе больно, ты скажешь? — Нет. — Юнги. — Не скажу, — повторил он и вдруг поймал чужую руку. Сжал запястье — не больно, но твёрдо. — Потому что любая твоя боль лучше, чем твоё отсутствие рядом. Ложись. Чимин вздохнул. Скинул джинсы, остался в одной футболке и боксерах. Забрался на кровать с другой стороны — так, чтобы между ними оставалось сантиметров пятнадцать. Лёг на самый край, почти свесившись, и вытянул руку, чтобы коснуться чужих пальцев. — Идиот, — выдохнул Юнги. И сам придвинулся. Одним движением — резким, злым — он перехватил Чимина за талию и притянул к себе. Чимин вскрикнул, уткнувшись лицом в чужую грудь, и замер, боясь дышать. — Юнги, ради бога, твое тело… — Заткнись, — шепнул Юнги, прижимая его крепче. Одна рука — на пояснице, вторая — на затылке. Пальцы запутались в волосах. Грубая нежность — без просьб, без нежностей. Просто: ты мой, и точка. — Если ты сейчас встанешь, я выйду на балкон и буду там спать. Голый. На морозе. — Ты псих, — прошептал Чимин в его ключицу. — Твой псих, — возразил Юнги и поцеловал его в макушку, затем повернул голову и чмокнул в щеку. Чимин всхлипнул — коротко, один раз, и затих. Он лежал, чувствуя под щекой чужое сердце — ровное, сильное. Боялся даже шевельнуться. Но Юнги будто не замечал боли. Или делал вид. Пальцы его гладили спину Чимина — от лопаток до поясницы, снова вверх, медленно, успокаивая. — Я же просил, — прошептал Юнги в тишину. — Просто лежи. — Лежу, — отозвался Чимин, зарываясь носом в изгиб чужой шеи. — Не уйдёшь? — Никуда. — Обещаешь? Чимин приподнялся на локте и в полумраке посмотрел в глаза Юнги. Тёмные круги под глазами, разбитая губа, пластырь на брови — и бездна доверия, которую никто в школе никогда не увидел бы. — Обещаю, коть, — сказал Чимин. И поцеловал его в уголок губ — туда, где нет раны. Потом опустил голову обратно на грудь. Вытянул ногу, кладя на его тело, переплёл их пальцы под одеялом. — Спокойной ночи, Мин Юнги. — Спокойной ночи, балбес. – Сам такой, – прошептал Чимин, уже засыпая. – Молчи и спи, – резко отрезал Юнги. И они уснули — сплетённые так, словно их тела были созданы друг для друга. * * * Утро. Первое, что почувствовал Чимин, когда проснулся, — тепло. Много тепла. Где-то под боком, на груди, у лица. Он открыл глаза и понял, что лежит не на своей подушке. Он лежал на чужом плече — голом, горячем, с едва заметными следами от вчерашних ударов. Юнги спал на спине, одной рукой прижимая Чимина к себе, второй — закинутой за голову. Пластырь на брови сбился. Синяк на скуле стал фиолетовым с жёлтой каймой — так бывает, когда боль уходит, оставляя после себя цветы. Чимин замер, разглядывая его. Никто никогда не видел таким Мин Юнги. Во сне он был не острым, не колючим, не тем парнем, от которого все шарахаются в коридоре. Он был просто красивым. Длинные ресницы, приоткрытые губы, волосы разметались по подушке. Беззащитный. Чужой. Чимин осторожно потянулся к его лицу — поправить пластырь. Но едва коснулся, Юнги проснулся. Глаза распахнулись — мутные, непонимающие. Зрачки сузились, на долю секунды в них мелькнул страх, а потом они нашли Чимина, и страх исчез. — Ты ещё здесь, — сказал Юнги. Голос сел, хрипел. Но в нём было удивление. Словно он не верил. — А куда я денусь? — улыбнулся Чимин. Улыбка вышла сонной, тёплой, с ямочками на щеках. — Я же обещал. Разбудил? Юнги молча смотрел на него несколько секунд. Потом медленно поднёс свою руку к чужому лицу — провёл костяшками пальцев по щеке, по скуле, по губам. Так нежно, как только мог тот, кто умел лишь грубить. — Твои руки, — сказал Юнги. — Они пахнут мной. — А твои — мной, — ответил Чимин, переплетая их пальцы. Они лежали и смотрели, как за окном поднимается солнце. Серый утренний свет наполнял комнату, делая всё мягким — и следы побоев, и их спутанные волосы, и смятые простыни. — Мне не больно, — вдруг сказал Юнги в тишину. — Врёшь. — Немного. Но не так, как вчера. Ты меня вылечил. Чимин привстал, опираясь на локоть, и посмотрел на синяк под рёбрами — он стал светлее. Провёл пальцем по краю, и Юнги не вздрогнул. — У тебя талант, — усмехнулся он. — Лечить своим присутствием. — Просто ты мне доверяешь, — тихо сказал Чимин. Юнги не ответил. Вместо этого притянул его за шею и поцеловал — медленно, глубоко, совсем не так, как целуют враги. Так целуют тех, кому позволено всё. Даже после самой грязной драки. Даже со следами крови на губах. Чимин выдохнул в его рот. — Нам в школу, — прошептал он ему в губы, не разрывая поцелуя. — Не пойду. — Юнги… — Не пойду, — повторил тот твёрже. — Сегодня буду лежать здесь. С тобой. И никто не увидит, что мы не враги. Чимин засмеялся — тихо, в чужие губы. И уронил голову обратно на грудь. — Хорошо, — сказал он. — Один день. Только для нас. Юнги обнял его за плечи, прижал к себе так, словно боялся, что Чимин испарится. Но тот никуда не делся. Он лежал, чувствуя, как под щекой бьётся чужое сердце — ровно, уверенно. Живое. — Коть, — позвал Чимин. — Мм? — Никогда больше не приходи ко мне побитым, ладно? Юнги помолчал. Потом поцеловал его в макушку. — Постараюсь, — сказал он. И это было честнее любых клятв. Чимин хмыкнул, провёл пальцем по чужой ключице — там, где синяк переходил в здоровую кожу. — Знаешь, что смешно? — сказал он тихо, не поднимая головы. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Но выглядишь так, будто тебя переехал автобус. Кто тебя так, Юнги? Не ври. Юнги молчал. Его рука замерла на спине Чимина. Пальцы перестали гладить, застыли. — Не сейчас, — глухо сказал он. — А когда? — Чимин поднял голову и посмотрел прямо в глаза. Ни гнева, ни давления — только холодная, тяжёлая забота. Та самая, которая появлялась у Чимина, когда речь заходила о Юнги. — Когда ты снова ввалишься с пробитой головой? Или когда я сам узнаю от кого-то ещё? — Ты ни от кого не узнаешь, — Юнги отвернулся к стене. — Мин Юнги. — Пак Чимин. — Коть, — тихо, почти шёпотом. Это слово всегда работало как пароль. Юнги вздохнул — глубоко, с хрипом, и закрыл глаза. — Ты знаешь тех парней. Из старшей школы. Которые вечно торчат за спортзалом. Чимин напрягся. Он их знал. Все знали. Трое — старше на два года, коренастые, вечно ищущие, кого бы задеть. — Они подошли после уроков, когда я шёл к твоему дому, — продолжил Юнги, глядя в потолок. Голос был ровным, почти без эмоций. — За что? — в голосе Чимина прорезалась сталь. — За то, что послал их, когда они спросили, где ты живёшь. Чимин перестал дышать. — Они… спрашивали про меня? Юнги медленно повернул голову. Его глаза — чёрные, уставшие — смотрели прямо. Беззащитные. — Они искали тебя, Чимин. Сказали, что ты слишком мягкий, что с тебя можно поиметь деньги. Я сказал, что понятия не имею, где ты живёшь. Они не поверили. Начали толкать, потом ударили первого. Потом я ударил в ответ. Потом их стало трое, а я один. Дальше сам знаешь. Чимин сидел на кровати, сжимая край пледа так, что побелели костяшки. — Ты ввязался в драку из-за меня, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Не драму, — хмыкнул Юнги, прикрывая глаза. — Я просто не сказал им, где ты живёшь. — Это одно и то же. Юнги пожал плечом — и поморщился. — Какая разница. Главное, что ты в порядке. Чимин не ответил. Он смотрел на Юнги — на разбитое лицо, на синяки, на пластырь, который почти отклеился, — и внутри него что-то глухо закипало. Не гнев. Что-то хуже. Стыд. — Я должен был быть там, — прошептал он. — Ты был дома, — отрезал Юнги. — Где и должен. — Я должен был быть рядом с тобой. Юнги открыл глаза, приподнялся на локте — и сразу зашипел от боли, но не отступил. Он навис над Чимином, схватил его за подбородок — жёстко, чуть грубо. — Слушай меня, — сказал он чеканно. — Ты не виноват. Это я полез. Я. И я за тебя буду лезть всегда, понял? Всегда. Даже если каждый раз буду возвращаться в таком виде. И если ты сейчас начнёшь себя винить, я встану и уйду. — Ты не уйдёшь, — тихо сказал Чимин. — У тебя ноги дрожат. Юнги зло усмехнулся. — Точно. Но я попытаюсь. Они смотрели друг на друга. Чимин — полный вины и благодарности. Юнги — уставший, упрямый, весь в синяках, но при этом невероятно живой. — Я найду их, — вдруг сказал Чимин. — Нет. — Просто, без вариантов. — Они сделали тебе больно. — И я сделал им больно. Одному разбил нос. Второму — скулу. Третий убежал, когда понял, что я не сдаюсь. Чимин моргнул. Представил эту картину: Юнги, весь в крови, стоит против троих и не падает. — Ты бешеный, — прошептал он. — Знаю, — Юнги снова упал на подушку. Выдохнул. — Поэтому меня и боятся в школе. И поэтому ты должен быть осторожен. Если кто-то узнает, что я из-за тебя лезу в драки… — Кто узнает? — перебил Чимин. — Мы же враги, помнишь? Все думают, что мы друг друга ненавидим. — Именно, — закрыл глаза Юнги. — И так будет дальше. Чимин помолчал. Потом медленно лёг обратно — на плечо Юнги, осторожно, боясь надавить на синяки. Прижался щекой к груди. — Юнги. — Мм. — Ты самый идиотский гений маскировки, которого я знаю. — Спасибо. — Это не комплимент. Юнги слабо усмехнулся. Потом его рука поднялась и легла Чимину на затылок — тяжело, собственнически. — Знаю, — сказал он. — Но ты всё равно меня любишь. Чимин закатил глаза, но улыбнулся в чужую кожу. — Не говори таких слов. Мы же враги. — Да, — шепнул Юнги ему в макушку. — Самые нежные враги на свете. Они снова замолчали. В комнате стало совсем светло — утро перевалило за девять. Где-то за стеной включили телевизор, кто-то звал собаку. Обычный день за обычными окнами. Но в этой маленькой комнате, на узкой кровати, в сплетении чужих рук и чужих дыханий, время текло иначе. Он потянулся и поцеловал Юнги. Коротко, в уголок губ — туда, где не было ссадины. Потом лёг обратно и закрыл глаза. — Коть. — Мм. — А ты… правда их отлупил? В голосе Чимина слышалось что-то вроде гордости. Юнги улыбнулся — впервые за утро. Больно, криво, но тепло. — Правда, — сказал он. — И если бы ты видел их носы… Сам бы гордился. Чимин фыркнул и уткнулся носом в чужую шею. — Ты идиот. — Твой. — И это тоже. Солнце поднялось выше и накрыло их золотым светом. Два тела на узкой кровати — одно в синяках, второе в попытках их вылечить. Не враги. Никогда ими не были. Просто два мальчика, которые научились любить так, чтобы никто не догадался.