Люблю тебя, солнышко

Все закрутилось слишком быстро Все закрутилось слишком быстро. Внезапно. У этого не было четкого начала. Саша сам не понял, когда начал засматриваться на Илью. На его пушистые кудрявые волосы, которые хотелось перебирать бесконечно, пока время не перестанет существовать. На веснушки на носу, рассыпанные по бледной коже, словно кто-то небесный пролил над ним горсть тепла. На светлые глаза, которые изучали мир с такой добротой, что у Саши перехватывало дыхание. Илья чуть ли не светился. Прям как солнце.

***

Александр давно заметил за собой странную закономерность: в моменты, когда все внутри сжимается в тугой комок отчаяния, когда кажется, что жизнь катится по пизде со скоростью света, стоит Илье войти в комнату — и все проблемы исчезают. Не решаются. Не становятся меньше. Просто перестают иметь значение, потому что есть он. Его смех. Его тепло. Каждый раз, когда это солнышко появлялось в поле зрения, Саша не мог отвести взгляд. Смотрел завороженно, как будто в мире больше ничего не существует. Как будто весь этот серый, промозглый мир может сгореть дотла, и ему будет все равно, пока Илья рядом. В каждом выпуске «Шести комнат» Саша пытался привлечь его внимание. Кричал первым. Потому что если Илья не посмотрит — зачем тогда вообще существовать? — Кондиционер! — Шоколадку и американу! Это были их ритуалы. Их игра. Саша думал, что это взаимно. Ведь его зовут в каждый выпуск. Илья нарядил в костюм клоуна — особое внимание. В конце концов, Илья дал ему пистолет. Смеялся. Смотрел. И Саша думал, что все эти прикосновения, все это внимание, все эти шутки — они что-то значат. Что это не просто так. А как Илья смеется! Это же просто загляденье. Его золотистый смех разливается по комнате, заполняет собой все пространство, затекает в щели между ребер, оседает там теплым осадком. Саша ловит каждую ноту. Саша не может. Это невыносимо. Он хочет прижимать Илью к себе — так сильно, чтобы тот никогда не смог уйти. Хочет спрятать от всего мира, от всех этих людей, от камер, от интернета, от оценок и комментариев. Хочет заботиться о нем — готовить завтраки, поправлять одеяло ночью, гладить по голове, когда тот устал. Хочет видеть его каждый день. Целовать эти веснушки — каждую, по отдельности, медленно, с благоговением. Нежно перебирать волосы, пока Илья засыпает у него на плече. Саша готов на все. Он решает признаться.

***

— Это завоз? Слова падают в тишину, тяжелые, как камни. Илья смотрит на него, и Саша видит, как что-то меняется в этих светлых глазах. Что-то закрывается. Дверь, за которой было тепло, захлопывается у него перед носом. — Что? — То, что ты сказал. Это завоз? — Илья повторяет вопрос, и в голосе уже нет той мягкости. Только настороженность. Только холодок. — Нет, конечно. Это правда. Мои чувства. Саша говорит это и чувствует, как земля уходит из-под ног. Но он не может врать. Не может играть. Не может делать вид, что это просто шутка, когда внутри все горит. — Саш, я не знаю, что сказать... я не думал, что.. я не такой, как ты. Я не... Он не договаривает. Гей? Придурок? Сумасшедший? Саша дорисовывает сам. Каждое несказанное слово как пощечина. — Извини, — Илья отводит взгляд. Смотрит куда-то в пол, на свои руки, в любую точку, только не на Сашу. — Я не могу ответить тебе тем же. Давай останемся друзьями? Хорошими друзьями, какими были до этого. Хорошо? Внутри все рушится. Не просто падает — взрывается. Саша чувствует, как осколки впиваются в легкие, в горло, в глаза. Он хочет рвать и метать. Хочет кричать, что не может быть друзьями, что это неискренне, что он будет смотреть на Илью и умирать каждый день. Хочет схватить его за плечи, трясти, чтобы тот понял — это не блажь, не импульс, это любовь. Но он выдавливает из себя улыбку. Смеется. Звук получается чужим, будто не его. — Да, ничего страшного. Я думаю, это было импульсивное желание. Импульсивный поступок. Врет. Пиздит как дышит. Сколько времени прошло? Месяцы? Год? Александр уверен в себе. Уверен в своих чувствах. Но Илье он лишь улыбается. Даже, блять, смеется. Потому что для Ильи пусть все будет хорошо. Пусть хотя бы кому-то из них будет хорошо.

***

Илья стал избегать его. Не сразу — сначала были короткие сообщения, отговорки, «прости, занят». Потом исчезли приглашения в выпуски. Потом сообщения оставались без ответа на день, на два, на три. Илья перестал появляться там, где мог быть Саша. Будто Саша стал заразным. Будто признание было преступлением. «Илья, ты как?» «Прикинь, сегодня на стриме ебать онлайн был» «Ты не отвечаешь уже два дня, ты в порядке? Я переживаю» Саша смотрит на свои сообщения. Одна галочка. Не прочитаны. Может, Илья просто не хочет открывать чат? Может, он добавил в архив? Отключил уведомления? Илья не хочет его видеть. Не хочет слышать. Не хочет вообще знать о его существовании. Сначала Саша еще пытался. Ловил моменты, писал, просился в выпуски. Находил сто причин, чтобы быть рядом. Но когда до него начало доходить, по-настоящему, глубоко, до костей, что Илья не жаждет того же в ответ, что он просто избавляется от него как от ненужной вещи, Саша сдался. Он перестал писать. Перестал проситься в выпуски, потому что Илья все равно найдет причину не звать. Десять причин. Сто. Саша сдался. В мире стало еще меньше красок. Они и так были неяркими — серый асфальт, серое небо, серая квартира. Но теперь исчезли последние отблески. Единственное солнце, которое освещало его жизнь, просто... отвернулось.

***

Телефон вибрирует снова и снова. «Ты блять вообще с башкой не дружишь?» «Сука, ты хоть знаешь, как плохо Илье было из-за тебя?» «Вонючий пидор» Саша читает сообщения в строке уведомлений. Не открывает. Просто смотрит на буквы, которые складываются в слова, которые бьют наотмашь. От Кокошки. Отлично. Просто заебись. Илья рассказал. Илья рассказал Кокошке. Может быть, жаловался на этого ебучего Сашу, который посмел к нему пристать. А Кокошка, верный рыцарь, решил заступиться. Решил напомнить Саше его место. Илья рассказал Кокошке. А Кокошка сейчас расскажет кому-нибудь еще. А потом тот расскажет другому. И скоро все будут знать. Скоро везде, куда ни плюнь, будут шептаться: «Слышал, этот Саша — педик? Представляешь, к Илье лез. Отбитый». А может, уже рассказал. Иначе как объяснить, что друзья не шибко хотят видеться? Что на стримах зовут кого угодно, только не его? Что комменты под постами становятся все холоднее, все злее? А были ли у него вообще друзья? Или все это время он был просто удобным приложением к Илье? Пришел — ушел — не жалко. Становится дико жалко себя. До тошноты. До дрожи в руках. Саша сидит в полной темноте, сжимая телефон в онемевших пальцах. Сегодняшний стрим отменяется. Он не отвечает на сообщения. Он их просто смахивает. Влево. В небытие. Илье на него насрать. Илье на него похуй. Он даже не остановил Кокошку. Не написал: «Эй, не надо, не трогай его». Просто молчал. Молчал и позволял. Телефон вибрирует снова. Саша смотрит в потолок темной комнаты. Обои серые. Шторы серые. Даже руки кажутся серыми в этом свете, если это вообще можно назвать светом. «Извини, что не отвечал, по горло работы» Саша не верит своим глазам. Илья ответил. Прошло пять дней. Пять дней тишины, пять дней молчаливого «пошел ты». А теперь — это. Жалкое, пустое «извини». Он уже хочет зайти в чат. Написать кучу сообщений. Все сразу. Спросить, как дела, что случилось, почему ты не отвечал, я так волновался, я думал, ты меня ненавидишь, я... Останавливает себя. Нет. Так будет лучше. Лучше не писать. Не отвечать. Лучше ничего не предпринимать, потому что каждое его действие, каждое слово лишнее. Его и так уже ненавидят. А Илья... Илья отвечает из жалости. Только из жалости. Из чувства вины, что выставил Сашу каким-то монстром перед их общими друзьями. Александр достает крепкий коньяк. Не слышит, как звенит посуда. Хлещет из горла. Горько. Тепло разливается по пищеводу, но согревает только физически. Внутри — лед. В прикуску с сигаретами. Дым лезет в глаза, но Саша не моргает. Пусть. Все равно все вокруг, блять, серое. Илья ему отказал. Друзья выбрали рекламу казино на стримах, а не его. В выпуски больше не зовут. В интернете все чаще попадаются комментарии: «Как же Саша заебал тянуть одеяло на себя». Ночь проходит отвратительно. Саша засыпает на кровати, прямо в одежде, с пустой бутылкой в руках. Снится что-то черное. Он просыпается в три утра от того, что не может дышать. Сидит, смотрит в темноту и думает: а что, если просто все прекратить? Что, если просто лечь и не вставать? Он встает. Идет на кухню. Пьет воду. Возвращается в кровать. Утро не наступает — просто светлеет.

***

Он снова видит Илью. Это происходит внезапно, как все, что связано с этим человеком. Дима Масленников позвал их в большую настольную игру, не подозревая о разногласиях в команде. Или подозревая — какая разница. Илья пришел, и Саша смотрит на него и не может насмотреться. Рыжеватые, чуть отросшие волосы падают на лоб. Красивый носик. Милые глазки — они уже не светятся добром, когда смотрят на Сашу, но все равно прекрасны. Потому что все, что связано с Ильей, прекрасно. Даже когда больно. Приходится вести себя как обычно. Делать вид, что всё хорошо. Когда он не делал вид, что всё хорошо? Саша надеется нормально поиграть, хоть немного отвлечься. Но хуй там плавал. Пропуск хода. Пропуск хода от Сатира. Отмена хода от Новки. Они не сговаривались. Наверное. Саша сидит и чувствует, как пол уходит из-под ног. Каждый пропущенный ход — как удар. Как напоминание: тебе здесь не рады. Ты лишний. Ты — ошибка, которую решили отредактировать, вырезать, удалить. Илья выходит из комнаты в плохом состоянии. Съел слишком много острого. Саша замечает это первым. Единственный, кто замечает. Потому что все остальные заняты игрой, собой, камерами. А Саша видит, как опустились плечи, как потух взгляд. Он переживает. Он единственный, кто переживает. Потому что он все еще любит его. Это не проходит. Это не уходит. Это сидит под ребрами, грызет изнутри, напоминает о себе каждую гребаную секунду. Ощущение, что весь мир против Саши. Не просто безразличен — именно против. Он не вошел ни в одну комнату с испытанием. Не прошел нормально и пары клеток. Словно все относились к нему пассивно-агрессивно — исподтишка, по-тихому, но ощутимо. Благо, только под конец Новки сжалился над беднягой. Один Новки. Человек, который вообще не должен был ничего делать — но сделал. Просто потому, что заметил. Потому что сжалился. Под конец Саша старается побыстрее уйти. Собрать вещи. Свалить. Скрыться с общих глаз. Чем больше он рядом с Ильей, тем ему хуже — это аксиома, доказанная на собственной шкуре. Но Новки внезапно предлагает пойти куда-нибудь поесть вместе. Видимо, видит напряжение между ребятами. Наверное, он не в курсе. Наверное, он просто добрый. Саша пытается отнекаться, отказаться — придумывает отговорки, сотни причин, лишь бы не сидеть за одним столом с Ильей. Но Илья проявляет инициативу. Илья уводит его поговорить. Они остаются вдвоем. В коридоре. Пустота вокруг. Тишина. — Ты обижаешься? На игру? — спрашивает Илья, и в голосе нет тепла. Нет той мягкости, от которой у Саши подкашивались колени. Только недоверие. Даже пассивная агрессия. Словно Саша — капризный ребенок, который устраивает сцену. — Ничего я не обижаюсь. Я просто не хочу. Почему Илья так реагирует? Где его добрый тон? Почему он не светится как солнышко, когда Саша рядом? Больше не светится. И никогда уже не будет. Саша понимает это окончательно, бесповоротно. Тот Илья, которого он любил — тот, что смеялся золотистым смехом, что светился изнутри, что смотрел на него с теплом — тот Илья умер для Саши. Тот Илья может быть с другими, но не с ним. Или его никогда не было. Может быть, Саша просто придумал его. Дорисовал красками там, где была только серая реальность. — Не еби мозги. Пойдем. Холодно. Грубо. Словно они больше не друзья и вовсе. Словно они никогда и не были друзьями. Словно все то, что было — смех, прикосновения, шутки — все это не имело значения. Никогда не имело. Горло сдавливает спазм. Он не плачет. Не умеет уже. Все слезы кончились где-то между второй и третьей бутылкой коньяка месяц назад. Они стоят в полутемном коридоре. Где-то за стеной шумят остальные — смеются, обсуждают игру, может быть, уже забыли, что Саша и Илья вышли. Илья скрестил руки на груди — поза закрытая, чужая. Саша помнит, как эти же руки тянулись к нему в кадре, как Илья хлопал его по плечу, как смеялся, запрокидывая голову. Сейчас Илья не смеется. — Слушай, — Илья говорит тихо, но в голосе сталь. — Ты чего устроил? Опять клоуна включаешь? — Я ничего не устроил. Я просто играл. — Ты просто играл? — Илья усмехается, и смех этот — не золотистый, а колючий, как битое стекло. — Ты весь мотор делал вид, что тебя обижают. Вздыхал. Смотрел на всех щенячьими глазами. Ты думаешь, никто не замечает? Саша молчит. Внутри все сжимается. Он не делал вид. Ему действительно было больно. Он наоборот пытался скрыть это. Но если сказать это, Илья только разозлится больше. — Я не… — Заткнись, — Илья перебивает, и слово бьет наотмашь. — Хватит уже. Серьезно. Ты меня заебал. Саша чувствует, как земля уходит из-под ног. Заебал. Он — заебал Илью. Тот, ради кого он был готов на все — теперь говорит, что он заебал. — Илья, я просто хотел… — Я знаю, что ты хотел, — Илья делает шаг вперед, и Саша инстинктивно отступает к стене. — Ты хотел, чтобы я тебя пожалел. Чтобы я подошел, обнял, сказал, что все хорошо. Так? — Нет, я не… — Ты все время этого хочешь. Каждый божий день. Ты как собачонка, которая бегает за мной и ждет, пока я брошу кость. Это жалко, Саша. Понимаешь? Жалко. Слова впиваются под кожу. Саша не может дышать. Он смотрит на Илью и не узнает его. Где тот светлый мальчик с веснушками? Где светлые глаза, которые излучали добро? — Ты мне надоел, — Илья говорит это спокойно. Без крика. Без эмоций. Просто констатирует факт, как будто говорит о погоде. — Твоя вечная драма. Твои обиды. Твое нытье. Мы все от тебя устали. Я не зову тебя в выпуски, потому что с тобой невозможно работать. Ты ноешь, если что-то не по-твоему. Тянешь одеяло на себя. Думаешь, все должны вокруг тебя прыгать. «Мы все от тебя устали» — все? — Это не правда, — Саша еле выдавливает слова. Голос садится. — Я никогда… — Не правда? — Илья снова усмехается. — А признание твое — это что? Ты думал, если скажешь, что любишь меня, я упаду в твои объятия? Что побегу за тобой? Ты думал, это работает? Это манипуляция, Саша. Ты хотел меня привязать. Заставить меня чувствовать себя виноватым. — Нет! — вырывается у Саши. Громче, чем он хотел. — Я просто сказал правду! Я думал, между нами что-то есть! Все эти прикосновения, все эти шутки, ты меня в каждом выпуске трогал, смеялся надо мной, но ты… — Что я? — Илья наклоняет голову. Глаза холодные, как зимнее небо. — Я с тобой дружил. По-настоящему. А ты все испортил. Ты превратил это в какую-то похоть. Я не могу теперь на тебя смотреть, потому что знаю — ты думаешь обо мне. Все время думаешь. Ты смотришь на меня и представляешь, как лезешь ко мне под одежду. Это отвратительно. Все рушится. Не просто сердце — все внутри. Саша чувствует, что сейчас его стошнит. Отвратительно. Он — отвратителен. За то, что любил. За то, что чувствовал. За то, что надеялся. — Я не… я никогда не хотел… — он не может договорить. Язык не слушается. — Неважно, — Илья вздыхает, смотрит куда-то в сторону. В стену. В пол. Куда угодно, только не на Сашу. — Слушай. Давай просто перестанем общаться. Хорошо? Ты делаешь вид, что меня не существует. Я делаю вид, что тебя не существует. Работаем порознь. Не пересекаемся. — Ты серьезно? — Саша слышит свой голос — чужой, надломленный. — Ты хочешь меня вырезать из жизни? — Я хочу покоя, — Илья наконец смотрит на него. И в этом взгляде нет ничего. Пустота. Безразличие. — Ты не приносишь в мою жизнь ничего хорошего, Саша. Только нервы. Только чувство вины за то, что я не могу тебе дать того, чего ты хочешь. Я не хочу больше это тащить. — Но я же не просил… — Ты не просил словами. Ты просил всем своим видом. Всем своим существованием. Каждый раз, когда ты на меня смотрел, я чувствовал это. Твою безнадегу. Твою тоску. Твою любовь. — Илья произносит последнее слово как ругательство. — Это душит, Саша. Я не могу дышать рядом с тобой. Понимаешь? Саша понимает. Он понимает все. Что он — удушающий. Что его любовь — не подарок, а груз. Что он не спасает Илью, а топит его. Что лучшее, что он может сделать — это исчезнуть. Илья ждет ответа. Стоит, скрестив руки, отстраненный, чужой. — Хорошо, — тихо говорит Саша. — Я понял. — Правда понял? — Илья не верит. Или проверяет. — Да. Понял. Саша разворачивается. Идет по коридору. Мимо комнаты, где смеются остальные. Мимо открытой двери, откуда доносится голос Димы: «А где Саша?» — «Он все таки не захотел». Его никто не ищет. Никто не выглядывает в коридор. Он доходит до выхода. Надевает куртку. Выходит на улицу. Холодно. Темно. Серый асфальт. Серое небо. Фонари горят тускло, как будто тоже устали. Саша идет к метро. Не оборачивается. Никто не заметил, как он ушел. Никто не позвонит. Никто не напишет. Потому что Илья прав — он никому не нужен. Не как друг. Не как соратник. Не как человек. Саша сворачивает за угол и останавливается. Прислоняется лбом к холодной стене. Глаза сухие. Внутри — пустота. Такая огромная, что можно заблудиться. Он вспоминает Илью. Смеющегося. Светящегося. С веснушками на носу. С золотистым смехом. Кажется, что это было в другой жизни. В жизни, где Саша еще мог дышать. Какая похоть? Саша даже никогда не думал о таком, все, чего он хотел — обнимать Илью, нежно его целовать, ухаживать, но точно не похоть. Илья сам себе это придумал? Его кто-то убедил в этом? Теперь он просто идет. В никуда. В серую тьму. В мир, где его не существует. Потому что единственный человек, для которого он существовал, сказал ему уйти. И Саша уходит.

***

— Кто-нибудь знает, где Саша? Первый этот вопрос задает Кореш. Они всей компанией решили завалиться на квартиру к Илье — внезапная тусовка, спонтанная, как всё в их жизни. Кто-то принес пиво. Кто-то заказал пиццу. Горилла уже включил какой-то рэп на колонке, и басы гудят в стенах, но Корешу вдруг становится не по себе. Он смотрит в телефон. Чат с Сашей. Последнее сообщение — его, от восьми дней назад: «Йоу, завтра зарубимся во что-нибудь?» Нет ответа. Серая галочка. Не прочитано. Восемь дней — галочки не изменились. В ответ на его вопрос — тишина. Горилла пожимает плечами, даже не отрываясь от телефона: — Не знаю, я с ним давно не переписывался. — Давно — это сколько? — спрашивает Кореш. Голос звучит напряженно, но никто не замечает. — Ну, не знаю... неделю, может. А че? Кокошка сидит на диване, помешивает напиток в стакане. Взгляд скользкий, нервный. Он переводит глаза на Илью, но Илья молчит. Илья молчит. Он не знает. — Да он сто проц сидит щас стримит, — Парадеевич достает телефон, открывает Твич. Роняет фразу небрежно, на автомате, уверенный, что увидит знакомую аватарку и подпись «В эфире». Листает. Подписки. Последние стримы. Лицо Парадеевича медленно меняется. Брови съезжаются к переносице. Губы сжимаются. — Месяц назад был последний стрим, — говорит он тихо. — Даже чуть больше. В комнате становится тихо. Тишина накрывает всех, плотная, вязкая, как тяжелое одеяло. Даже музыка из колонки вдруг кажется чужой, неуместной. Горилла щелкает по кнопке, и басы смолкают. Кокошка переводит взгляд на Илью. В этом взгляде — надежда. Отчаянная, детская надежда, что Илья что-то знает. Что Илья, черт возьми, хоть что-то знает. Что он, в конце концов, был тем, кто ближе всех к Саше, даже после всего. Но Илья молчит. Илья сидит. Его лицо ничего не выражает. Только глаза — слишком быстрые, слишком нервные — выдают, что он услышал каждое слово. Неловкое молчание затягивается. Ребята трут затылки, смотрят в пол, в потолок, в свои телефоны. Кто-то открывает Телеграм канал Саши. Последний пост — двенадцать дней назад. Двенадцать дней тишины. Двенадцать дней без постов. Без сторис в Инст. Без единой буквы от человека, который раньше писал каждый день — по делу и без, смешные картинки кидал, голосовые по три минуты, кругляшки глупые. Какая-то нездоровая херня. — Вы реально хотите сказать, — Парадеевич медленно обводит взглядом комнату, — что с ним никто не общался неделю? В голосе усталость. И осуждение — легкое, но ощутимое. Осуждение, которое он адресует всем — и себе в том числе. Кореш молча перебирает пальцами телефон. Парадеевич смотрит на Илью. Илья не поднимает глаз. — Ладно, — Парадеевич встает с дивана. Решение принимает мгновенно, будто только и ждал повода. — Вы пока тусите. Мы с Илюхой сгоняем к нему. Наверное, просто заигрался. Он смотрит на Илью. — Погнали? Илья поднимает голову. Кивает. Нервно. Слишком быстро. Никто не говорит «оставайтесь». Никто не предлагает поехать всем вместе. Никто не спрашивает, зачем вообще Парадеевичу и Илье куда-то ехать, если Саша просто заигрался и вырубился где-нибудь за компом. Просто… никто не хочет в этом участвовать. Это не их история. Не их драма. Пусть те, кто ближе, и разбираются. Парадеевич накидывает куртку. Илья встает. Его пальцы дрожат, когда он застегивает молнию. Они выходят в подъезд. Дверь за ними закрывается. В машине Илья перебирает замок куртки. Просто щелкает металлическими зубцами туда-сюда, туда-сюда. В салоне тихо — Парадеевич не включает радио, не говорит ни слова. Только смотрит на дорогу, сжимая руль чуть сильнее, чем обычно. Пробки. Ебучие пробки. Илья никогда раньше не замечал, как долго тянется время, когда машина почти не движется. Каждая секунда тянется неимоверно долго. Медленно, тяжело, невыносимо. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Илья сжимает телефон. Разблокирует. Открывает чат с Сашей. Последнее сообщение от Саши — от двух недель назад. Илья отвечал ему редко. Коротко. Сухо. Слишком занят. Слишком устал. Слишком… больно. Теперь Илья пишет: «Йоу, ты как?» Пальцы дрожат. Он отправляет сообщение и смотрит на экран, как завороженный. Серая галочка. Одна. Означает «отправлено». Он ждет вторую. Три секунды. Пять. Десять. Нет. Илья прекрасно понимает, что ему никто не ответит так быстро. Но в груди еще теплится что-то — детская, глупая надежда. А вдруг? А вдруг Саша просто спит? А вдруг он забыл телефон на зарядке в другой комнате? Или не видит уведомления. — Позвони ему, — тихо говорит Парадеевич, не отрывая глаз от дороги. Илья жмет на вызов. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. «В настоящий момент абонент недоступен. Попробуйте пере-» Илья сбрасывает, не дослушав. Звонит снова. Гудки. «В настоящий момент аб—» Снова. Гудок. Гудок. «В настоя-» Еще. «В на-» Еще. Руки трясутся так сильно, что Илья едва попадает по экрану. Он звонит снова и снова — раз за разом, пока механический голос не начинает казаться издевательством. — С ним же все хорошо? — Илья слышит свой голос. Чужой. Высокий. Испуганный. Парадеевич молчит несколько секунд. Потом выдыхает: — Спит, наверное. Он не верит в это сам. Илья слышит ложь в каждом слоге. Дорога не кончается.

***

Свет в окнах не горит. Машина паркуется у серой панельной многоэтажки. Ночная улица пуста — ни прохожих, ни машин, только редкие фонари разливают тусклый желтый свет по мокрому асфальту. Илья смотрит на окна Саши. Девятый этаж. Темнота. — Может, он просто внезапно уехал куда-нибудь? — бормочет Илья. — Никому не сказал? — Да нормально всё с ним, — отвечает Парадеевич, но голос дрожит. — Щас увидишь. Они выходят из машины. Воздух холодный, сырой, пахнет приближающимся дождем. Подъезд открыт — кто-то вышел, хлопнул дверью, и она не успела захлопнуться до конца. Парадеевич толкает ее плечом, пропускает Илью вперед. Внутри пахнет сыростью. Лампочка на первом этаже мигает, ровно-ровно-ровно, с интервалом в секунду, превращая серые стены в черно-белые кадры старого кино. Лифт приезжает не сразу. Илья жмет на кнопку снова и снова, и когда двери наконец открываются, заходит внутрь. Парадеевич за ним. Девятый этаж. Он жмет на кнопку звонка. Тишина. Жмет еще раз. Держит. Внутри квартиры — ничего. Ни звука шагов, ни шороха, ни кашля. Только гулкое молчание, которое ощущается физически как давление на барабанные перепонки. Илья не убирает палец. Звонок трезвонит в пустоту, и этот звук кажется ему самым страшным в жизни. Потому что если бы Саша был внутри — он бы открыл. Саша всегда открывал. Даже когда не ждал гостей. Даже когда был пьян или болен. Он вставал с дивана, шлепал босыми ногами к двери, открывал и улыбался. Всегда улыбался. Даже если улыбка была вымученной. Сейчас никто не идет. — Дай я попробую, — Парадеевич отстраняет его плечом. Илья отступает на шаг, прижимается спиной к холодной стене. Парадеевич достает из кармана какую-то шпильку. Пальцы у него дрожат — Илья замечает это. Парадеевич никогда не дрожит. Он всегда спокоен, всегда уверен, всегда знает, что делать. Но сейчас его руки ходят ходуном, пока он возится в замочной скважине. Щелчок. Дверь открывается. Внутри — чернота. И запах. Запах сигаретного дыма не просто «чувствуется», а стоит стеной, въелся в стены, в шторы, в кожу. Тяжелый, липкий. И под ним что-то еще. Сладковатое. То, что не должно пахнуть в квартире человека. Парадеевич включает свет в прихожей. Грязно. Обувь разбросана — кеды валяются на боку. На вешалке — куртка Саши, которую он носил на последней съемке. Илья узнает ее. Помнит, как Саша стоял в ней в коридоре перед выходом, поправлял воротник и улыбался своей мягкой, растерянной улыбкой, хотя глаза выдавали его состояние. — Саша? — голос Ильи — еле слышный шепот, разбитый, надломленный. — Саша, ты здесь? Тишина. Парадеевич идет вперед. Илья за ним, ноги не слушаются, пол плывет под подошвами. В зале руины. Бутылки. Несколько. Много. Пивные, из-под коньяка, из-под дешевого виски. Пустые. Разбросанные по столу, по полу, на подоконнике. Окурки в пепельницах, окурки на тарелках, окурки в кружках. В воздухе висит дым — сизый, тяжелый, даже спустя неизвестно сколько времени. Илья смотрит на барный столик у стены. На нем — стопка бумаг. Рецепты от врача — выписанные, но не купленные. Счета за коммуналку — просроченные. И какая-то ручка. Простая, синяя, засохшая. Он не знает, почему его взгляд цепляется за эту ручку. Но внутри все сжимается. — Саша! — зовет Парадеевич громче. Голос срывается на хрип. — Саша, отзовись! Ничего. Они обходят всю квартиру. Ванная — пустая, пахнет сыростью. Кухня — раковина полна грязной посуды. Холодильник гудит ровно, монотонно, и этот звук кажется Илье насмешкой — механическое «всё нормально», когда ничего не нормально. Остается одна комната. Спальня. Дверь закрыта. Илья протягивает руку. Ладонь дрожит. Он хватается за металлическую ручку, холодную, скользкую, и толкает дверь. Внутри — темно. Илья щупает стену, находит выключатель. Свет. Спальня маленькая, тесная. Шкаф, кровать, стол. На столе — ноутбук, погасший. И стул. Посередине комнаты. На стуле — Саша. Спиной к ним. Голова опущена. Тело расслаблено, будто спит. Даже плечи не напряжены — просто сидит, отдыхает. Илья выдыхает. Так громко, так отчаянно, что звук разносится по всей комнате. Выдыхает — и чувствует, как камень весом в тонну сваливается с плеч. Как кровь снова начинает течь по жилам. Как сердце возвращается в грудную клетку. Сашка просто спит, господи. — Блять, Саша, — голос Ильи дрожит, ломается, переходит в полувсхлип-полусмех. — Дурак! Ты так напугал! Ты не отвечал нам, мы думали, ты... Он не договаривает. Идет вперед. К Саше. Чтобы обнять его за плечи, чтобы развернуть к себе, чтобы ударить кулаком в грудь со словами «не смей больше так делать». И останавливается. Потому что его взгляд падает на пол. Под стул. На темное пятно, расползающееся по светлому ламинату. Огромное. Темное. Чуть влажное. Кровь. Илья не может дышать. Он стоит, парализованный, смотрит на это пятно — и мозг отказывается складывать картинку воедино. Потому что если это пятно — кровь, а Саша сидит на стуле, а его руки... Он делает шаг. Второй. Обходит стул. И видит. Саша сидит с закрытыми глазами. Бледный — не как белый лист, а как снег. Как что-то неживое, искусственное, сделанное из материала, который не должен быть теплым на ощупь. Его лицо спокойно. Почти умиротворенно. Будто он действительно спал. Будто просто прилег отдохнуть на минутку и сейчас откроет глаза, улыбнется своей мягкой улыбкой, скажет: «О, вы пришли… а я тут…» Но он не откроет. Рука Саши свешивается с подлокотника. В пальцах — лезвие. Тонкое, канцелярское, залитое красным. Пальцы сжаты в судороге — даже в смерти он не выпустил его из рук. Запястье. Илья смотрит на запястье и не может отвести взгляд. Вдоль вены — аккуратный, ровный разрез. Не поперек — как делают те, кто не уверен. А вдоль. Тот, кто делает вдоль — не играет. Тот, кто делает вдоль, — знает, что делает. И не хочет ошибиться. То же самое — на шее. Илья слышит собственный крик. Он не помнит, как этот звук вырвался из его горла. Просто в какой-то момент комнату наполняет чужой, дикий, животный вопль — и только спустя секунду Илья понимает, что кричит он сам. Что это его голос срывается на ультразвук. Что он стоит на коленях перед креслом, судорожно сжимая холодные пальцы Саши, вжимая их в свои ладони, будто может вернуть тепло. Но Саша холодный. Уже давно. Парадеевич не говорит ни слова. Он стоит в дверях, белый как мел, и медленно садится на пол — словно ноги перестали его держать. На письменном столе, рядом с ноутбуком, лежат два листа бумаги. Один. Мятный. На нем — одно слово, написанное дрожащей рукой: «Прости» Под ним — подпись. И дата. День назад. Всего день назад. Они могли успеть, если бы хоть кто-то вспомнил про Сашу. Второй. Сложенный вдвое. На лицевой стороне — надпись аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Илюше» Илья берет его дрожащими пальцами. Разворачивает. Бумага шуршит — страшно громко в этой тишине. Он читает. И каждая буква — как нож. «Я не знал, что так сильно докучаю тебе. После признания ты избегал меня. Я понял это сразу. Я перестал писать и проситься на съемки. Я думал, я достаточно дал тебе личного пространства. Но твои слова заставили меня передумать. Я хочу, чтобы ты знал: в моих желаниях никогда не было похоти. Я просто люблю тебя. Всего тебя. У тебя очень мягкие волосы. В тяжелые дни я представлял, как глажу их. Как на них светит солнце. И ты сам словно светишься. Илюшенька, ты мое солнышко. Ты всегда им был. Ты всегда освещал мою серую жизнь. Прости. Я не знал, что мое существование настолько сильно давит на тебя. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты не переживал ни о чем. Если ты не можешь быть счастлив, пока я существую, то я уйду. Люблю тебя, солнышко. Всегда буду любить» Илья не помнит, как падает на пол. Как сжимает письмо в кулаке, так сильно, что пальцы немеют. Как кричит, снова и снова, пока Парадеевич не хватает его за плечи, не прижимает к себе, не сжимает так, будто боится, что Илья тоже исчезнет. Как из глаз текут слезы, первый раз за много лет. Илья сидит на полу, в луже чужой крови — той, что натекла под стул, растеклась по ламинату, уже начала подсыхать. Сидит и смотрит на Сашу. На его спокойное лицо. На закрытые глаза. Он вспоминает, как Саша смотрел на него на съемках. Как улыбался. Как кричал «Илюха! Шоколадку!». Как надел клоунский костюм — унизительный, дурацкий — но надел, не споря. Потому что попросил Илья. Его Илья. Он вспоминает, как Саша улыбался ему. Как смотрел на его веснушки. Как задерживал взгляд слишком долго, но Илья делал вид, что не замечает. А потом вспоминает то, о чем пытался забыть. Коридор. Свои слова. «Ты все испортил». «Давай просто перестанем общаться». «Ты думаешь обо мне. Все время думаешь. Ты смотришь на меня и представляешь, как лезешь ко мне под одежду. Это отвратительно». Илья закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Он не может дышать. Не может. Каждое слово, которое он сказал теперь встает перед глазами. Он видит лицо Саши в тот момент. Как оно менялось. Как гасло. Как Саша пытался улыбнуться, но не смог. Илья сам погасил это солнце. Он смотрит на письмо. На строчку в конце: «Я тебя люблю солнышко. Всегда буду любить» Илья не знал. Он не знал, что его слова значат для Саши так много. Не знал, что Саша воспринимает все всерьез — не как ссору, не как вспышку, не как эмоции, которые проходят утром. Он думал, что Саша обидится, отойдет, переживет. А потом они снова будут смеяться, и все забудется. Но Саша не пережил. Саша вспоминал каждое слово. Вспоминал их снова и снова, наверное, пока сидел в этой комнате. И решил, что единственный способ не причинять боль — исчезнуть. Потому что Илья попросил. А Саша на все готов ради него. — Я не хотел, — шепчет Илья. — Я не хотел... Слова разбиваются о немую тишину. Саша не слышит. Саша никогда уже не услышит. Парадеевич сидит рядом. Молчит. Обнимает. Илья сжимает письмо так, что бумага рвется. На столе последнее доказательство того, что Саша был. Последние слова тому, кто не успел их услышать. «Люблю тебя, солнышко» Где-то в соседней квартире играет музыка. Внизу, под окнами, проезжает машина. Город живет своей обычной жизнью. Люди смеются, ссорятся, мирятся, засыпают, просыпаются. Никто не знает, что в серой панельной многоэтажке, на девятом этаже, в тесной спальне, молодой человек сидит в кресле с закрытыми глазами. Никто не знает, что он ждал целую неделю. Никто не заметил, как он ушел. Никто не позвонил. Никто не написал. Только сейчас дверь в его квартиру открылась, но было слишком поздно. Слишком поздно для всего.