Раз в три дня

Мамы нет дома уже два дня. Или три. Я сбился со счёта. Всю дорогу до дома болел живот. Я решил, что, если лечь на кровать, то полегчает. Свернулся калачиком и ждал, пока отпустит. Не отпустило. Наверное, надо поесть. Плетусь на кухню, держась рукой за живот. В холодильник нет смысла лезть — там еды нет. Я уже проверял. На полке в шкафу чудом удалось найти остатки макарон. Варить их я не умею. Мама никогда не показывала, как надо. Один раз я пробовал — вода убежала на плиту, громко зашипела. Мама проснулась и ударила половником. Больше я не пытался. Достаю одну макаронину, засовываю в рот. Сухая, настолько твёрдая, что, кажется, быстрее треснет мой зуб, чем она. Но всё же удаётся её разгрызть и не потерять зубы. Кусочки неприятно царапают язык своими острыми краями. Приходится подождать, когда макарошка размочится слюной и можно будет проглотить её и не поранить горло. Надо сделать уроки, а то Марь Иванна опять будет ругаться. Сегодня она тоже не оставила меня без внимания. Спросила, почему я такой неопрятный. Прямо на уроке спросила. При всех. Ребята только захихикали. А я сказал, что качался на качелях перед уроками и упал. И она поверила. Я соврал. Мама не стирала мне одежду уже две недели. Но не могу же я сказать правду. Тогда придут люди и заберут меня от мамы, а я не хочу. Ну и что, что рубашка мятая, в пятнах и странно пахнет? Зачем говорить об этом на весь класс, если они уже давно это заметили, и никто со мной за одну парту не садится? А Ленка с передней парты вообще скривилась так, будто от меня помойкой несёт. Надо решить примеры по математике и прочитать параграф по окружающему миру. Открываю тетрадку с разрисованными полями, беру ручку и щёлкаю выключателем настольной лампы. Не горит. Пробую включить лампочку под потолком — тоже не горит. Смотрю в окно. У всех соседей свет есть, а у нас нет. Мама на прошлой неделе ругалась по телефону: «Да пошли вы со своими счетами! Нет у меня денег! Отключайте, мне плевать». Неужели и правда свет отключили? А такое возможно? Строчек в тетрадке совсем не видно. Ну и как теперь уроки делать? За окном темнеет, а дома нет ни свечи, ни фонарика. Значит, завтра учительница опять будет ругаться. Станет допрашивать, почему домашку не сделал, назовёт балбесом и поставит двойку. А потом и мама наругает. В угол поставит, ремень достанет. Маме нельзя говорить, что света нет. Несколько дней назад я сказал, что кран в ванной сломался, и теперь негде купаться и мыть посуду. Мама разозлилась и ударила со всей силы по лицу: «И без тебя знаю». Лучше не буду её расстраивать и не стану ничего говорить в этот раз. Но пить-то хочется. Этот кран был единственным источником воды, а теперь и его нет. Пить в доме больше нечего. В холодильнике четыре бутылки пива. Но это мамино, нельзя трогать. Молоко кончилось сегодня утром. Впрочем, бачок в туалете работает, так что можно попить из унитаза. Беру из шкафа кружку и иду набирать воду. Она так неприятно пахнет, что живот скручивает даже больше, чем от голода. Но без воды тоже нельзя. Зачёрпываю воду кружкой и пью. Если зажать нос, то уже не пахнет кислятиной, но на вкус всё равно какая-то гадкая. Но лучше, чем ничего. Надо чем-то себя занять перед сном. Сажусь на кровать, засовываю руку под матрас возле стены и достаю любимую и единственную игрушку — плюшевого медвежонка. Его мама купила лет пять назад. Красивый, с глазами пуговками. Только вот одна лапа кривая, а другой вообще нет. Однажды мама разозлилась на меня и оторвала медведю лапки. Одну из них я пришил, взяв у неё из коробочки нитку и иголку. Коричневой нитки в цвет медвежонка не было — взял синюю. Получилось очень криво, и держалось плохо, но хотя бы держалось. Вторая лапа лежит где-то под кроватью. Боюсь туда лезть — когда мама ругалась, она разбила чашку и смела туда все осколки, не желая убираться. Теперь они там, и где-то среди них одиноко лежит лапка. По ту сторону входной двери раздаются тяжёлые шаги. Мама вернулась? Быстро прячу игрушку обратно под матрас. Мама тогда хотела выкинуть медвежонка, а я спрятал. Не хочу, чтобы унесла его из дома, как сделала с моими резиновыми сапогами и зимним пуховиком. Понять, в каком состоянии мама пришла не сложно — у неё получается открыть дверь только с десятого раза. Это плохо. Ещё проще понять, в каком она сейчас настроении. Судя по звуку шагов, она еле волочится в сторону кухни и сразу же громко распахивает дверцу холодильника. Это тоже плохо. Может, если сделать вид, что сплю, то будет лучше? Обычно помогает. Не сильно, но помогает. Мама гремит бутылками, закрывает холодильник и снова раздаётся звон, будто она задела что-то на столе. — Ах ты, засранец мелкий! Ну и почему я должна приходить в этот срач? Точно, я не убрал в шкаф кружку, из которой пил. Мама не любит, когда я не ставлю вещи на место. — И чем это она так воняет? Так сложно было помыть? Наверное, она опять забыла про воду. Не буду напоминать, только больше разозлю. — Весь в своего отца. Тот тоже свинья ещё та. Да и ублюдок редкостный. Бросил меня, гад. А у тебя прям его рожа, такая же противная. Мама входит в комнату. Я лежу спиной к двери. Не вижу её лица, но слышу дыхание — частое, злое. — Я с тобой разговариваю, козёл! Она останавливается у моей кровати. Я чувствую противный запах пива и дешёвых сигарет, на которые у мамы денег всегда хватает, в отличии от хлеба и молока. — Я знаю, что ты не спишь! — кричит она. — Не притворяйся! Я не открываю глаза. Молчу. Она всхлипывает. Потом голос становится другим. Это уже не крик, а страшное шипение. — Всё достало! Одни долги, одни проблемы. Работа — дерьмо. Сын — неблагодарная скотина. Я для тебя всё, понял? Всё! А ты меня не любишь! Она бьёт кулаком по стене рядом с моей головой. Я даже не вздрагиваю — научился. — Всем ты недоволен! Всё тебе не так! Мамка-то всё плохая у тебя, да? А ты страдалец, бедняга-то какой! Только вот это я страдаю! Я, понял?! Она замолкает. Громко садится на пол, будто бы упала. — Сынок... — её голос вдруг становится тихим. — Ты прости меня. Я дура. Я тебя люблю. Я не отвечаю. Знаю — если ответить, она снова разозлится. Скажет, что я её не жалею. Что она старается, а я ничего не ценю. Лучше молчать. — Вечно ты чего-то хочешь! Всё больше и больше тебе подавай! Всё равно рассердилась. Она вскакивает и уходит на кухню — снова греметь бутылками. Она там и уснёт, на кухне, прямо за столом. Всегда так делает. А я не так уж и много хочу. Хочу не надевать завтра эту грязную рубашку и не врать учительнице, что снова упал с качелей. Хочу не пить воду из-под крана в школе, потому что она есть только там. Хочу, чтобы мама не так громко кричала, и немного реже била. Хотя бы раз в неделю, а не каждый день, как сейчас. Ну, а если очень повезёт, то хотел бы, чтобы мама кормила меня чаще, чем раз в три дня. Например, хотя бы раз в два дня. Не обязательно, чтобы еда была вкусная. Лишь бы просто была.