🏍️
30 апреля 2026 г., 12:35
Люсия красивая.
Для вынужденной невесты — вполне себе: у нее нежный овал лица, по-детски округлый рот и светлые-светлые, почти прозрачные глаза; в довесок — бридж на переносице с претензией на затянувшийся подростковый бунт и трогательные веснушки на вздернутом носу.
Люсия постоянно теряет остроконечные накрутки со штанги на бридже и ищет их, ползая по грязному полу гостиной, пытается замаскировать веснушки консилером и частенько подбирает не те тона, дрожащими руками рисует себе кривые стрелки вразлет, а еще — всё время пытается накрасить Рутгера ярче уместного.
Иногда она всё-таки уламывает его и дурачится: красит Рутгеру ногти в уродливый салатовый или же в блевотную фуксию, разукрашивает лицо «как у Эми Уайнхаус» и тянет с собой гулять по вечерним улочкам Бритчестера, и тогда Рутгер благодарит бога за то, что все дворовые шавки с бритыми бошками у него давным-давно на привязи — связи Вильгельмины порой оказываются очень даже полезны.
Люсия из тех девушек, на фоне которых всегда и при всех смотришься выгодно: глядит на тебя влюбленным щенком, заглядывает в рот, когда говоришь, особо не перечит, а если и встревает, то легко разубеждается — ведь любовь терпит всё.
В постели с ней проблем нет, на людях — тем более; намеки Люсия понимает на отлично, считывает эмоции под стать студентке, рассчитывающей на автомат, знает, что Рутгера легко достать, и при необходимости мигом тушуется и не отсвечивает. Конечно, обидеть эту девчонку легко, но ее природная отходчивость делает свое дело: стоит Рутгеру одарить ее улыбкой, как скорбная складка между бровей Люсии исчезает, и вот Люсия уже счастливо улыбается ему в ответ.
Рутгер любит обожание в ее глазах. Любит то, как она смотрится рядом с ним: маленькая, худенькая, стильная ему под стать, — любит уединяться с ней в спальне или еще где-нибудь, потому что тело у Люсии стройное и гибкое.
Любит ли он ее саму? Разумеется, нет — ведь толку от нее всё равно что от групи.
Если бы не Вильгельмина, Люсия появилась бы в стенах этого дома не более пары-тройки раз: музыкального таланта у нее нет, особого стремления его приобрести — тоже; не виси над Рутгером дамокловым мечом наказ Вильгельмины, Люсия уже давно превратилась бы в уцененный товар — использована, выжата и отвергнута, как и все приблудные девчонки, — но условие есть условие, поэтому Люсия в их с ребятами «гейской коммуне» теперь частый гость и наглядный пример того, что женская солидарность работает даже в рамках теории о шести рукопожатиях.
— Рут, скажи, — спрашивает она его однажды, пока они, полуодетые, лежат в постели и смолят один косяк на двоих, — а ты любил кого-нибудь сильнее, чем меня?
Рутгер, не вовремя сделав затяжку, с трудом сдерживает кашель.
Порой наивность Люсии переходит все мыслимые границы… равно как и умение Рутгера задобрить Люсию вожделенной ложью.
И потому он улыбается и говорит:
— У меня в жизни было достаточно идиоток — и всего одна ты. Как думаешь, почему я до сих пор не женился?
Люсия хихикает — задорно и довольно: желание исполнено. Она тянется к Рутгеру, уперев миниатюрную ладонь ему в обнаженную грудь, и оставляет на его лбу невесомый поцелуй.
Губы у нее сухие, духи — дешевые и приторные, но Рутгера впервые за долгое время всё устраивает: ведь сейчас он не влюблен, но любим.
Искренне и по-настоящему.
***
…сколько Рутгеру тогда было? Семнадцать, кажется; да, совершенно точно: это были те самые злополучные sweet seventeen — возраст обещанных надежд и просранных возможностей. Всё началось еще в католической школе, где Рутгер познакомился с Ваттором, волей случая оказавшимся его соседом по комнате в общежитии, а заодно и с наркотиками — к некоторым своим сыновьям Господь бывает особенно благосклонен. Католическая школа для Рутгера во многом стала точкой отсчета: именно там узлами сплелись прочные связи, освоились важные навыки, начал выстраиваться образ жизни… И, наконец, именно в ней Рутгер впервые влюбился по-настоящему: раз и навсегда, так, чтобы в итоге навеки отслоить любовь, как слабый организм отторгает пересаженный орган. Его неосторожная, по-юношески пылкая страсть переросла в нешуточную катастрофу.***
— Это спиды. Мощный синтетический психостимулятор. На грязном столе лежит зиплок с белым порошком. Эра травы окончена: Мэйсона не оказалось на месте, зато на месте оказался… Клаус. Кажется, Авраам просил Рутгера держаться от Клауса подальше — и Рутгер, безусловно, поперся за этим бугаем прямиком к нему домой, в небольшой трейлер, расположившийся на ближайшей к автомастерской стоянке. — А если попроще? Клаус смеряет Рутгера взглядом, от которого смутился бы любой. Глаза у него холодные, серые в белизну. Смотреть в них в упор не получается — жгутся. — У тебя по химии какая отметка? Примешь — будешь меньше уставать и лучше впахивать. Заодно и учебу подтянешь. — Пауза. — Давай бери, пока по дешевке предлагаю. Могу ведь и перестать. У Рутгера достаточно родительских денег, чтобы выкупить трейлер Клауса целиком и заодно прихватить его эффектный спортивный байк, оставшийся в мастерской, поэтому «дешевка» для Рутгера — слово вдвойне пустое: первая доза, как известно, всегда дешевле другой… …и потому Рутгер выходит на улицу уже со стаффом в кармане брюк и со странным, сладко-ноющим ощущением за грудиной. Образ Клауса никак не идет у него из головы. Особенно глаза — такими опытный охотник смотрит на дичь; так змея гипнотизирует кролика. Взгляд Клауса — взгляд хищника; есть в нем что-то… нечеловеческое. Именно тогда, выходя из душного трейлера, Рутгер впервые понимает, что хочет, чтобы Клаус смотрел так только на него одного.***
Многое — если не всё — дается Рутгеру легко. Слишком легко. Красивые девочки и не менее красивые мальчики, деньги, высокие отметки, благосклонность преподавателей, музыка, наркота; ему не нужно завоевывать — стоит только свистнуть мечту, и вот она уже мягкой птицей ложится ему в руки. Звезды с неба Рутгер хватает не обжигаясь. С Клаусом это происходит… так же. По крайней мере, так же начинается: Рутгер делает намеки — и они понимаются с полуслова. Рутгер просит — и тут же получает согласие. Рутгер хочет — и любые его прихоти исполняются на раз-два. Ему не требуется и рта раскрывать: Клаус приглашает его на импровизированное свидание сам. Цепляет плечом, глядя свысока, и бросает как бы невзначай: — Приходи на трек сегодня вечером. Посмотришь, проветришься заодно… Рутгеру на все эти заезды, откровенно говоря, срать, — ему вполне хватает велосипеда. И, чего греха таить, ему очень не хватает Клауса.***
В тот день, в подлеске после заезда, Клаус переворачивает все представления Рутгера о сексе. Рутгер привык быть сверху: неважно, каким образом, в какой позе, с резинкой или же без. Под него, смазливого и при деньгах, ложились охотно, разгоряченными до предела; девчонки ныли в голос и под конец почти порнушно стонали, женственные парни по-девичьи томно гнули поясницы… Клаус — другой. Он не спрашивает, как Рутгеру нравится: он предпочитает нагибать и ебать: не конский член, но исконно конская нахрапистость. Такие не церемонятся: смачный плевок на ладонь — и сразу на пол-длины по одной только слюне. Рутгер пару раз видел такое порно — в нем второсортные актриски стискивали зубы сквозь натужный скулеж. Это его напрягло. А еще — взволновало. Охуеть как взволновало. …от Клауса пахнет горьким потом и — контрастно, отголоском — гелем для душа, когда он наконец возвращается, сняв с головы мотоциклетный шлем и попутно ослабляя молнию на комбинезоне. Рутгер оглядывает его жадно, в предвкушении: капли пота стекают по бритым вискам, черные волосы всклокочены и блестят, вздымаются и опадают в одышке сильные плечи, — и только взгляд всё тот же: насмешливый. Сухой лед в глазах напротив жжет до язв, когда Клаус хозяйским рывком притягивает Рутгера к себе за загривок и говорит негромко, но так доходчиво, что у Рутгера совсем по-девчоночьи подкашиваются коленки: — Думаешь, я не заметил, как ты на меня пялишься? Хитрый богатенький педик. Будь Рутгер чуть восприимчивее — кончил бы уже от одной этой упоительной хрипотцы в его голосе, а потом дал бы делать с собой что угодно и как угодно. А Клаус не слепой: Клаус и видит, и чувствует это на сотку из десяти. Ухмыляется, прищурившись по-волчьи, и призывно давит ладонями Рутгеру на плечи — потому что ласку нужно заслужить. Рутгер опускается на колени неловко, но со стопроцентной готовностью: сейчас он — марионетка, кукла. Открой рот, высунь язык, обведи кончиком, убери зубы — ошалевшая, до одури послушная шлюха. Вот так, молодец, глубже, а теперь расслабь горло… Он не успевает зайтись в утробном кашле — член входит так глубоко, что Рутгер давится обильной слюной и спазмами, уткнувшись носом в жесткую черную поросль на лобке, и это всё так отвратительно, тошно и охрененно-грубо одновременно, что его собственный давно вставший член болезненно ноет. Клаус пользует его грубо, как бордельную девку, и Рутгеру это… нравится — оказывается, именно так с выскочек сбивают спесь. Именно так ломают упрямцев: смотри, сука, лижи и глотай, знай свое место. Это что-то новое и стопроцентно офигительное в своей новизне… Кажется, девчонки не просто так любят властных мужчин. Наконец Клаус отпускает Рутгера, вытащив член из его горла, и лениво подрачивает, наблюдая, как Рутгер прочищает глотку. Рутгер не видит его лица, но догадывается, что улыбка у Клауса — хищная, кошачьи-наглая. Сучий садист. Вскоре Клаусу надоедает. — Встань. Рутгер подчиняется почти что мгновенно, пусть ноги и дрожат так, будто его уже как следует отымели — что, по сути, от правды недалеко. Клаус сокращает расстояние между ними в пару шагов, пятерней сгребает Рутгера за подбородок и наконец-то целует. Его поцелуй — фантомная горечь табака, соль смазки, железистость крови и вся та же пленительная, безусловная власть. Рутгер стонет ему в рот скорее от нереализованного вожделения, чем от боли, когда Клаус прокусывает ему нижнюю губу. До унизительного скулежа дрожит в его объятиях — ни дать ни взять течная самка под зрелым, матерым самцом. Клаусу, кажется, ничего не стоит проломить ему череп. Клаус уложит его с одной левой — его-то, не последнего в школьной сборной по плаванию, — и, черт возьми, это сексуально. Это охренеть как сексуально. Рутгер любит… силу. Теперь. Наконец Клаус, отстранившись, оценивает свою работу, и Рутгер по одной его довольной улыбке может догадаться, что со стороны похож на дешевую, в дерьмо размазанную проститутку — жгучая соль разъедает прокушенную губу, глаза слезятся, тело молит о разрядке. Он бы всё сделал ради того, чтобы Клаус овладел им, — нет, оттрахал его здесь и сейчас… но он забыл главное — подготовиться. Блять. — Тебя вообще когда-нибудь ебали? — спрашивает Клаус без обиняков. Рутгер стыдливо качает головой, избегая смотреть ему в глаза. Он как никогда сильно ощущает себя кисейной барышней, впервые оставшейся перед избранником в исподнем. Барышней, которую только что по-сучьи бесцеремонно отодрали в рот. Барышней, которая давилась, но глотала. Хороша барышня, ничего не скажешь. Клаус кривит узкие губы, жмет плечами — подбирает вариант. — Ничего, еще будет время, — заключает он наконец. — И вообще, не обязательно пихать свой хер кому-то в зад, чтобы как следует кайфануть. Иди-ка сюда… Вжик! Ж-жух! — и два горячих члена, один — крупный, увитый венками и еще влажный от слюны, с мясистой головкой, второй — меньший в размере, но стоящий крепко, колом, наконец-то соприкасаются, зажатые в крепкий захват кулака. Рутгер почти мурлычет, уткнувшись взмокшим лбом Клаусу в основание шеи — какой же он, блять, высокий, — когда Клаус принимается надрачивать оба члена резковатыми, размашистыми движениями. Это — сухо и кое-где почти больно, но Рутгер откровенно тащится: он нетерпеливо толкается Клаусу в ладонь, его мажет знатно, умопомрачительно-хорошо, хотя он уже второй день как чист… Клаус заканчивает раньше. Тянет шипящее: «С-с-сука!» сквозь зубы, и Рутгеру хватает одного только его тона, чтобы кончить следом. Оргазм опустошает. Клаус, застегнув комбинезон, закуривает; вид у него незаинтересованный, безучастный: самец получил свое, и последствия — уже не его забота. Рутгер бы обиделся, но ему не до этого: у него саднят и потрескались губы, ноют колени, белье отвратительно липко замарано семенем, но эффект от близости нивелирует все неудобства. И потому Рутгер, опустившись на сырую траву, наслаждается тишиной: в ушах звенит, голова пуста, тело кажется легким, ноги — ватными. Лучший приход. — До общаги подбросить или сам дойдешь? — наконец спрашивает Клаус. — Ага, — выдает Рутгер хрипло. — А, ну… Бывай. — Клаус хлопает его по плечу, подбирает с земли шлем и исчезает в сени деревьев.***
Рутгер платит за наркоту сексом и деньгами. Позволяет делать с собой что угодно и как угодно, после чего покорно замазывает синяки на запястьях, прячет следы от укусов и заклеивает пластырями ссаженные колени. Клаусу нравится трахать его, когда Рутгер под кайфом; химсекс быстро входит для Рутгера в привычку — пожалуй, единственную, которая останется с ним на долгие годы. Страдает ли Рутгер? Да черта с два — напротив, ему нравится эта игра во взаимное подчинение: пока Клаус спит с ним и кормится его деньгами, Рутгер чувствует себя в безопасности; быть в хороших отношениях с Клаусом — всё равно что держать на коротком поводке прирученного волка. По крайней мере, так Рутгеру, окрыленному своей первой взрослой любовью, кажется.***
Вскоре Клаус показывает Рутгеру свое истинное лицо. Этот вечер ничем не отличается от предыдущих — только непривычно громкая музыка доносится с парковки, и Рутгер может поклясться, что сквозь басы пробиваются голоса и пьяный женский смех. Он настораживается. Оставляет велосипед у ворот, спешивается и подходит к трейлеру Клауса так, чтобы оставаться незамеченным в зыбкой ночной тени. Увиденное поражает. Рутгер не верит своим глазам — вернее, мечтает не верить: потому что Клаус бесстыдно обжимается с какой-то бабой, пока другая, явно пьяная вдрызг, хохочет и глотает пойло прямо из горлышка бутылки. Рутгер прекрасно знает, какие бабы нравятся Клаусу: длинноногие, раскрепощенные, откровенно шлюховатые. Эти — именно такие. Не фанатки. Кажется, вчера у Клауса состоялся очередной заезд — тот самый, на который Рутгер не смог прийти по какой-то абсолютно неважной причине… И, кажется, сейчас Клаус празднует победу. Тоже без Рутгера. — Клаус?.. Три голоса замолкают — только продолжает греметь колонка. — Э-э… Мальчик, ты че, потерялся? — наконец выдает одна из баб. Рутгер запоздало осознает, что видит перед собой не самую элитную шлюху. — Клаус, а это… вообще кто? — подхватывает другая. — Ты его знаешь? Клаус смотрит на Рутгера соловыми глазами. Щурится так, будто в действительности его не узнает. Рутгер же глядит на его руки. На то, как они лапают чужую загорелую талию, чужие полные сиськи… В голове что-то щелкает. — Вообще без понятия. Пацан, иди-ка отсюда, а? — Клаус скалится и… смеется. Искренне. В голове что-то ломается. Впервые Рутгеру хочется пересчитать Клаусу зубы.***
— Лжец. Я больше не хочу иметь с тобой дел. Никаких. Рутгер сидит, подтянув колени к груди, и разглядывает стену трейлера. Он чувствует, как Клаус, расположившийся на кровати напротив, обводит его взглядом, и прячет глаза — знает же, что простит Клауса, что бы тот ни сделал. Достаточно лишь взглянуть на него — и на смену дегтю внутрь вновь польется сладкий мед. Я — баба, говорит себе Рутгер. Тупая, по уши влюбленная баба. Говорит, но слова-пустышки ничего не приносят — любовь беспощадна. Ему мерзко от себя самого и совсем не мерзко от Клауса, и это дерьмово. Еще как дерьмово. Рутгер знает: стоит ему перестать корчить из себя обиженку, как Клаус будет прощен. За всё. — Хочешь. Рутгер вскидывает брови, и вся его выстраданная оборона рушится в одно мгновение. Теперь он смотрит Клаусу прямо в глаза — и тает, тает, тает… Волнительная дрожь охватывает кисти, гусиная кожа льдинкой мажет вдоль хребта. Кровь отливает книзу, голову заметно ведет; заводится Рутгер по-юношески, с полоборота. Клаус ухмыляется, сухой ладонью оглаживает его нежную, еще не знавшую бритвенного лезвия щеку. И, наклонившись, низко шепчет Рутгеру в самое ухо: — Не пришел бы, если бы не хотел. Признайся: тебе даже не спиды нужны — тебе нужен мой хер. Ты подсел на него и не хочешь слезать. А знаешь, как мне нравится тебя трахать? Как мне нравится, когда ты… Горячий язык касается шеи, и Рутгер стонет в голос. Перед глазами плывет так, словно он под стаффом, и Рутгер, обмякнув, отдается Клаусу целиком. Секс с ним действительно вставляет лучше любой дури. И только где-то глубоко в подсознании Рутгера жилкой бьется осознание: Клаус кинет его, как только вдоволь наиграется — и это «вдоволь» совсем не за горами. Всё это произойдет слишком скоро, слишком рано — и гибель Авраама, и предательство, и новая школа… А Клаус… Клаус исчезнет бесследно для полиции, но навсегда останется в сердце Рутгера: постинфарктным рубцом, неоперабельной опухолью, раз и навсегда отнявшей способность любить. А взамен — научившей ненавидеть.***
— Ты спишь? Рутгер вздрагивает и косится на Люсию, устроившую голову у него на плече. Отмечает мимолетно: она у него хорошенькая. Хорошенькая, как и любая ухоженная девчонка. Окажись на месте Люсии другая, он бы, наверное, и не заметил сразу. Сколько таких у него было? Не счесть. — Задумался. — О чем? — подначивает она игриво. — О том, что не встречал никого прекраснее тебя. Желанная ложь на вкус приторная — такая, что у Рутгера невольно сводит скулы. Сперва он думает: неужели девчонка и вправду настолько глупа? Но потом понимает, что она еще просто не повзрослела; чаша несчастной любви минула ее. В этот раз. Однажды и она заматереет и обозлится: может, увидит его с другой, а может, просто вкусит плод человеческого несчастья. Одно Рутгер знает точно: Люсия никогда не будет счастливее, чем сейчас. И, хотел бы он этого или нет, он лично приложит к этому руку. Остальное — лишь вопрос времени и обстоятельств.
