В карете

Карета слабо скрипит и потрясывается, проезжая по просёлочной дороге, давно не видевшей ничего, кроме грубо сбитых из случайных досок телег. Лошади стучат копытами, не подавая ни единого признака усталости; солнце, пробивающееся через редкий лес, играет на их сильных, подтянутых мышцах. Иногда какая-нибудь из них тихо фыркнет, им даже слабо заржёт. Кучер бормочет что-то себе под нос, слегка плюясь на жёсткие чёрные усы, и смеётся сам себе, хлопая по колену и приподнимая с глаз фуражку, больше похожую на ушанку. В карете же, гладкой, красивой и новой, идут разговоры куда понятнее и проще. — Ну разве это не радость, Осип? Ты представляешь, что с такими деньгами можно сделать в хорошем игорном доме? Да я эти деньги в три раза приумножу! Нет, в десять! — Хлестаков заливается бурным, радостным смехом, топая каблучками по полу кареты, сжимая купюры в кулачках и прижимая к груди. После он, конечно, разглядит их трепетно, проверяя, всё ли в порядке, будто какая-то циферка или буковка могла убежать. Он смотрит на купюры, как ребёнок, которому подарили карамельного петушка, изучает, разглядывает, примеряет мысленно, как распорядится, но пока не рискует, а только мечтает. Осип же на потом ничего не откладывает. Он достаёт из кармана холщовых штанов бумагу, в которую завёрнуто сдобно присыпанное солью и перцем лоснящееся жиром сало. Кусок добрый, почти размером с яблоко. Его, вместе с несколькими кусками мягкого чёрного хлеба, осторожно сунула какая-то из служанок городничего, что-то бормоча о том, чтобы хозяин Осипа "запросил словечко за её бедного глупца сына" в Питере... Знала бы эта женщина, что с таким же успехом она могла обратиться за помощью к сыну напрямую. Так было бы даже проще, чем искать глупца-подельника. — Может, даже схожу на бал... Приглашу на танец Елизавету Ф... Разве не прелестно? — Вы же знаете сами, она не танцует с теми, кто не намерен свататься. А в Петербурге все, кто вас знают, прекрасно понимают, что вы со сватавством в одной комнате ни разу не бывали, — хрипло смеётся Осип, отрезая свиснутым из столовой ножичком грубый кусок сала и, не церемонясь, кладёт прямо в рот, жуя и пристраивая сухими, тонкими губами. — Эх, Осип! Крестьянин крестьянином! Вроде не первый год живёшь, а такой дурак! Лизавета о сватовстве и не вспомнит, когда увидит это! Хлестаков размахивает купюрами перед лицом Осипа, наклоняясь к нему вперёд так сильно, что чуть не падает лицом вниз прямо на идеально чистый пол кареты, который слуги Сквозник-Дмухановского вычистили почти до скрипучего блеска. И когда они успели? Хорошо всё-таки быть ревизором. Или, по крайней мере, быть очень на него похожим. — Хотя зачем мне Ф.? На балах столько девиц! Ножки белые, ручки тонкие, груди пышные, губки розовые... Ммм.... Манзурка с одной, вальс со второй, третьей прочту стих... Все дамы мои! Главное не впечатлить жену хозяина слишком сильно... — Хлестков снова пересчитывает деньги, как будто до этого не сделал это уже с десяток раз... — Хотя, с таким то капиталом можно и жену хозяина! Очень уж хочется Осипу предложить Хлестаков сразу идти впечатлять хозяина (в этом ведь было бы так много плюсов), но он конечно сдерживается, лишь многозначительно чмокая губами, ощущуая на них привкус сала инаходя там крупинки что и перца. Хорошо, что сейчас господину дворянину с большой буквы Д нет дела до своего старого слуги, иначе Осипу обязательно пришлось бы выслушать его капризы в лучшем случае, а в худшем - снисходительную речь о том, какой Осип простак и деревенщина, и вообще, сало – еда, о которой стоит забыть, выходя в приличное общество (если бы прижало, Иван Александрович за это мало бы дрался. Хотя, было бы чем.) — А ты, Осип, что ты будешь делать?– спрашивает Хлестаков, ерзая на скамье. — Ты тоже хочешь чего-нибудь? Может, я тебе куплю новую фуражку? Или сапоги? Ходишь невесть в чем! Одену тебя, как лакея! Знаешь хоть, как лакеи выглядят? — Лакеев никаких не знаю. Мне и не надо. Я, барин, ничего не хочу — – наконец отвечает Осип, даже не посмотрев на того, кого называет барином слегка сквозь зубы и с неохотой. — Я просто хочу, чтобы вы были осторожны. И чтобы вы не забывали, кто вы на самом деле. — Кто я на самом деле? Я – Хлестаков! Дворянин, человек высоких искусств! И скоро весь Петербург узнает об этом! — Хлестаков бьёт себя кулаком в грудь, хмурясь, но в глазах его играет блеск азарта. — Эй, с поводьями! Долго там ещё? — Хлестаков забирается на сиденье и смотрит на спину кучера, звуча уж слишком претенциозно для простоо писаки. Невозможно поверить, что он не, по крайней мере, австрийский принц, когда он сыт и при деньгах. — Мост сейчас проедем и уже близко будет. — Бурчит кучер с каким-то неопознаваемым вроде южным акцентом. Иван Александрович возвращается на свое место, перебрая купюры ещё немного, а затем рассовывает их по карманам и устремляет свой взгляд в окно. В этих серых глазах отражается мечтательная задумчивость, грандиозные планы, услышав которые Наполеон бы натянул свою шляпу до плеч. Хлестаков очень долго думает, его губ касается мягкая улыбка, пока он наконец не произносит: — До чего хорошие люди у нас, а, Осип.. добрые, щедрые... Теперь у нас никогда проблем не будет. Никаких толстых папиных конвертов больше не нужно. Так ему и скажу! "Папенька, я вас благодарю, но теперь у меня свои деньги водятся. Я теперь, папенька, государственный служащий!".. А он, так и представляю, разинет рот, скажет: "Сын, так я и думал... Я всегда знал, что ты у меня умеешь себя поставить... Раз ты такой ответственный, внесу тебя в зависимости Даник как главного наследника" Хлестаков накручивает прядь светлых волос на палец, вздыхает и переводит взгляд на Осипа, который ест кусок сала и явно не восторгается гениальностью слов Александрова сына. — Но сначала заедем в кабак. Быстро сыграем на небольшую сумму... Деньги то лишними не бывают. Раз уж я такое провернул, в карты то я выиграю точно!