Сердце на двоих

Был выходной день. Сейтаро проснулся первым, как всегда. У Хаджиме был долгожданный выходной. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался серый утренний свет, ложился полосами на старый паркет, на аккуратно сложенную на стуле одежду, на пустые чашки от вчерашнего чая. Хаджиме спал рядом — раскинувшись, заняв больше половины кровати, как делал всегда. Тяжелая рука лежала на груди Сейтаро, и это было так привычно, так правильно, что улыбнуться хотелось до боли. — Эй, — прошептал Сейтаро, касаясь губами его плеча. — Ты обещал забрать билеты сегодня. Хаджиме заворочался, что-то невнятно пробормотал и только крепче прижал Танабата к себе. Италия. Они говорили об этом четыре года. А теперь оставалось две недели. Сейтаро закрыл глаза и представил: узкие улочки, море, запах эспрессо и пиццы, которую Хаджиме будет критиковать (в нашей пекарне лучше, да и сыр не тот), а потом все равно доест за двоих. Он так ясно это видел, что воздух в спальне вдруг показался теплее, пропитанным солнцем. Но вместе с теплом пришло другое. Знакомое. Липкое. То, что, Танабата пока не мог все никак найти. Подходящего момента. Тяжесть под ложечкой. Ощущение, будто внутри кто-то сжал кулак и медленно, со странным удовольствием, выкручивает. — Мхх, — одними губами выдохнул Сейтаро. Таблетки лежали в ящике прикроватной тумбы. Он научился глотать их без воды — незаметно, пока Хаджиме чистил зубы или говорил по телефону. Врач сказал: «Берегите себя. Избегайте стресса. Операция нужна, но риск…». Сейтаро тогда кивнул. Улыбнулся. И спрятал направление в самый дальний карман. Не сейчас. Не за две недели до мечты. Хаджиме нельзя знать. Хаджиме начнет паниковать, отменит билеты, будет сидеть над ним и смотреть тем взглядом — испуганным, виноватым, любящим до удушья. Хоть он этого всего и не покажет, но Танабата научился читать его уже давно. Они живут уже пять лет вместе. — Ты чего не спишь? — хриплый со сна голос ударил по ушам, и Сейтаро вздрогнул. — Просто смотрю на тебя. Хаджиме приоткрыл один глаз, фыркнул, но уголки губ поползли вверх. — Это мое. Платить будешь. — Чем? — Жизнью. Сейтаро, прикрыв рот рукой, посмеялся от его слов, легко, так глупо, так беззаботно, будто ни одна тень не стояла за дверью с зажатой в кулаке косой. Их очередной день проходил как обычно. Утром они вдвоем пили чай, завтракали, болтали о планах, мечтали. В обед они либо ходили по магазинам, либо в кино, под вечер они гуляли в парке, снова мечтали. Хаджиме с Сейтаро изменился. В лучшую сторону, кажется, с ним он был более настоящий, не тот злой и грозным мужчина, что ворчит на всех и кому работа важнее всего на свете. Теперь у Сугороку есть другое важное создание, которое очень мило и скромно с виду, но на самом деле характер у Сейтаро тоже имелся, как ни как. Хаджиме даже удивился, впервые увидев, как Танабата спорит с продавцами, доказывая, что товар и был испорчен, и ведь доказал. Смог, без его помощи. И снова работа. Хаджиме уехал утром. Срочные дела по работе. Он поцеловал Сейтаро в дверях долго, не выпуская из рук, как будто чувствовал что-то. — Я постараюсь приехать часа через три. Только не скучай. — Я всегда скучаю, дурак. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Сейтаро остался один. Сначала все было нормально. Он сварил кофе, сел за ноутбук — почитал про погоду в Риме на послезавтра. Потом решил прибраться: Хаджиме ненавидел беспорядок, у него всегда все лежало на своих местах. Попробуй только на место не поставь — наказания он мастер придумывать. Сейтаро сложил журналы, протер пыль, поправил шторы. И в этот момент накрыло. Резко. Без предупреждения. Боль взорвалась в груди — не та, ноющая, к которой он привык, а новая, острая, раздирающая. Словно кто-то с размаху воткнул нож и провернул. Танабата охнул, схватился за стену, но пальцы соскользнули, и он рухнул на пол, ударившись плечом о косяк. Нужен телефон. Где телефон? В спальне. Слишком далеко. Он попытался ползти — ногти заскрежетали по дереву, сердце в груди билось как бешеное, пропуская удары, замирая на несколько долгих, страшных секунд и снова пускаясь вскачь. В ушах шумело. Зрение размывалось. — Хаджи… — выдохнул он в пустоту. Никто не ответил. Он лежал на холодном полу в гостиной, и время текло как сироп — медленно, вязко, невыносимо. Потолок расплывался, свет меркнул. Казалось, прошла вечность, когда где-то далеко-далеко раздался вой сирены. «Скорая, — подумал Сейтаро сквозь пелену. — Кто вызвал… умница…» Почти проваливаясь в бессознательное положение, как его подхватили чьи-то руки. Голоса звучали как из-под воды: «Давление сорок на шестьдесят», «Пульс нитевидный», «Врожденный порок, мать вашу, где были раньше?!». Сейтаро хотел сказать, что раньше он боялся. Что раньше он выбирал жизнь с Хаджиме вместо больничных стен. Что он просто хотел успеть в Италию. Но вместо этого провалился в темноту. *** Хаджиме уже ехал домой, собирался, по пути заехав в пекарню и купив Танабата пончики — Сейтаро их обожал — и уже достал телефон, дабы позвонить ему, когда экран засветился входящим вызовом. Незнакомый номер. — Алло? — Добрый день, это больница имени… — голос врача дрожал. Дрожал так, что слова рассыпались, как битое стекло. — Вы Хаджиме? Вы экстренный контакт Сейтаро? Что-то оборвалось внутри. Сугороку нахмурился. — Что с ним? — Пожалуйста, приезжайте. Сердечная недостаточность. Он… мы делаем всё возможное. Хаджиме не помнил, как вызвал такси. Не помнил, как сел в машину. Не помнил дороги. Помнил только бешеный стук собственного сердца — будто оно пыталось вырваться, полететь вперед, к Сейтаро. Ре-а-ни-ма-ци-я. Это слово он увидел на табличке первым. Белая пластиковая табличка, обычный шрифт, без единой эмоции. «Палата реанимации. Посторонним вход воспрещен». Хаджиме влетел в коридор, и его остановили чьи-то руки. Мягкие, но непреклонные. — Мужчина, вы не можете… — Я его муж, — сказал Хаджиме. Его голос впервые хрипел, срывался. — Мы… пять лет вместе. Он один. У него никого нет, кроме меня. Я должен быть там. Врач — тот самый, с дрожащим голосом — вышел через минуту. Молодой, лет тридцати, с покрасневшими глазами. — Мы ввели его в искусственную кому. Операция прошла, но… — Он замолчал, подбирая слова. — Сердце повреждено слишком сильно. Без трансплантации он не проживет и месяца. Хаджиме прислонился к стене. Сполз по ней вниз. Впервые он не знал, что делать, впервые он в такой ситуации и впервые не мог сдерживать эмоции. — Месяц. Месяц? Но мы… мы через две недели в Италию собирались. Он так ждал. Он говорил: «Хаджи, я хочу увидеть, как ты ругаешься на итальянском». Он… Слова кончились. Вместо них пришло что-то тяжелое, черное, что залило грудь изнутри ледяной смолой. *** Кома длилась двадцать один день (три недели). Каждый день Хаджиме сидел в кресле у койки, держал тонкую, исхудавшую руку и говорил. Говорил без остановки, потому что боялся, по-настоящему боялся: если замолчит, Сейтаро перестанет слышать. Перестанет бороться. — Помнишь, как мы встретились? Ты завалил мне кофе на свидании. Весь свитер был в коричневых пятнах, идиот. А я все равно... — он замолчал. Понимая, что впервые скажет это слово вслух, хотя он не из таких, Хаджиме жалел, что не сказал его тогда Танабата в глаза, — ...влюбился. — Ты говорил, хочешь увидеть закат в Неаполе. Мы увидим. Обязательно. — Только попробуй не проснуться, я тебя из-под земли достану. Ты меня лучше всех знаешь, — взгляд Сугороку был потерян, он все еще не мог в это поверить. Как такое произошло? Почему Танабата ему не сказал? Но Хаджиме понимал: ведь у них планы и мечты. Сейтаро не хотел их рушить. Думал справиться. Идиот. Его идиот. Сугороку спал в том же кресле. Ел из автомата в коридоре. Брился в больничной раковине и не замечал темных кругов под глазами, осунувшегося лица, даже дрожащих рук. На семнадцатый день главный врач сказал прямо: — Шансов почти нет. Лист ожидания по пересадке — год, не меньше. Он не протянет. Хаджиме ничего не ответил. Вышел. Сел на скамейку у входа и просидел до утра, глядя в одну точку. А наутро он знал, что делать. Это случилось тихо. Без фанфар, без слез, без прощаний. Хаджиме дождался, когда смена врачей закончится. Осталась только ночная медсестра — сонная, рассеянная. Он заполнил бумаги сам. Подпись Хаджиме внизу. Подпись врача — он заплатил, и врач не задал ни одного вопроса. Но с горечью в глазах посмотрел. Десять минут. Просто десять минут. Хаджиме вернулся в палату, когда было половина четвертого утра. Сел на край койки, взял холодную ладонь Сейтаро и прижал к своей щеке. — Эй, — шепнул он. Голос не дрожал. Уже ничто не дрожало. — Слушай меня. Я всё решил. Ты проснешься, и всё будет хорошо. Только не злись на меня, ладно? Ты умеешь злиться так, что весь дом дрожит. Но сейчас не надо. Сугороку помолчал. Снова сказав эти слова, уже не задумываясь, ведь в жизни Танабата редко их от него слышал, практически никогда, но он и без слов понимал, что Хаджиме любит его. — Я люблю тебя. Знаешь ведь? Люблю как идиот. С первого дня. С того самого свитера в кофе. И если я не сказал этого достаточно — прости. Прости за всё. Сейтаро дышал ровно. Слишком ровно. Искусственно. Хаджиме не колеблясь наклонился, поцеловал его в лоб — долго, нежно, как никогда раньше. — Самое страшное знаешь что? Не смерть. А то, что ты останешься один. Но ты не останешься, слышишь? Я всегда буду с тобой. Пока сердце в груди стучит — мое стучит, понял? Так что живи. Он встал. Отряхнул свитер — тот самый свитер, который Сейтаро купил ему на вторую годовщину, серый, мягкий, с вытянутыми манжетами. — Живи, Сейтаро. Ради нас двоих. Дверь закрылась бесшумно. *** Через два часа его сердце уже билось в чужой груди. Сейтаро, наконец, открыл глаза на четвертый день после операции. Первое, что он увидел — белый потолок. Второе — капельницу. Третье — букет цветов на тумбочке с открыткой: "Поправляйся. Твои друзья". Грудная клетка болела, но внутри было странное, новое ощущение. Сердце билось ровно, без сбоев, без надрывов, словно наконец-то нашло свой ритм. «Хаджиме», — подумал Сейтаро. — «Хаджиме придет. Скажет, что я идиот. Принесет пончики». Он улыбнулся. *** Танабата выписали через неделю. Выходя из больницы, Сейтаро зажмурился: солнце ударило в лицо, теплое, весеннее, обещающее. Он вдохнул полной грудью и чуть не засмеялся от счастья. Где Хаджиме? Наверное, внизу ждет. Обязательно с цветами — Хаджиме всегда приносил цветы, когда волновался, а еще курил очень много, от чего все вещи пахли этим дымом и чем-то его родным. Сейтаро вышел и не обнаружил его даже у крыльца. Хаджиме нигде не было. Сейтаро достал телефон, набрал номер. — Абонент недоступен. Странно. Он набрал снова. — Абонент недоступен. — Что за черт… — пробормотал Сейтаро и начал обходить машины. Может, Хаджиме в машине? Может, уснул? Но его нигде не было, совсем. Сейтаро остановился посреди парковки. Ветер трепал больничную пижаму, он так и не оделся в свои вещи, слишком уж соскучился по своему любимому человеку. — Простите, — окликнул он проходившую медсестру. — Вы не видели моего… моего мужчину? Хаджиме. Он высокий, почти под два метра, всегда серьезный. Он же должен знать, что я в больнице был. Медсестра отвела глаза. — Я… вам лучше спросить у врача. — Почему у врача? — Сейтаро вдруг стало холодно. Не снаружи, внутри. — Где он? Почему вы молчите? Танабата пошел назад, в отделение, потом в ординаторскую, потом обратно в свою палату, где Хаджиме проводил двадцать одну ночь в дурацком кресле. Кресло было пустым. На спинке висел серый свитер, вытянутые манжеты, теплый. Его запах еще не выветрился. Как он его не заметил? Сейтаро взял свитер, сжимая в руках, снова почти выбежав в коридор. — Где он?! — крикнул Сейтаро. Крик вышел хриплым, сорванным. — Где Хаджиме, я спрашиваю?! Главный врач вышел из кабинета, посмотрел на Сейтаро так, как смотрят на человека, которому сейчас разобьют жизнь. — Сейтаро-сан, присядьте, пожалуйста. — Не надо. Не надо меня сажать. Просто скажите, где Хаджиме? — Ваш муж… — Врач запнулся. — Хаджиме. Он подписал донорское согласие. Сердце, которое вам пересадили… Сейтаро не слышал остального. Мир вокруг схлопнулся в точку. Потолок, пол, лица врачей — всё полетело куда-то вниз, в черную дыру, которая разверзлась у него под ногами. Танабата не упал только потому, что его подхватили чьи-то руки. Сердце в груди билось. Чужое. Его. Хаджиме. Хаджиме. Сейтаро не помнил, как вышел из больницы, как добрался до дома. Квартира встретила его запахом. Запахом Хаджиме — кофе, его парфюмом и даже этих сигарет, что лежали всегда на столике у дивана. Он курил так, что этот запах казалось, въелся в стены. Сейтаро остановился на пороге, судорожно сжимая ключи в потных ладонях. — Я дома, — сказал он в пустоту. — Я вернулся. Никто не ответил. Тишина. Он прошел на кухню. На столе стояли две чашки — немытые, со следами утреннего чая, который они пили в тот последний день. У Сейтаро подкосились ноги. Он сел прямо на пол, привалившись спиной к холодильнику. — Как ты мог? — спросил Танабата у стен. У потолка. У чашек. У старого дивана, на котором Хаджиме засыпал под дурацкими сериалами и который мы планировали выкинуть, заменив новым. — Как ты мог, Хаджиме? Что я теперь… без тебя… Сердце стучало. Ровно. Спокойно. Предательски спокойно. Потом он пошел в комнату. Просто потому, что ноги сами понесли. Просто потому, что идти больше было некуда. Войдя в спальню, Сейтаро увидел первым делом не заправленную кровать — он тогда не успел ее убрать — а потом увидел... листок? Который лежал на кровати, на той подушке, где обычно спал Хаджиме. Сложенный треугольником, как письмо на фронт. Сейтаро развернул дрожащими руками. Почерк — знакомый до слез, но в этот раз не такой ровный, как обычно. Видимо, у Хаджиме тогда тряслись руки. Это не похоже на него. Танабата стал читать то, что написал ему Сугороку: «Прости. Но я не мог поступить иначе. Ведь жизнь дана для того, чтобы кого-то любить. Просто знай — я с тобою навсегда. Пока бьется в тебе мое сердце, ты будешь жить всегда. Я всегда рядом. Помни это всегда». Строчки расплывались. Сейтаро не плакал. Не мог. В груди было пусто — странное, нечеловеческое безмолвие, — а потом это дурацкое, чужое, хаджимево сердце пропустило удар. И заплакало вместо него. Сейтаро лишь вымолвил в пустоту: — Дурак... Какой же ты дурак, Хаджиме. *** Эпилог. Прошел год. Сейтаро полетел в Италию один. Стоял на обрыве в Амальфи, смотрел, как солнце тонет в море, и улыбался. — Ты говорил, закаты здесь нереальные, — сказал он ветру. — Ты был прав. Как обычно. В груди заныло — привычно, тепло. Сейтаро положил ладонь на левую сторону грудной клетки. — Я знаю. Ты тоже видишь. Тем же глазом, да? Ветра не было. Солнце опускалось все ниже. Сердце билось ровно, спокойно, любяще. Он умер, чтобы жил его любимый и единственный на свете человек — Сейтаро Танабата. И теперь он носит его под ребрами. Каждый удар — его голос. Каждый рассвет — его обещание. Они не уехали вместе, но они доехали. Потому что, пока сердце бьется — никто не уходит навсегда. ─── Конец.