Раздень меня

Ёну:       Я вхожу в квартиру и сразу чувствую запах чего-то жареного. На коврике – лишняя пара обуви, и я сразу понимаю, что не успел до приезда родителей. Я ставлю пакеты, начинаю разуваться. В коридор влетает мама Араи и сразу начинает обнимать меня и целовать в обе щеки. Я чувствую, что краснею.       Она всегда так делала, когда приезжала, но я все ещё краснел от такой близости. Она уже считала меня своим сыном, и даже так и называла. Мне каждый раз становилось тепло на душе, и я не понимал, как Араи мог стыдиться и недолюбливать своих родителей - они же ангелы!       Входит отец, жмет мне руку со словом: «зять». Какое-то русское слово, не понимаю, что оно значит, но судя по тому, с какой интонацией он говорит это, оно не означает ничего плохого. В дверном проеме кухни появился хмурый Араи. Он недовольно наблюдает, как его мама обнимает меня, и я усмехнулся. Ревнуешь к собственной матери?        Наконец от меня отлипли, и я могу снять кожанку. Араи стесняется при родителях целовать меня, да и я не горю желанием целоваться на чьих-то глазах. Я прохожу на кухню, вдыхаю аромат домашней еды. Мама пожарила пирожки. Смешное название, но они безумно вкусные!       Я хвастаюсь, что меня повысили до ведущего архитектора, и теперь я на одном уровне с Кирисимой. Я никогда не любил хвастаться, но почему-то в компании моей новой семьи захотелось. Родители начали хвалить меня, и Араи мягко улыбнулся. Он гордится мной, и по нему это видно. За это время я вернул права и снова могу ездить на мотоцикле. Араи редко ездит на мотоцикле. Ему по душе его родной crown, но иногда по вечерам мы вместе выезжаем и гоняем по ночному городу, а потом целуемся на обочине, пока губы не онемеют.       Вечер подходит к концу. Родители уже попрощались, мама ещё раз расцеловала меня в обе щеки, оставив след помады, а отец крепко пожал руку и снова назвал «зятем». Его отец использовал это слово с такой тёплой интонацией, что оно звучало как «сын». И от этого на душе становилось тепло.       Мы стояли на балконе. Том самом, с которого открывался вид на мост через Ханган и на ночной Сеул, усыпанный огнями. Араи курил, выпуская вишнёвый дым в прохладный воздух, а я просто стоял рядом, опершись на перила. На моём пальце поблёскивало кольцо с гравировкой. Иногда я ловил себя на том, что бессознательно кручу его на пальце, и каждый раз, когда я это делал, он это замечал. И улыбался.       — Ну что, лис, — произнёс он, стряхивая пепел, — ты всем рассказал про повышение, а про права забыл. Скромничаешь?       — Я не скромничаю, — ответил я. — Просто не хочу хвастаться.       — А зря. Ты вернул права, ты снова на мотоцикле, тебя повысили. Ты, блядь, герой. Ты избил двух ублюдков голыми руками и выжил после ножевого. Я бы на твоём месте орал об этом на каждом углу.       — Ты и так орёшь об этом на каждом углу, — усмехнулся я. — Мне хватает.       Он засмеялся – тем самым хрипловатым смехом, который я так любил, – и затушил сигарету о перила.       Мы ещё немного постояли молча, глядя на мост. Тот самый, у которого он сделал мне предложение. И пусть в Корее мы не могли скрепить наш союз штампом в паспорте, но были скреплены гораздо более прочными вещами: общей болью, общим смехом и этим видом на ночной Сеул.