Серебро и пепел

***

      Тиберий нашёл Балдуина позже, чем рассчитывал, хотя прекрасно знал, где именно тот будет находиться после совета, и мог бы подойти сразу, не дожидаясь, пока зал опустеет, но сознательно выбрал выжидание, позволяя времени сделать то, что не всегда удаётся приказу — убрать лишние взгляды, приглушить посторонние голоса и оставить пространство, в котором слова будут иметь иной вес.       Коридоры постепенно пустели, и шум, ещё недавно заполнявший дворец, сходил на нет не резко, а слоями, как будто сам камень впитывал его, оставляя после себя лишь редкие шаги и отдалённые, уже неразличимые голоса, растворяющиеся в глубине переходов, где свет факелов не доходил до конца.       Балдуин находился в одном из боковых залов, куда обычно не заходили без необходимости, и потому тишина там казалась плотнее, чем в остальных частях дворца.       Длинный стол перед ним был занят картами, но они больше не выглядели как предмет обсуждения — линии, отметки и знаки перестали быть вариантом для спора и превратились в инструмент, с которым он работал в одиночку, не отвлекаясь и не оставляя места для внешнего вмешательства.       Он не поднял взгляд, когда Тиберий вошёл. Но движение его руки остановилось. И этого оказалось достаточно, чтобы обозначить: присутствие замечено, разговор допускается.       Тиберий не стал приближаться сразу, оставаясь на расстоянии, которое позволяло говорить спокойно, не нарушая той невидимой границы, за которой разговор неизбежно становился бы более прямым, чем требовалось.       Он посмотрел на разложенные карты, на линии, по которым уже можно было проследить намерение, и только после этого произнёс: — Вы начали вывод войск раньше, чем было принято считать необходимым.        Фраза прозвучала ровно, без вопросительной интонации, и в этом отсутствии вопроса уже содержалась оценка.       Балдуин провёл пальцами вдоль одной из линий, словно проверяя не столько маршрут, сколько его неизбежность, и ответил спокойно, не отвлекаясь от карты: — Да. Я не вижу смысла оставлять ему время, которое он уже использует против нас.       Пауза после этих слов не была длинной, но обозначила границу, за которой разговор переставал быть формальным. Тиберий сделал шаг ближе, теперь уже достаточно, чтобы видеть не только карту, но и выражение лица короля, которое оставалось ровным. — Это решение изменит баланс, — сказал он, и в этой формулировке не было ни упрёка, ни одобрения, только фиксация последствий.       Балдуин слегка повернул голову, но взгляд всё ещё оставался направленным на карту, как будто именно там находился центр происходящего. — Он уже изменился, — ответил он без колебания. — Мы просто перестаём делать вид, что можем его сохранить.       Тишина в зале стала ощутимее, словно пространство само реагировало на сдвиг, который происходил не только в словах. Тиберий задержал взгляд на карте дольше, чем требовалось, прежде чем продолжить: — Вы выходите ему навстречу.       Балдуин чуть сместил руку, отмечая новую линию, и произнёс, уже не скрывая направленности решения: — Я лишаю его возможности выбрать условия.        И в этой формулировке было нечто большее, чем военная логика, потому что она звучала как принцип, выходящий за пределы одной ситуации. Тиберий заметил это сразу.       Он поднял взгляд, фиксируя не столько слова, сколько то, как они были сказаны. — Это касается не только похода, — произнёс он медленнее, чем раньше, позволяя фразе занять своё место полностью.       Балдуин не ответил сразу. Пауза была короткой, но в ней было достаточно времени, чтобы понять: вопрос услышан правильно. Когда он наконец заговорил, его голос остался таким же спокойным: — Это касается всего, что больше нельзя откладывать.       И это было не отрицание. Скорее — прямое подтверждение. Тиберий медленно выдохнул, как человек, который получил именно тот ответ, которого ожидал, но не надеялся услышать так рано. — В таком случае вы ускоряете не только столкновение, — сказал он, слегка понизив голос, — но и всё, что последует за ним.       Балдуин наконец оторвался от карты и посмотрел на него, и в этом взгляде не было вызова, только ясность, не допускающая пересмотра. — Оно уже ускорено, — ответил он. — Я лишь перестал его сдерживать. Короткая пауза. — Сдерживание в данном случае стало бы формой поражения.       Тиберий склонил голову, принимая эту логику не как довод, а как неизбежность, с которой придётся работать дальше. — Вы уверены, что сможете удержать последствия в пределах, которые вам нужны? — Вопрос прозвучал спокойно, но в нём была та точка, за которой начинался риск.       Балдуин задержал на нём взгляд чуть дольше, чем раньше, и ответил без попытки смягчить смысл: — Нет. Пауза. Очень короткая. — Но я могу определить, в какой форме они проявятся.       И именно это стало тем моментом, в котором всё окончательно зафиксировалось. Тиберий отвёл взгляд первым. Не из уступки. Из понимания. — Тогда вам придётся принять, что эта форма затронет больше, чем вы рассчитываете, — сказал он, уже без попытки изменить направление разговора.       Балдуин вернулся к карте, словно это было продолжением, а не завершением диалога. — Это уже произошло, — произнёс он тихо, но отчётливо.       Тишина снова заняла пространство. Но теперь она не была неопределённой. В ней было направление. Тиберий сделал шаг назад, возвращая между ними прежнюю дистанцию, и, задержавшись на мгновение, добавил: — В таком случае остаётся только одно — не опоздать.       Балдуин не ответил. Потому что для него этот процесс уже шёл. И останавливаться он не собирался.

***

      Если бы в этом мире существовало хотя бы отдалённое подобие справедливости, ему не пришлось бы снова и снова выслушивать разговоры о браке, которые с поразительной настойчивостью возвращались в одни и те же залы, в одни и те же формулировки, как будто повторение само по себе могло изменить уже принятое решение, и за этой настойчивостью всё меньше ощущалась забота или политическая необходимость, а всё больше — холодная, почти механическая привычка системы доводить любое отклонение до состояния, в котором его можно было бы контролировать.       Для Балдуина это давно перестало выглядеть как вопрос династии или союза, потому что в этих обсуждениях не оставалось ничего, что имело бы отношение к реальному выбору, и именно поэтому происходящее начинало восприниматься иначе — не как давление в прямом смысле, а как методичное, выверенное воздействие, в котором повторение заменяет силу, а настойчивость становится формой принуждения, лишённой открытой жестокости, но от этого не менее ощутимой.        Он сидел на своём месте в тронном зале, сохраняя ту же неподвижность, которая от него требовалась, и если со стороны его поза могла показаться внимательной, а взгляд — сосредоточенным на происходящем, то в действительности ни один из голосов не удерживался в его восприятии дольше, чем это было необходимо для поддержания внешнего порядка, потому что все они сводились к одному и тому же — к попытке изменить то, что уже не подлежало пересмотру.        Перед ним разворачивались речи, аккуратно выстроенные и тщательно выверенные, в которых каждое слово занимало своё место, создавая иллюзию логики и необходимости, и за этими словами скрывалась одна и та же идея, облечённая в разные формы: новый союз, новая линия, новая возможность, которую можно было бы встроить в существующий порядок, не нарушая его внешне, но постепенно возвращая контроль туда, где он начинал ускользать.       Он слушал, не перебивая и не выражая раздражения, позволяя словам звучать до конца, но при этом не включаясь в них, потому что его внимание уже было направлено в другое пространство, где решения не требовали обсуждения и не зависели от чужих ожиданий, где линии на карте пересекались не в речи, а в действии.       Южные дороги, расстояния между точками, скорость, с которой могли двигаться войска, возможности, которые ещё оставались, и те, которые уже были упущены, — всё это обладало реальностью, с которой невозможно было спорить, в отличие от разговоров, заполнявших зал и терявших вес по мере того, как он окончательно отказывался воспринимать их как нечто значимое.       Он знал, что от него ждут ответа, хотя бы формального, жеста или слова, которое позволило бы продолжить обсуждение и сохранить видимость контроля, но этого не произошло, потому что сам принцип участия в этом разговоре утратил для него смысл в тот момент, когда решение было принято вне этих стен и больше не зависело от их одобрения.        Его взгляд скользнул по лицам, не задерживаясь ни на одном из них, и остановился лишь там, где это требовалось для соблюдения порядка, однако за этой внешней внимательностью не скрывалось вовлечённости, потому что всё происходящее уже не влияло на исход, который был определён заранее.        Балдуин медленно провёл пальцами по подлокотнику трона, не как жест раздражения или усталости, а как способ зафиксировать собственное состояние, и в этот момент стало окончательно ясно, что пространство для манёвра, которое ему пытались предложить, на самом деле давно перестало существовать, оставив после себя лишь иллюзию выбора, поддерживаемую словами.       Осталась только одна траектория, чёткая и лишённая альтернатив, и он уже двигался по ней с той же точностью, с какой принимал военные решения, не оставляя места для сомнений и не позволяя внешнему давлению изменить направление, независимо от того, готовы ли окружающие это признать или нет. — Я прекрасно понимаю, насколько тяжело вам будет принять эту мысль, — произнёс Балдуин с той нарочитой, почти театральной серьёзностью, за которой слишком отчётливо ощущалась насмешка, и именно поэтому в зале на несколько секунд стало настолько тихо, что шум ветра за высокими окнами внезапно показался громче человеческого дыхания.       Некоторые из присутствующих переглянулись почти одновременно, словно пытаясь понять, к чему именно он ведёт и насколько опасно сейчас делать выводы раньше времени, потому что тон, которым он говорил, не совпадал ни с одной из привычных форм официальных заявлений, а это уже само по себе означало проблему.       Балдуин медленно поднялся со своего места, не торопясь и не позволяя никому перебить момент раньше, чем он завершит мысль, и движения его оставались настолько спокойными, что создавалось ощущение, будто происходящее давно определено и сейчас он просто озвучивает то, что для него уже стало фактом. — Но, к сожалению для вас, — продолжил он, переводя взгляд по залу с той ровной холодностью, от которой людям становилось не по себе значительно быстрее, чем от открытого раздражения, — мне всё же придётся это сделать.        Пауза растянулась ровно настолько, чтобы напряжение успело оформиться окончательно. — Я женюсь.       Последние слова прозвучали спокойно и отчётливо, без повышения голоса, но именно эта спокойная точность сделала их тяжелее любого приказа.       По залу словно прошла невидимая волна. Кто-то резко поднял взгляд. Кто-то, наоборот, слишком быстро отвёл его в сторону. Один из советников едва заметно выпрямился, будто не был уверен, правильно ли расслышал, а другой замер с таким выражением лица, словно прямо сейчас пытался просчитать последствия быстрее, чем они успеют начаться.        Балдуин опустил взгляд на собравшихся, и в его выражении не было ни торжества, ни сомнения, только спокойная уверенность человека, который уже давно принял решение и теперь наблюдает исключительно за чужой реакцией. — Полагаю, теперь вы можете перестать тратить время на бесконечные предложения, которые становятся всё хуже с каждым новым именем, — произнёс он ровно, и в этой фразе насмешка уже перестала скрываться за вежливостью.       В дальнем конце зала кто-то тихо выдохнул. Тиберий сохранил неподвижность, хотя именно он оказался одним из немногих, кто понял значение происходящего раньше остальных, и потому сейчас наблюдал не столько за самим заявлением, сколько за тем, как быстро двор осознает масштаб изменений. — Ваше Величество… — осторожно начал один из приближённых, явно пытаясь вернуть разговор в рамки официальности, — полагаю, совет должен быть поставлен в известность о… — О выборе? — перебил Балдуин, и его голос впервые стал чуть жёстче. — Безусловно. Было бы жестоко лишать вас последнего повода для обсуждений.       Несколько человек опустили глаза. Кто-то напрягся заметно сильнее. Потому что теперь все начали понимать. Это не было вопросом. Не было обсуждением. И уж тем более не было просьбой о согласии.                   Балдуин медленно перевёл взгляд в сторону высоких окон, за которыми ветер продолжал раскачивать тёмные полотна знамен, и только после этого произнёс уже спокойнее: — Я объявлю имя тогда, когда сочту нужным, но решение останется неизменным независимо от того, нравится оно вам или нет.       Тишина после этих слов стала почти осязаемой. Никто не ответил сразу, потому что в зале слишком ясно почувствовали одну простую вещь — король впервые за долгое время не просто отклонил навязанный ему путь. Он окончательно вышел из-под него. И именно это пугало их сильнее самого брака.

***

      Тишина, оставшаяся после заявления Балдуина, не исчезла даже тогда, когда совет был завершён и придворные начали медленно покидать тронный зал, потому что подобные слова никогда не растворяются сразу, а продолжают существовать в пространстве ещё долгое время, оседая в осторожных взглядах, в приглушённых разговорах и в тех слишком длинных паузах между фразами, которые появляются только тогда, когда люди понимают, что привычный порядок начал смещаться сильнее, чем им хотелось бы признавать вслух.       К вечеру это напряжение распространилось уже по всему дворцу, проникая даже туда, где обычно удавалось сохранять видимость спокойствия, и теперь каждый коридор, каждая галерея и каждый внутренний двор казались наполненными ощущением ожидания, словно стены сами прислушивались к тому, что ещё не было официально произнесено, но уже перестало быть тайной.       Имя Диабеллы пока не звучало открыто, однако это больше не имело особого значения, потому что двор умел соединять факты быстрее, чем ему сообщали правду, и теперь слишком многие начали замечать то, что раньше предпочитали считать случайностью: её присутствие рядом с Балдуином, их одинаковую реакцию на происходящее, их способность появляться в одном месте раньше, чем кто-либо успевал их позвать.       Но вместе с этим по дворцу распространялось и другое движение, куда более важное и опасное, потому что известия о Саладине перестали быть слухами и превратились в реальность, которую уже невозможно было удерживать на расстоянии дипломатическими письмами или осторожными обсуждениями.       Подготовка к походу ускорялась с каждым часом, постепенно вытесняя всё остальное, и именно поэтому напряжение, возникшее после заявления Балдуина, не успело превратиться в открытое противостояние, потому что слишком многое происходило одновременно, оставляя людям всё меньше времени на интриги и всё больше — на страх перед тем, что ожидало их впереди.       Внутренние дворы были заполнены непрерывным движением, оруженосцы переносили ящики с вооружением, рыцари прибывали почти без остановки, слуги спешили через переходы быстрее обычного, а кузницы продолжали работать даже после захода солнца, наполняя вечерний воздух запахом металла и раскалённого угля.       И именно среди этого непрерывного движения появление нового человека сначала почти никто не заметил, потому что в последние дни дворец слишком привык к прибытию людей, сообщений и приказов, чтобы реагировать на каждого незнакомца отдельно.

***

      Балиан прибыл ближе к вечеру вместе с небольшим сопровождением, покрытым дорожной пылью после долгого пути, и с первого взгляда в нём ощущалось нечто чуждое придворному миру, потому что он не пытался производить впечатление, не держался с показной уверенностью и не выглядел человеком, который привык существовать внутри сложной системы дворцовых правил, где каждое движение и каждое слово заранее просчитаны.       И именно это неожиданно выделяло его сильнее дорогих одежд и титулов, которыми обычно пытались подчеркнуть собственную значимость при дворе.       Пока его сопровождали через длинные внутренние переходы, Балиан успел заметить главное — дворец жил так, будто что-то уже началось, хотя официально никто ещё не произносил этого вслух, и это ощущалось в слишком быстрых шагах, в слишком коротких разговорах и в том напряжении, которое люди пытались скрывать за привычной сдержанностью.       Ему казалось странным, что при таком количестве движения вокруг почти никто не повышал голос, словно сама атмосфера Иерусалима требовала сохранять контроль даже тогда, когда события начинали выходить за его пределы.       Когда его наконец провели в один из внутренних залов, солнце уже почти скрылось за стенами города, и помещение освещалось только огнём факелов и несколькими высокими свечами, из-за чего тени вдоль стен двигались медленно и неровно, делая пространство более тихим и замкнутым, чем оно было на самом деле.       Балдуин находился у длинного стола с разложенными картами, и отсутствие короны или других знаков власти почему-то не делало его менее внушительным, а наоборот — подчёркивало то спокойное ощущение контроля, которое исходило от него даже тогда, когда он просто стоял, опираясь рукой о край стола и рассматривая линии дорог.       На его руках были перчатки, скрывающие кожу, а тёмная одежда почти сливалась с полумраком комнаты, однако взгляд оставался слишком ясным и сосредоточенным, чтобы кто-либо мог увидеть в нём ту слабость, о которой так любили говорить за пределами дворца.       Диабелла стояла рядом с ним, склонившись над одной из карт, и что-то тихо говорила, проводя пальцами вдоль южных укреплений, пока Балдуин слушал её без единого замечания, словно их разговор продолжался уже давно и не требовал объяснений.       Они не заметили появления Балиана сразу. Или сделали вид, что не заметили. Потому что между ними уже существовала та степень спокойствия, при которой присутствие постороннего перестаёт мгновенно менять пространство.       Лишь спустя несколько секунд Балдуин поднял взгляд, и Балиан неожиданно понял, что рассказы о болезненном и слабом короле имели слишком мало общего с человеком, стоящим сейчас перед ним, потому что в этом взгляде не было ни усталости, ни растерянности, только точность человека, который давно научился отсекать всё лишнее. — Полагаю, тебя уже успели провести через половину дворца исключительно ради того, чтобы вы оценили нашу любовь к бесконечным коридорам, — произнёс Балдуин, и сухая ирония в его голосе разрушила часть официального напряжения быстрее, чем это смогли бы сделать любые формальности.       Балиан едва заметно усмехнулся, позволив себе впервые за всё время расслабить выражение лица. — Я начинаю подозревать, что это часть обороны города. — Одна из самых эффективных, — спокойно ответил Балдуин, не отводя взгляда. — Люди устают раньше, чем добираются до нужной комнаты.       Диабелла опустила взгляд, скрывая едва заметную улыбку, и именно тогда Балдуин перевёл внимание в её сторону с той естественностью, которая слишком ясно показывала: её присутствие рядом давно перестало быть случайностью. — Леди Диабелла де Люмьер, — произнёс он ровно и спокойно, словно эти слова уже давно не требовали осторожности. — Моя невеста.       И именно то, насколько естественно и уверенно это прозвучало, произвело на Балиана куда большее впечатление, чем сама новость, потому что в этих словах не было ни попытки произвести эффект, ни политической игры, только спокойная фиксация решения, которое уже не собирались менять.       Балиан перевёл взгляд на Диабеллу внимательнее, и она выдержала его совершенно спокойно, не пытаясь смягчить момент или скрыть значение сказанного. — Значит, слухи действительно не преувеличивали, — произнёс он после короткой паузы. — Впервые за долгое время, — сухо заметил Балдуин, возвращаясь к карте, и в его голосе снова прозвучала та лёгкая насмешка, которая делала его спокойствие ещё опаснее.       Напряжение в комнате стало слабее, но полностью не исчезло, потому что за стенами дворца уже начиналась война, и теперь даже знакомство переставало быть просто знакомством, превращаясь в часть чего-то значительно большего.       Балиан подошёл ближе к столу, переводя внимание на линии южных дорог и отметки передвижения войск. — Похоже, я прибыл вовремя, — сказал он, изучая карту. Балдуин поднял взгляд лишь на мгновение. — Скорее в последний возможный момент.       И за окнами дворца, где ветер уже поднимал пыль с дорог, ведущих к югу, эти слова звучали слишком близко к правде.       Несколько секунд после этих слов в комнате сохранялась тишина, но теперь она ощущалась иначе, потому что напряжение, которое раньше заполняло пространство почти физически, постепенно уступало место сосредоточенности, а внимание всех присутствующих окончательно сместилось к картам, лежащим на столе, и к тем линиям, которые уже перестали быть теорией.       Балиан медленно провёл взглядом по отметкам на пергаменте, замечая расположение гарнизонов, маршруты движения и те участки, где линии становились плотнее, словно сами указывали на приближающееся столкновение, и чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, что решение о походе здесь уже принято окончательно, несмотря на то, что официально никто ещё не произнёс этого вслух. — Вы собираетесь выйти ему навстречу, — произнёс он наконец, поднимая взгляд на Балдуина, и в его голосе не было осуждения, только попытка убедиться в собственном выводе.       Балдуин слегка опёрся рукой о край стола, не отводя взгляда от карты. — Если мы останемся ждать, он сам выберет место и время, а это единственное преимущество, которое я не собираюсь ему отдавать.       Голос его звучал спокойно, но именно эта спокойная уверенность делала слова тяжелее, потому что в них не было сомнений или попытки убедить собеседника в своей правоте — только констатация уже определённого решения. Балиан кивнул медленно, продолжая изучать карту. — Значит, слухи о вашей осторожности тоже преувеличены.       Диабелла перевела на него взгляд раньше, чем Балдуин успел ответить, и в её глазах на мгновение появилось что-то похожее на скрытую иронию. — Осторожность и бездействие — не одно и то же, — произнесла она ровно.       Балиан едва заметно усмехнулся. — Похоже, здесь мне придётся быстро привыкать к тому, что все говорят загадками. — Нет, — спокойно ответил Балдуин. — Просто большинство предпочитает формулировать мысли слишком длинно, чтобы потом иметь возможность отказаться от них.       На этот раз даже Диабелла не смогла скрыть слабую улыбку, и Балиан впервые заметил, насколько сильно меняется пространство рядом с ними, когда разговор перестаёт быть официальным. Не становясь мягче, но становясь настоящим. Он снова перевёл взгляд на карту. — Саладин движется быстро. — Быстрее, чем хотелось бы многим при дворе, — ответил Балдуин. — И всё же вы выглядите так, будто это вас не пугает.       Балдуин поднял взгляд на Балиана, и несколько секунд между ними сохранялось молчание, в котором ощущалось нечто большее, чем обычная оценка собеседника. — Страх редко помогает принимать решения вовремя, — произнёс он наконец. — А уверенность? — Иногда мешает ещё сильнее.       Пауза после этих слов затянулась ненадолго, но в ней появилось то странное ощущение, которое возникает между людьми, начинающими понимать друг друга быстрее, чем ожидали.       За окнами ветер усилился, ударяясь о каменные стены дворца, и где-то далеко внизу послышался звук передвигаемых повозок. Подготовка продолжалась, непрерывно. Диабелла медленно свернула один из свитков и положила его рядом с остальными, после чего чуть отошла от стола, позволяя Балиану подойти ближе. — Вы были в походах раньше? — спросил Балдуин. — Достаточно, чтобы понимать, как быстро планы перестают иметь значение после первого столкновения. — Хороший ответ, — спокойно произнёс Балдуин. — Значит, у вас ещё есть шанс выжить рядом с нашими советниками.       Балиан тихо усмехнулся, качнув головой. — Мне уже кажется, что война будет проще. — Так и есть, — неожиданно сказала Диабелла, и её голос прозвучал настолько спокойно, что на секунду стало непонятно, шутит она или говорит серьёзно. — На поле боя люди хотя бы не скрывают, чего хотят.       Балиан посмотрел на неё внимательнее. Он уже заметил, что при дворе её присутствие воспринималось иначе, чем присутствие остальных женщин, потому что никто не пытался отодвинуть её от разговоров о войне или политике, и самое странное заключалось в том, что это выглядело абсолютно естественно. Словно иначе быть не могло. — Значит, вы тоже участвуете в обсуждении похода? — спросил он. — Иногда она видит то, что остальные предпочитают игнорировать, — ответил Балдуин раньше, чем Диабелла успела заговорить.       Его тон оставался ровным, но в этой фразе прозвучало нечто большее, чем обычное признание способностей. Доверие. И Балиан заметил это сразу.       Диабелла слегка отвела взгляд, словно не желая задерживаться на этих словах дольше необходимого. — Большинство ошибок происходит не из-за недостатка силы, — сказала она тихо, — а из-за того, что люди слишком долго убеждают себя, будто ещё могут ничего не менять.       Балдуин посмотрел на неё, и на короткое мгновение между ними возникло то молчаливое понимание, которое невозможно было не заметить со стороны. Балиан почувствовал это почти физически. Не как романтическую близость.       Скорее как ощущение двух людей, которые давно пришли к одному выводу и теперь двигаются в одном направлении быстрее, чем окружающие успевают это осознать.       И именно это неожиданно объясняло всё то напряжение, которое он ощущал во дворце с момента прибытия. Не только война. Не только Саладин. Что-то внутри самого дворца тоже двигалось к точке, после которой возврата уже не будет.       Балдуин выпрямился чуть медленнее обычного, и Балиан только сейчас заметил короткую паузу в его движении, едва заметную, но достаточную, чтобы понять: рассказы о болезни всё-таки были правдой. Однако ещё сильнее поражало другое — то, насколько мало это влияло на всё остальное.       Он всё равно оставался центром комнаты. Центром решений. Центром этого движения. — Вам стоит отдохнуть перед дорогой, — произнёс Балдуин, снова переводя разговор в более практичное русло. — Завтра здесь будет значительно меньше тишины. — А она здесь вообще бывает? — спросил Балиан.       На этот раз Балдуин усмехнулся уже открыто, хотя усталость всё же мелькнула где-то в глубине его взгляда. — Иногда.       Он слегка повернул голову в сторону Диабеллы. — Обычно только рядом с ней.       Тишина, наступившая после этих слов, оказалась неожиданно спокойной. Не неловкой. Не тяжёлой. Просто настоящей.       И Балиан впервые за всё время пребывания во дворце понял, почему именно это вызывает у окружающих такое беспокойство.       Потому что их невозможно было разделить привычными способами. Они уже существовали как единая линия. А подобные вещи всегда меняют всё вокруг себя.