Вырежи на мне птицу

- Делай, что говорят, иначе больше не увидишь своего Серёжу… Волков изменился. Неуловимо-изменился. Нет той юношеской, сиротской обреченности, потерянности. Чужой мужчина с глазами, ослепленными войной, заросший бородой до кадыка, обожженный пустыней. Он скалится, бывалый хищник, а потом Птица чувствует укол и открывает глаза уже в подвале. Несколько дней он вопит, кидается на Олега, кусает свои запястья и пытается разбить голову о стену. Спектакль чистой воды. Олег эту драму одного актера сносит стоически. Почувствовав, что дешевые фокусы не пройдут, Птица перестаёт угрожать Волку самоубийством и оставляет в своём репертуаре показательную голодовку. Олег чувствует послабление, чувствует, как спадает накал. Выпускает его в ванну. Птица этим пользуется – раздевается демонстративно, водные процедуры превращает в порнофильм, выход из душа – в рождение Венеры. Олег наблюдает за ним с совершенно отсутствующим видом. - Что-то изменилось? – Птица пытается изобразить невинность, пытается сыграть Серёжину невинность, его робость, трогательную неуверенность в собственной красоте. Красоте всех полотен, мелодий, культурных кодов, библейских притч. - Я тебе больше не нравлюсь? – тварь с солнечными глазами обиженно поджимает губы. Волков чуть вскидывает бровь. - Дохлый слишком, - констатирует глухо. – Не начнешь жрать, буду кормить через зонд. Птица только хмыкает. Вечером Олег с боем фиксирует его в кресле – лодыжки, запястья, шею и голову, сжимает нижнюю челюсть и начинает проталкивать гибкую трубку в нос. Птица визжит истерически и обещает всё съесть. Олег прекращает экзекуцию, возвращается с кашей – для аппетита сдобренной ягодами и мёдом. - Ненавижу тебя, урод, - злобно шипит Птица. - Кашу ешь, - немногословно командует Олег. Птица ест, но сдаваться не собирается. Волков поит его смесью таблеток – Птица интуитивно чувствует от них угрозу своему существованию, но Олег совершенно бестактно обшаривает его рот, чтоб убедиться, что пациент всё проглотил. Тогда Птица внезапно мягко смыкает губы, посасывает его грубые пальцы, глядит на Олега со злым превосходством. - Тебя выебать? – топорно спрашивает Волков. Птица, задумавший укусить своего похитителя в момент, когда тот расслабится, вдруг брезгливо дёргается, отплёвывается и вытирает рот. - Фу, какое ты быдло, - кривится он. – Ебать будешь своего птенчика… Если, конечно, дождешься, когда он вылупится. Он улыбается, глядит на Олега снизу вверх, изображает грустную мордашку. - Я же сказал, ты его больше не увидишь, - шепчет он. Волков вздыхает устало, сжимает переносицу, но ничего не отвечает. Он всё же допускает ошибку. Обычно на ночь он связывает рукава смирительной рубашки. Теперь то ли надеется на таблетки, то ли забывает. Спит Птица действительно всю ночь, спит спокойно, но просыпается раньше. Часы у него в подвале есть, и он понимает, что до первого прихода Олега где-то час. Он приподнимает матрас – не ошибся, каркас кровати сборный - начинает терпеливо выкручивать шуруп. Чтобы напасть? Нет, конечно. Чтобы сделать Волкову больно. У Серёжи такое красивое лицо… Такое неоспоримо-прекрасное, что люди им любуются, но Олег любит это лицо. Значит, ему будет больно. Значит, поймёт, что Птица с ним не играет, что Птицу не сломать… А шрамы – шрамы можно убрать. Главное всё же не бить слишком глубоко. Птица дожидается, когда дёрнется дверная ручка, и с неописуемым удовольствием ударяет себя по скуле – он видит, наконец, живую эмоцию, видит, как глаза Олега наполняет хтонический ужас, чувствует что-то сродни надвигающемуся оргазму, ведет гвоздем вниз, продлевает царапину, но тут Волков перехватывает его, выкручивает запястье, заставляет выронить нехитрое оружие. Птица хохочет. - Боли захотелось, птичка моя? – спрашивает Волков, прижимая его к себе. - Это можно. Под этот дикий смех, вороний грай, Олег закидывает его на плечи, выносит из подвала – Птица знает, что Олег спит в комнате напротив, но никогда здесь не был. Волков швырком роняет его на постель, Птица начинает брыкаться всерьез, словно теперь действительно получил шанс вырваться на свободу, но Олег быстро пристегивает его наручниками к спинке кровати. Птица на секунду теряется, потом впадает в бешенство, безжалостно выкручивая руку. Олегу этого маневра хватает, чтоб достать небольшой ящик. Волков легко стаскивает с Птицы белые брюки и белье. - Ради этого ты меня забрал? - кричит Птица. - Озабоченный мудак… Птица брыкается, как будто не было того раза. Не он скакал у Олега на члене, едва тот переступил порог его мансарды. Нет, конечно, не он. Но он видел. Он чувствовал… Олег молча хватает его за голень – Птица изо всех сил пытается ударить его пяткой, но Волков защелкивает браслет на его лодыжке, а потом и на второй. Между ними перекладина, и Птица не сразу понимает, в каком беспомощном положении оказался. Он перестает дёргаться, утыкается лбом в матрас, ложится на живот. Олег отстегивает его от кровати, но только чтоб сковать запястья между собой, а потом вдруг наклоняется, убирая с его лица огненные волосы, сухими губами касается мочки уха: - Я однажды с парашютом прыгал, - говорит он спокойно, - в стропах иволга запуталась… Вот ты сейчас так же бился. - Пошёл ты, - шипит Птица. – Серёже будешь свои байки травить. Ах да, точно… Ты же больше с ним не увидишься. Я сожру твою мелкую сучку, и останусь только я… Олег вздыхает. Поднимается, вскидывает Птицу за бёдра, вынуждая стать на колени, задирает выше смирительную рубашку, оголяя белые ягодицы, оглаживает, скользит по впалому животу к груди, сжимает соски – теперь понятно, почему взял наручники, в этом коконе не смог бы как следует полапать жертву. Птица выгибается, стискивает зубы. - Сразу бы сказал, что так дёшево берёшь, - он вскидывает голову, оборачивается через плечо, с яростным весельем смотрит на Олега, - я бы тебе отсосал на месте бонусом… - О, это всегда пожалуйста, - соглашается Олег, но удержаться не может, собирает рубашку выше, заросшей щекой прикладывается к узкой спине, как к мощам, что-то шепчет, ему одному слышное, ласково ведёт по рейкам выступающих рёбер. Руки у него такие, что петь хочется – и Птица его за это ненавидит, ненавидит Серёжино тело. - Знаешь, сколько мужиков у него после тебя было? – злобно каркает он и смеется, когда Олег вздрагивает: - Да, только наш мальчик в себя поверил – ножки больше не сдвигал… Даже я не мог его удержать. Трахался в каждом клубе. Знал бы ты, что с ним делали… Либо обдрочился, либо никогда бы не притронулся к этому спермобаку. Олег сжимает медные волосы, тянет назад, заставляя до боли запрокинуть голову. Он знает, что Птица врёт, но не позволяет запачкать грязью это мерцающее оперенье. - Заткнись, - командует. Птица хохочет, довольный. - Что? - почти ласково шепчет. - Рассказать, как твою любовь посадили на два члена... - Тебе рот заткнуть? - Олег спрашивает спокойно, словно они обсуждают привычное «можно» и «нельзя». - Твоё бельё подойдёт? Птица прикусывает язык. Не хочет давиться собственными трусами. - Так стой, - грубо велит Олег, шлепнув его по ягодице, и достает презики. Волк раскатывает резинку по стволу, снова стискивает пальцами сливочно-белые бёдра, касается концом сжатой розовой дырочки. - Не надо, - плаксиво выкрикивает Птица. - Разве? - Олег берется за его налитой член, сжимает, пронзая тело Серёжи какой-то скулящей, подчиняющей болью. Это прикосновение обрушивается горькой памятью. Будто им снова по тринадцать. Они изучают себя и границы тел. Олег несмело трогает его через шорты. Отдергивает руку, как от огня. Серёжа сжимает его пальцы в горсти и возвращает обратно. Птица не хочет этих воспоминаний, этих телячьих нежностей. Олег жестко удерживает его, втискивает головку. Без подготовки. Птица вскидывается, визжит - больше от предчувствия боли, чем от самой боли, пытается уйти от вторжения, отползти. - Ты... Ты его насилуешь, - хнычет он возмущенно, будто не ожидал: - Ты меня порвешь, урод! Олег улыбается на вдохе. - Тебя или его? - он склоняется к вздыбленной спине, чуть-чуть толкается вперед, чувствует дрожь и цепенение тела под собой. - У кого из вас стоит, кстати? - Сука… Сука… - шипит Птица. - Прости, - шепчет Олег, будто бы искренне, - я думал, после двух членов ты легко меня примешь. Я могу растянуть тебя, если попросишь… Птица жмурится. Дышит шумно. - Да, - резко бросает он. Волков почти нежно собирает волосы у него на затылке. - Что – да, Птичка? - уточняет он, чуть двинув бёдрами. - Не переживай, смазки на гандоне хватит… Наверное, я тебя даже не порву. - Нет, - вскрикивает Птица, сжимаясь. - Нет… Подготовь меня, пожалуйста. Олег тут же выходит из него, скатывает ненужный презик, склоняется и целует сверкающую дырочку Серёжи, с кончика языка срывается слюна, Олег чуть дует на покрасневший анус, облизывает. Серёжа – слабый, никчёмный Серёжа таких ласк не заслуживает. Птица тихо воет. Волков приподнимается, щедро выдавливает между вскинутых ягодиц смазку, начинает массировать пальцами, потихоньку проталкиваясь внутрь. Тяжелее всего сносить эту нежность. - Всё равно убью тебя, - сквозь зубы обещает Птица. - Убью… От первого, грубого вторжения осталось только лёгкое жжение. Мозолистые подушечки мажут по простате. Олег разводит пальцы, приоткрывая розовый глазок, то дует, то облизывает. Ощущения такие острые, что хочется кричать. - Ты никогда его не увидишь, - с гневом последней клятвы пророчит Птица. - Никогда больше, слышишь... Олег выскальзывает из него, отстраняется. Свободы слишком много, чтоб не отбиться, не выплеснуть всю эту ненависть криком, боем, руганью. Олег достает кляп. Птица отводит янтарные глаза, вздрагивает. Во вторую руку Олег берет его трусы, вскидывает брови вопросительно, будто даёт выбор. Птица будто вынужденно размыкает влажные губы. - Молодец, - хвалит Олег. Рот растянут вокруг лавандового шарика. Птица жмурится. Серёжа прыгает у Олега на стояке. Волков моложе. Мягче. В нём нет этой непоколебимой уверенности, жёсткости, силы. Серёже так с ним благостно. Ему так хорошо. Так блаженно-сладко, так полно. Он не знает, что Олег уйдет. Он не знает, что Птица прогнал его тогда, оторвал от себя, чтоб только он сам не ушел. Только бы не оставил… - Стань раком, - велит Волков. Серёжа переворачивается обратно на живот. Поджимает ноги, опирается на скованные ладони. Олег наконец-то входит в него – размашисто, резко, по самые яйца, с влажным, быстрым шлепком, а потом начинает трахать. Птице благостно. Так хорошо. Блаженно-сладко и полно. Он подвывает. Ему нравится, что нет права отказаться, откричаться, отбиться – как будто это, наконец, его освобождает, отдает Олегу в руки, а Олег… Олег сильнее и знает, как лучше. - Какая дырочка, - не сдержавшись, вздыхает Волк, чувствуя, как Серёжа стискивает его член, как вздрагивает, сжимает ещё сильнее, когда это слышит. Олег смеется, кусает и тут же зализывает острое плечо. - Нравится, когда я тебя так называю? - он склоняется, прижимая к себе любовника, вторгаясь на всю длину, шепчет: - Нравится быть просто дырочкой, Птичка… Толчки мощнее. Огненные ресницы слиплись от слез. Серёжа тесный, жаркий, Серёжа идеальный – каждой выемкой, впадинкой сочетается с ним. Член Олега ложится в него, как влитой, Серёжа обтягивает его бархатистым чулком, обволакивает, поджимает колечко – чтоб чувствовать Олега острее, чтоб Олег чувствовал его острее. Волков падает на него сверху, всем телом. - Я люблю его, - шепчет он. Птица это уже слышал. В бреду, в жару, дважды, когда они самозабвенно совокуплялись, не думая о последствиях. О том ужасе, что принесет Сереже эта близость, это родство, это не-одиночество. Не думали о своём разделении. - И тебя люблю, Птичка, - вдруг признается Олег. – Я всегда тебя видел. И не дам тебе себя угробить… Птица надрывно стонет в кляп. - Ну тише, тише… Ты же не такой нежный, как Серёжа. Из тебя душу вытрахать надо. Олег выскальзывает из него, снимает с раскинутых ног распорку и садится, притягивает любовника к себе на колени, прижимается грудью к его спине. - Давай найдем твоему ротику другое применение, - он мягко целует шею, расстёгивает ремешок, вытаскивает кляп, собирает с уголков рта слюну, но только для того, чтоб задрать край рубашки и заставить Птицу сжать его зубами. Ладонь ласково оглаживает напряжённый, поджимающийся живот, на который ложится возбуждённый, истекающий смазкой член. Птица ёрзает, чувствует стояк Олега, чувствует сосущую, жадную пустоту в себе и чуть не плачет. Волков держит его на границе организма – член дёргается от каждого вздоха, каждого прикосновения. Олег проводит по царапине на лице. - Следующий раз, когда решишь подпортить шкурку, - шепчет Волк, до боли сжимая в пальцах коралловую бусину соска, - сделаем это с пользой… Вставим два колечка. Я сам проколю тебе соски… Они набухнут. Капли крови с них будут срываться, как молоко. Олег роняет Серёжу себе в руки, склоняется, жадно вбирая в рот его сосок, и Птица в этот момент готов на всё, чтоб Олег исполнил свою угрозу прямо сейчас. Волков укладывает его на постель, наваливается сверху, закинув его ноги себе на плечи, и, наконец, снова заполняет. Птица сильнее стискивает зубами край рубахи, вскидывает руки, и Волк юрко ныряет в кольцо его объятий. Он разгоняется, толчки становятся совершенно безжалостными. Он достаёт ткань у Птицы изо рта, чтоб наконец-то смять губы долгим, глубоким поцелуем, и Птица кончает – от того, что Олег своим горячим животом касается его члена, от того, что Олег продолжает его трахать, и от того, что Олег его любит. - Моя птичка, - заворожённо отвечает Волков, оглаживая его лицо. - Мой Серёженька… Его сперма льётся по Серёжиным бёдрам. Глаза у Серёжи – бирюза, пронзённая золотыми лучами. Он помнит, как Олег касался его, как брал тогда, в мансарде, и как страшно боялся его любить. Боялся настолько, что вырвал вместе с сердцем. Но вот Олег вернулся и сердце принёс обратно. - Я никогда, - обещает Волк, целуя его плечо, - никогда тебя не оставлю.