если бы

Пожалуй, он влюбился в него сразу, когда увидел растрёпанные волосы и бесконечную улыбку. Да, наверное, так. И ему бы стоило рассказать, что глаза у него не всегда были «такими мягкими», а только когда он видел перед собой его образ. Что каждый день, проведённый в опасной близости с ним, одновременно опустошал и заполнял светом, и Назар отчаянно не хотел этого менять. Возможно, да, ему бы правда следовало это сделать… Он, наверное, как сейчас помнит тот апрель. Назар ещё ни разу не видел, чтобы этот месяц выдался таким холодным. Или всё-таки, может, воспоминания его подводят, напоминая уже в самом начале этой истории, чем она закончится. И, возможно, даже жаль, что она закончится вообще. Он правда пытался запомнить, как прошёл тот фестиваль. Отчаянно складывать в голове по полочкам, как выступали он и другие артисты, но абсолютно всю память вытесняли редкие встречи и переглядки взглядами с ним. Он бы всё отдал, чтобы почувствовать в ладони пластик того микрофона, ощутить на коже апрельский ветер и опять пытаться убрать наконец из головы звонкий голос и постоянную разговорчивость. Что странно, Назару правда хотелось его слушать. Не слышать издалека, в очертаниях, а слушать весёлую интонацию и продумывать в голове каждое слово. Вроде бы мозг очищает травмирующий опыт, да? Значит, с его органом было что-то не так. Он вечно хватался за отголоски памяти, воспроизводил как наяву постоянные события и подталкивал к излюбленным очертаниям силуэта и обрывкам голоса, из-за которых Назар беспрерывно крутил головой. Стоило бы наконец самому себе запретить резко оборачиваться на звук, когда слышишь что-то хоть отдалённо похожее на уже выжженное на подкорке имя. Наверное, ему вообще не стоило как-то комментировать, что он резко начал общаться с Егором. Это, всё же, не его дело, но сердце так ужасно быстро стучало, пробивая трещины в рёбрах и отдаваясь вибрацией в горле, что он вдруг забыл, что такое здравый смысл. Он так глупо и пристально пялился в экран телефона с той фотографией со студии, что глаза, должно быть, у него точно покраснели. Слюна во рту стала до того отвратительной, что казалось, будто он залпом высушил канистру с керосином, бросив предварительно зажигалку. Он не до конца ещё знает, что именно произошло, и как быстро он нацарапал тот текст, но когда сознание пришло, а набат пульса опустился с критически высокого до почти мёртвого, осознание вдруг ударило куда-то кулаком со всей силы в солнечное сплетение. Может, правда стоило ему обо всём рассказать? Было бы куда легче, знай он изначально. Да, скорее всего, этой удивительно короткой истории бы не было, ляпни он что-то в самом начале, но прожить себе такое ещё раз он бы не дал. Это было настолько оглушающе приятно, насколько до убийственного больно. Будь его воля, он бы, наверное, всё же забыл это имя с концами, но шрамы нельзя просто зачеркнуть. Оно осталось с ним как клеймо, которое адски жжёт, стоит лишь раз вспомнить про него. Можно ли это назвать эффектом бабочки? Да, скорее всего. Кто же знал, что тепло, разливающееся по груди каждый раз, как он видит его, может когда-нибудь сжечь дотла все его внутренности? Пожалуй, все. Все, кроме Назара, ведь он всегда не хотел видеть очевидное в ясном как день. Может, он даже завидовал всем, кто сейчас находится рядом с ним. Наверное, это глупо: он должен был разочароваться в нём ещё когда тот начал сближаться с Егором, верно? Но, кажется, это только укрепило то, что должно было разрушить. Если бы сейчас у него была возможность оказаться в пределах досягаемости к нему, он бы отказался. Не потому что не хочет, а потому что не думает, что это окажется лучшей идеей. Смирение с тем, что уже ничего не починить и не склеить, было бы глупым заменять на тепло без надежды. Находиться дальше, чем отчаянно хотелось бы, — одно из самых разумных решений. Только в этом, пожалуй, Назар проявил разумность.