Муза на полставки

Никита развалился на кушетке, окруженный соцветиями белой сирени, слушал плотный перестук дождя по железной крыше. А в трёх метрах сидел сумасшедший художник, переводивший горящий взгляд с планшета в руках на него, Никиту. Последний элемент, доводивший дереализацию до финала. Никита не был уверен, кто здесь безумец. Но началось всё обыденно. С грома-потопа? Необычного заказа? Нет, чуть раньше. С самоубийцы на мерседесе, который едва не стал в довесок убийцей. Стоя в пробке на светофоре благодаря очередному мудаку, сыгравшему партию в «сдохни или умри» и проигравшему (или победившему?), Никите ничего не оставалось делать, кроме как ждать. И если тот не сдох, пусть медики там кликнут Никиту, и он этому мудиле с радостью поможет завершить начатое. Зажат сзади, зажат по бокам столбцами машин. Словно сраная ячейка в эксель — у тебя своё место, Никитка. Никуда тебе отсюда не деться! Спереди два автомобиля, перед ними — разбитый в мясо и хлам, наверняка обколотый неудачник и бело-сине-красная скорая. Давно переставшая орать, но продолжающая резать глаза неоново-синим светом. Никита, как и пара впереди сидящих товарищей по несчастью, сами едва коньки с лыжами в чёрный ящик не сложили из-за этого дрифтящего на брусчатке выродка, так что жалость в Никите как спала раньше, так и впала в кому в из-за него теперь. Тупо повезло. Им втроём, паре водил сзади, и пешеходам, уже давно съебавшимся. Кто бы там на небе не был, но спасибо ему, что больше никто, кроме этого дегенерата, не пострадал. В авариях в принципе нет ничего хорошего, но Никита считал, что на доставщиках на четырёх колёсах они сказывались острее всего. И ему, будучи этим самым доставщиком, оставалось только следить за мелькающим уведомлениями приложением, следить, как из под носа увозят жирные заказы. А ещё следить за темнеющим небом, с мрачностью идущего в бой на город. Приезжие с области или других частей страны таксисты скалятся на полумистический страх местных перед дождём. «Как будто в воде растаете», «Сахарные». Но Никита сам был местным, и неместных самоуверенных умников слал в лицо нахуй. Город, облизываемый морем, зелёно-чернильным в нормальную погоду и чернильным в хмурую, манил этим самым морем, а также своим дурно залатанным старым центром и туристическими островками. Манил мотыльков-романтиков в своё ненасытное брюхо приветливым ночным костерком. И жрал. Жрал нечеловечески высокими ценами, испепеляющей любой разум летней жарой. И жрал потопами, затрагивающими добрую половину дебильно организованного, обворованного на инфраструктуре, но каким-то образом сохраняющем сексапильность города. По большей части теми, кто приезжал сюда на неделю, теми, кто чудом избежал последних двух зол — жару и потопы. Так вот, потопы. Высохшая почва немногочисленных зелёных пятачков напоминала пустынную. Закупоренная в себе земля не могла пить дождь, отталкивая, так что вода текла рекой, высыхала под летним солнцем, возвращалась в небо — и цикл повторялся. Особенно в июне. И рекой — не преувеличение, холмы переходили в низины, улицы становились реками, в которых течение набирало силу, способную убить — и периодически убивавшую. Ливнёвки исследовали только экстремалы с оборудованием водолазов, и их немногочисленные фото подземных «подвалов», обвалившихся и несчастных, демонстрировали — на поддержание водоотвода во время осадков забили большой и толстый не меньше десяти лет назад. Если верить в вбитую ему чокнутой бабкой родословную, то Никита был в десять раз местнее большинства стоящих в городе памятников. Чувство опасности дождя он всосал из сиськи матери вместе со знанием у каких бабок брать на рынке молочку, у каких — фаршированную рыбу, чуйкой, кто сделает скидку на три кило помидоров, а кто на подобное предложение проклянет в спину весь твой род. А, ну да, и материнское молоко из сиськи он тоже всосал, пусть явно и недостаточно, раз как упёрся в метку сто семьдесят четыре в семнадцать, так её и не перерос. И вот эта чуйка теперь играла очком на дождь-потоп. Грязно-белое небо и капель явно тяготели к тревожному раздражению привыкшего к солнцу капризного южанина — с этим Никита и не спорил. Но перед глазами стыл мрак. То тяжелое, почти депрессивное, что видят и чувствуют в стылом воздухе местные. Оно обретёт зримость абсолютно для всех в самый последний момент, за минуты перед тем как пролиться злой, как завистливые братья в сказках, рекой. Так вот, Никита почувствовал этот ещё не сформировавшийся в зримую картину мрак. Этот не пролитый поток облачного зла. И свернул приложение. Этот заказ, который он довезёт, будет на сегодня последним. Довольно жирненький — а на сегодня самый крупный. И даже греющий сердце, на контрасте с извлеченным в двадцати метрах от Никиты мужским трупом/нетрупом. Потому что сзади и сбоку на сидениях стояли/лежали букеты цветов. Не только банальные розы, были ещё и лилии, даже белая сирень — скорее всего последняя, которую Никита встретил в этом году — и куча других, неизвестных видов. Десяток букетов, полтора десятка видов цветов, сотни бутонов и соцветий сидели, лежали на сидениях, некоторые кокетливо торчали из приоткрытых сзади окон. Романтика. Просто романтика, без употребляемого в конце «хули». Даже опошлять такую красоту не нашлось желания — о чём-то это да говорит. В Никите до сих пор, даже после получаса на одном месте, теплился не потухший уголёк желания. Желания увидеть заказчика. «Вадим О.». И позавидовать его силиконовой пизде. Мужикам цветы не дарили. Даже таким гомикам, как Никита, не скрывавшим тот факт, что цветы и прочие «бабские» знаки внимания им по кайфу. Пусть даже дарителем выступал Вадим. Мда, само имя «Вадим» всё же ебать какое ёбнутое, Никита не встретил за всю жизнь хоть одного не-придурка с именем Вадим. Так что желание встретиться с заказчиком занимало лишь одну экселевскую ячейку на странице планов в голове Никиты. В то время как обожраться БигМак меню занимало в эксель-листе планов на ближайшее будущее аж пять столбцов. О, наконец, спасатели отъезжают, освобождая место эвакуаторам — честь и хвала мужикам, они справились споро, и древняя, прекрасная в своём уродстве, Вольво Никиты выкатила к своему месту назначения. Два блядских квартала! И Мак впереди! Небо опускалось на город, как потолок с копьями в фильме про Индиану Джонса, пока Никитос косил на него взглядом, извлекая из машины букеты, корзины, трансформируясь в восьмирукого семихуя — злого и голодного. - Ну давай же, я донёс всё одной ходкой к тебе, дорогая, отнесу одной ходкой и от тебя! Ух ты ж, блядь… Писк сигналки. Отдыхай, милая. Букеты в руках, один даже в зубах, корзины на локтях и плечах — куда там, сука, Гераклу, державшему на плечах земной шар! Или то был Овсянкамэн? Геркулеска?.. Тыкнуть в звонок носом — ачивка разблокирована! - Слушаю вас? - Кт-ве-тсы! — произнёс Никита со всей доступной отчётливостью человека, державшего что-то во рту. - Входите, последний этаж, — пискнул механизм, поддаваясь нажиму спины. Какой, нахуй, этаж?! Сука. Ладно, пятиэтажка. Ладно, без лифта… Скрип-скрип-скрип… Какого хрена ступеньки здесь деревянные вообще? Хоть звук приятный, и запах пыльного дерева, смешиваясь с запахом сонма букетов в руках, опускался пёрышком куда-то в живот. Ладно уж, что-то хорошее. В Маке после обеда обязательно залипнет на часок в АСМР-видос с деревянными звуками. И этот Вадим обязан кинуть ему жирных чаевух, как раз на БигМак с картошечкой и соусом барбекю. Он же Вадим, ёбнутый уже начиная с имени. А значит шанс, что он даст ёбнутые чаевые, равен пятидесяти процентам. Шанс того, что прокатит с чаевыми в принципе и насрёт на голову — те же пятьдесят. Впрочем, жизнь доказывала Никитосу, что как бы он ни старался, но математику ему не понять. И вероятности, которыми распоряжалась реальность, ему также понять не под силу. На пороге окончившейся лестницы — сука, чердак, а значит шестой этаж! — задыхающийся, обвешанный цветами, как новогодняя ёлка мишурой и игрушками, Никита столкнулся с… - Прошу, входите, - Вадим — разве Вадимы бывают светловолосыми? — подхватил часть букетов и корзин одной рукой, второй потянувшись к лицу Никиты. Пальцы сомкнулись на букете во рту Никиты, мимолётно проведя холодными костяшками по губам Никиты — чёрт, разомкнуть зубы! Разомкнул. И пальцы с букетом уплыли вслед за хозяином вглубь чердака. Красивая спинка у Вадима-то, широкие плечи, узкие бёдра, жаль что штанишки свободные, не подчёркивают жопу никак, так что хрен его знает, заячья ли она или как сочный персик? Никита пошёл вслед за заказчиком. Пол под подошвами поскрипывал — тр-рс, тр-рс, тр-рссь. Паркет, покрытый лаком, складывающийся в сшитые лоскутами дерева... звёзды, солнца, цветы? Запах пыльного дерева защекотал нос — и Никита не сдержался. - Ап-чии! Чих утонул в деревянной пыльной тишине. Не разбил её, а утонул, тишина заполнила собой всё пространство мигом. - Осторожней, - Вадим, освободив руки от букетов, подошёл. Смотрел Никите в глаза, не моргая, внимательно и изучающе, своими тёмными безднами. Если смотришь в Бездну, то Бездна посмотрит в тебя, вот так, что ли? Никите хотелось одновременно продолжать смотреть и снять с себя ответственность, заверещать оправданиями, как детсадовец перед воспитательницей: «Он первый начал!». В руке заказчика был платок. Натуральный платок, нахер. Серо-полосатый. Вадим поднёс его к лицу Никиты и провёл по носу, рту, подбородку и линии челюсти. Вытирая и поглаживая лицо прохладным мягким хлопком. Отвёл платок, продолжая держать в плену взгляд Никиты. А перед метафорической воспитательницей, почему-то с лицом Серёги, его на полгода затянувшегося, безнадёжного в плане развития «ситуэйшншипа», хотелось оправдаться всё сильнее: «Он первый начал! А ещё он Вадим, что с древнегреческого как раз переводится «Ёбнутый», я ни в чём не виноват!» Хотя реальному Серому всегда было похер на Никиту. Лишь бы Никита не дёргал «бабскими» вопросами: «А что между нами происходит?» и почаще дёргал член Серого ртом и руками. Лишь бы был удобным. Вот и почему Никита вдруг вспомнил его, ещё и почувствовал нужду оправдываться? Он у Серого был не единственным. Но не наоборот. А вот почему не наоборот?.. Тяжесть всё лежала на груди, а в неё входил и выходил пыльный деревянный запах вместе с сочащимся сквозь щели озоновым запахом приближающегося дождя. Они до сих пор стояли друг напротив друга. Молча пялились: Никита чуть задрав голову, а заказчик с фамилией О. её опустив. Лицо Вадима потемнело… А нет, это потемнело всё вокруг. - Вы можете уже поставить букеты, я их размещу. Ёб твою мать! Никита уже несколько минут торчал на месте, пялясь на незнакомого мужика в его чердачной студии с большей частью букетов в руках! Никита опустил корзины на пол, а букеты по одной разместил в стоящих вплотную к стене вазам: низким и высоким, из прозрачного, цветного стекла. В голове изнутри бились, словно мухи в банке, две мысли: «Какого хера я творю?» и «Хочу остаться здесь подольше». Но шаги с лёгким рыком поскрипывали. За окном пел ветер, под ногами — паркет. Никита повернулся к Вадиму. Они молчали. Вадим О. всё смотрел. В спину, а затем в молчаливые глаза повернувшегося и в мгновение оробевшего Никиты. От этого проникающего взгляда не спрятаться. Две мысли-мухи в банке-голове разбились о стекло насмерть, свернулись в себе и коченели. Больше не было вопросов к себе по поводу своих действий или желаний. Был только Никита в странном пространстве в компании странного человека. - Знаете… Прошу прощения, как вас зовут? - Никита, - голосовые связки отозвались словно без участия мозговых процессов. - Никита… Я Вадим. И у меня к вам предложение, - Вадим произнёс это сиплым, подрагивающим голосом, дёргающим нервные окончания на затылке Никиты, не хуже голоса его же паркета. — Станете ли вы моей моделью на сегодня? К сожалению, человек, который должен был прийти сегодня, взял аванс и не пришёл. - Я? И мысли всколыхнулись, Никита пришёл в себя от этого странного транса. Эта студия под крышей, заполненная десятками букетами цветов, настоящим говорящим деревянным полом и довершающим всю странность положения Вадимом с дикими предложениями. - Вы. - Я ж просто доставщик, не подхожу… - Вы будете идеальны. Вы — всё, что мне нужно. Вадим произносил это, скользя по Никите взглядом, сверху вниз, но так, что тёмный взгляд при скольжении всё равно возвращался к глазам. Так что выходило такое маятниковое движение. Было бы зеркало в студии, Никита взглянул бы на себя, не осознавая, что там видел в нём мужчина, чего до этого не замечал он сам, прохожие или любовники с Серёгой во главе. Среднего роста, но по мировым стандартам увы почти коротышка и с тёмными волосами — южанин ведь. Загар в июне налипнуть не успел, но спустя месяц станет «смуглянкой-молдаванкой» и останется таковым до октября месяца — липнув, загар сходил с трудом. Даже глаза обычные, карие — опять же, южанин. Впрочем ладно, было в глазах Никиты нечто нестандартное, что видимо и привлекло ебанько-Вадима, то и дело возвращающего взгляд к ним. Нестандартное, но с точки зрения Никиты скорее постыдное. Ресницы. Длинные, плотные, как у коровы, лошади или инстапёздочки, отвалившей за них сотни кусков у лучшего мастера в городе. Вот только Никитос ни коровой, ни пиздой с приставкой «инста» не был, и плюсов в своей жизни от своей ресничной анатомии не видел. Не считать же за плюс то, что его нынешний ситуэйшншип больше всего любил кончать Никите на лицо? А Вадим, этот бездно-глазый, вот что-то увидел, ещё и уговаривал Никиту быть его моделью. Ради чего? Ну... все здесь люди взрослые, всем всё понятно. Никита открыл рот, чтобы в последний раз покочевряжиться, прежде чем с кокетливым вздохом согласиться, как его прервали. Прервал грохот неба, его потусторонний рёв. Зевс-громовержец, точно. Тот ещё был говнюк, тот ещё похотливый содомит, очевидно взявший сторону Вадима в едва не начавшемся споре. Ладно, кто Никита такой, чтобы спорить с судьбой, главным греческим богом и свалившимся на голову спонтанным будущим сексом с ёбнутым, но привлекательным Вадимом? Вот именно, всего лишь человек. Дают — бери, и нечего задавать вопросы. - Хорошо, - согласился Никита на всё, что предложено. Прямо или косвенно. - Потрясающе, - Вадим улыбнулся. Улыбнулся так, как пятилетний ребёнок улыбался торту на день рождения — залихватски и с ожиданием великого счастья. — Я польщён! Не хотите ли выпить шампанского, отпраздновать? Оу. Никита помотал головой. Вадим передёрнул плечами: - Ну, считаю это вашей ошибкой, Никита… Шампанским я праздную славу, величие грядущего творения, которое ознаменовало наше с вами знакомство. Вы же не против, если я возьму себе бокал, только один! - Не против. И глядя на то, как Вадим подскочил к шкафу, достал тёмную высокую бутылку со скромной маленькой золотой наклейкой. Никита подошёл ближе, чтобы вглядеться в название. Dom Pérignon, Vintage 2000, сообщила этикетка. - Вы точно уверены, что не хотите? Никита кивнул. Он был уверен. Скорее всего, Вадим бы ничего не подсыпал ему в бокал тайком, но проверять не тянуло. С разбегу и размаху влетать в доверие ко впервые увиденному мужику, тем более такому до комичного серьёзному, Никите казалось очень тупым, пусть и тупая часть его мозга зудела: «Согласись!» Вообще забавно его мозг работал, на трах с первым встречным на его территории Никита согласен, пусть вслух это согласие и не выражал, но пить с ним алкоголь казалось авантюрой. Но ладно, была и более банальная причина — Никита только завтракал, так что даже один бокал точно лёг бы туда куда не надо даже без подсыпанных в него весёлых порошков. - Ох, я уже чувствую, что ждёт нас за этой сессией… Вадим, чёрт, ну не вслух же вот так?! Гром неба, вобравший в себя рёв моря прогремел над ними. И небо выпустило море, неделями бережно собираемое жарким солнцем в подарок небу, из своих рук, как капризный, небрежный и похотливый любовник. Вот уж любопытно, кто из них двоих, Вадим или Никита, станет в их дуэте капризным любовником? Если распределять роли, то им должен стать Никита, но серьёзный, старомодно-пафосный светловолосый Вадим О. одним своим видом рушил шаблоны ролевой игры «художник и модель». Вот он резко поставил бокал шампанского на столик и резко повернулся к Никите, прошив своим чёрным взглядом, ввинтившись куда-то в то место, что вызвало в Вадиме непонимание. Профессиональное такое. Непонимание хирурга во время операции на открытом сердце, только в процессе обнаружившем, что у пациента-то оказывается аномалия, зеркальное расположение органов, и сердце находится с другой стороны. - У вас есть вопросы, касательно того, что вас ждёт сегодня? «Ну, я рассчитывал, что первые полчаса мы уделим игре в художника и модель, пофлиртуем, а дальше… ну, как минимум, минет с твоей стороны, черноглазый». Но свои мысли Никита придержал, только пожал плечами, возможно его ждало предложение поинтереснее? - Понятно, это же ваш первый раз в качестве модели?.. В таком случае поясню. Сегодня я изучу строение вашего лица, в самую первую очередь, посмотрю какие драпировки, цветы и окружение вам подойдёт в наибольшей степени, проведу серию набросков — вы останетесь в одежде, не переживайте, Никита. Для начала графикой, но хочу воспользоваться и акварелью поверх графита. В конце концов, это наша первая встреча. Однако, прошу понять, я не буду показывать вам свои работы и наброски в процессе. Мои проекты вы сможете увидеть только законченными, в нужном антураже и с правильным освещением, которое создаст… необходимую гравитацию. Надеюсь, что вы меня понимаете? Вадим уставился на него, замерев, в ожидании ответа, как олень, вглядывающийся в чащу, где что-то — или кто-то — шевельнулось. Никита покивал, что он понял и принял чужие правила игры. - Чудесно, благодарю. Вы готовы начать? - Да. Вадим молча уставился в ответ на согласие. Поднёс сложенные в молитвенном жесте ладони к лицу и замер на целую минуту. Никита уже почти перестал удивляться происходящему. На его глазах формировалась новая, дикая реальность, ограниченная чердачной студией и бездно-глазым высоким Вадимом. И Никита стал её частью. А шансы поебаться таяли мороженным на июньском солнце. - Хочу проверить, но на данный момент чувствую, что в наибольшей степени вам подойдёт сирень. Невинный нежный цветок, с виду простой, но с великим потенциалом, его сладкий мощный запах проникает во все щели, но не сдавливает мигренью голову. Так и вы, Никита, как эта сирень, вы заполняете собой всё пространство, сохраняя искренность, наивность. Искренность? Наивность? Он в своём уме? Но покой снова накрывал Никиту с головой, тяжёлым зимним одеялом. Рычащий скрип паркета под ногами ходящего вокруг Вадима, плотный надёжный стук дождя по крыше: туп-туп-туп-туп-туп… - Удивлены? Но это именно то, что я вижу. Вы в смятении, но открыты новому опыту, каким бы он ни был. Это великая, прекрасная искренность и наивность, не находите? Никита пожал плечами. Следующие полчаса он перебирал букеты в руках, пока Вадим носился вокруг него с различными драпировками. - Да, сирень лучше всего! Прекрасно! Теперь же… Вадим изучал лицо Никиты, его руки порхали вокруг лица Никиты, не касаясь, но тепло рук всё равно проникало к щекам, сквозь считанные сантиметры, порой и миллиметры воздуха. Слишком тонкого и незначительного, чтобы служить преградой. И даже движения воздуха ложились звуковым «шух-шуууух-хух», проходя рядом с ушами. Желание перепихнуться чуть притихло, спряталось под половик подсознания, но при этом уплотнилось, разжирело. До этого оно было вызвано, как подметил Вадим, любопытством, желанием нового опыта, может даже лёгким раздражением на себя, сейчас же… - Да, виж-шу-у, - раздавался сипящий, тянущий гласные, создающий шипящие там где их нет голос Вадима. — Понятно, всё понятно. Теперь он изучал лицо Никиты. - Можно вопрос-с? Вопрос шёпотом заданный в левое ухо промурашил от затылка до самой поясницы, где улёгся волной, уйдя вглубь. К яйцам. - М-можно, - Никита запнулся. - Я подобрал оформление, цветы, драпировку… Мне стыдно, что я так увлёкся процессом, вами, что совсем не подумал о том, чтобы спросить вашего мнения. Никита, если ваше желание состоит в том, чтобы быть запечатлённым в самой прямой открытой манере, без дополнительных… - Мне всё равно, - Никита повернул голову и встретил взгляд Вадима своим взглядом. - Вам всё равно?.. Вадим замер, поджал тонкие губы, прищурился. И спустя десять секунд его глаза распахнулись, синхронизируясь с низким криком грома — казалось бы раздавшимся прямо под ухом, настолько он был оглушительный. Низкая песня дождя усилилась, уплотняясь в своей надёжности. Но Вадим не обратил внимание на гром. В животе Никиты что-то зудело от такого пристального острого внимания. Он упустил момент, как стал центром чужого мира. - В этом… - начал Вадим. — Есть своя сила. Мне нравится энергетика вашей позиции. Вы пришли сюда, в пространство искусства, представили самого себя в качестве элемента искусства, столкнулись с разными возможностями синхронизации с другими элементами, которые способны как улучшить, так и ухудшить вас... и сказали в лицо всем этим возможностям: «Мне всё равно». Я, как творец, могу поступать, как пожелаю. В этом… в этом есть некая первобытная мощь. Равнодушие самой природы. Как этот шторм за стенами. Новый гром, более далёкий, подчеркнул слова Вадима: - Ему всё равно на нас, и на каждого художника, пожелавшего отобразить его в своём творении, - вздох. — Никита, вы потрясающий, просто невероятный, мы только начали, а я уже получаю такое удовольствие от работы! Это не может быть нашей последней встречей. Вы могли бы стать моей музой. Выжидательное молчание. Затянувшееся. Теперь от Никиты ждали ответа? Что же, очень зря. Он находился в центре этого танцующего транса тихих, почти шепчущих слов, плотного надёжного стука дождя по крыше и более тяжёлого стука по нескольким высоким окнам. Залаченое дерево под ногами подрагивало. Ни один секс, ни одно самое лучшее АСМР видео, промурашивавшее до кончиков пальцев, никакое дыхательное упражнение не сравнилось бы с этим причудливым трансом. Смысл сказанного этим странным человеком, почти волшебником, не ускользал, просто падал в глубину, не растворяясь там. Лежа на дне. Страшно и прекрасно одновременно. - Сейчас я не могу ответить на ваш вопрос, - раздвинул Никита тихим голосом вуаль молчания. - Разумеется. Вам необходимо время, чтобы переварить всё. Просто запомните и имейте в виду моё предложение. В таком случае, если вы согласны и не возражаете против данного креативного выбора на этот момент, то остановимся на нём. Вадим закончил с драпировкой и размещением сирени, ходя кругами, извлекая из паркетной доски музыку, как из инструмента. Никита криво усмехнулся. - О чём вы задумались? Никита в сотый раз за этот день встретил его взгляд. В сотый, но каждый раз, что первый. С настороженным вниманием смотрел Вадим, таким же взглядом смотрел он сам. Как волк в зоопарке, удививший за пределами клетки что-то, чего там раньше не было. Свободу, возможность, себе подобного. Только Вадим привык озвучивать свои мысли, выпускает своих мух из банки-головы, не давая им там биться и умирать. Стоит испробовать его тактику? - Я задумался о том, что… как мало времени ушло, чтобы я ушёл под ваше влияние, влияние этого пространства, влияние этих обстоятельств, в которое меня поставила погода и наша встреча. Я всегда был упрямым, жёстким, прямолинейным. Но сейчас я… исследую свои реакции, в совершенно другом ключе, позволяю себе быть другим. Не всегда, но здесь и сейчас. Пожалуй, эту податливость и принятие тоже можно назвать креативным выбором этого момента, нет? Вадим широко улыбнулся: - Вы правы. Абсолютно всё может стать креативным выбором, если довести это до логического конца и относиться нужным образом. Приведу личный пример. На моей ноге находится золотой браслет, - Вадим приподнял лёгкую светлую штанину из по виду жёсткой, но натуральной ткани, продемонстрировав золотую цепочку браслета на левой ноге. - Он напоминает не только о моём рабстве перед лицом искусства, но и… даёт мне ощущение, как будто есть человек подо мной, другой художник, что пусть и слабой, вялой рукой, но держит меня за ногу, в попытке занять моё место, дёрнуть вниз, в пропасть. Напоминает мне о моей творческой смертности, давящей конкуренции снизу, со стороны менее удачливых, но лишь на данном этапе творческой жизни. Прочувствуйте это, резонирует ли это с вами? - Нет, - пожал плечами Никита, улыбнувшись, зачем врать, если Вадима правда не задевает? Он не ошибся: - Всё в порядке, так и есть. Ведь это моя резонация, мой творческий путь, мой креативный выбор. А это, - Вадим обвёл руками композицию с драпировками, Никитой и белой сиренью. — На сегодня будет вашим креативным выбором. Сейчас я подготовлю материалы, и… мы начнём? Вадим спрашивал? Если раньше Никита чувствовал себя пойманным в чужой взгляд, то сейчас ловцом был он сам. Никита держал чужой взгляд-бездну в плену, прежде чем улыбнуться и кивнуть, тем самым выпустив взгляд Вадима, как он выпустил бы с ладоней двух подрагивающих чёрных рыбок в аквариум. - Хорошо, - Вадим дрогнул голосом и снова заиграл шагами на паркете. Трр-сь, тр-тсс… Глядя на усаживающегося перед ним с планшетом Вадима, Никита раздумывал, почему скрипу дали наименование «скрип»? Ладно, «р» была на своём месте, спору нет, но почему тянущее «с» засунули на место первой буквы, где она совсем теряется, хотя могла бы передавать сипящее долгое-долгое окончание в конце. При чём там вообще была эта глухая «п», ставящая точку там, где должно быть многоточие? Это надёжная, но завершающая процесс буква. Вот где «п» была на своём месте, так в перестуке дождя. Что там, даже сама форма буквы «П» говорила о своей надёжности и стабильности, напоминала собой форт, щит. «С» же не только звучит, но и выглядит так, будто того гляди потеряет равновесие… Таким же неуравновешенным было и «трс-сс» паркета под ногами. Да и самого Вадима. Не было в его имени буквы «С», и всё равно на последнем их разговоре он как будто потерял равновесие. Смотрел даже более заворожённо, чем вначале, вот только теперь был этим явно обескуражен. До того как сюда войти, Никита бы использовал естественно ложащееся на язык «в ахере», но на этого дикого, потерявшегося в современности чудика ложилось только пахнувшее затхлостью прошлого «обескуражен». Магия обстоятельств и этого Вадима всё ещё действовала на Никиту, но начала формироваться и резистентность. Так что теперь Никита был способен с иронией посмотреть на себя и происходящее со стороны. Желание перепихнуться сохранялось, но по итогу выглядело невозможным вот с этим вот до тревожного любопытным и очарованным своими иллюзиями персонажем. Попаданцем из прошлого, чтоб его. Такой бы захотел «заниматься любовью», «превозносить», но фишка в том, что самому Никите телодвижения в подобном антураже претили. Он не хотел лгать этому чудику в постели. Он хотел простого человеческого перепиха — одноразовой акции для почёсывания самолюбия, и побега в свою повседневность, к своим подработкам и ситуэшншипу. Смог бы Никита сейчас перевести всё в горизонтальную плоскость? Как нехер делать. Но затем он поставил бы Вадима в положение какой-то, прости Боженька, бедной сука Лизы. Потому что у Вадимчика в голове, как и у литературной Лизоньки, просто не существовало в лексиконе слова «перепих». Слишком уж он серьёзно относился ко всему вокруг. Так что, увы и ах, яйца, поболите и перестанете болеть. Такой моральный груз на себя Никита не возмёт. - Никита, можно вас спросить? Ещё и это «выканье», которому Никита без лишних вопросов отвечал… Такой смех, ей богу. Даже хуже, Никита заразился высокопарным лексиконом Вадима — дожили, нахуй. Даже это «нахуй» в конец пришлось прям вынудить себя поставить, что ж ты будешь делать. - Спрашивайте. - Не сочтите за грубость, но вы никогда не думали над сменой имени? «А что, думаешь твоя фамилия подойдёт мне больше? Или какие там ещё прикольчики для «сурьёзных» подкатов к «сурьёзным» барышням используются натуралами?» - Не думал. Оно мне нравится. А что не так? - Просто оно такое… невзрачное, бытовое. - Сами же говорили, как мне подходит простая невзрачная сирень, - хмыкнул Никита. - Нет! — Вадим крикнул, почти выронив планшет. — Нет, прошу прощения, если мои слова заставили вас так думать о себе. От своих слов я не отказываюсь, но вы меня не так поняли, в сирени, как и в вас, нет кокетства или напускного, есть плодородие без избыточности и простоту она содержит в своей искренности, наивности, готовности принимать. Но это не невзрачно, ни в коем случае! В этом величие, сырое и мощное, как в космосе сквозь который мы летим. Вот кто вы, Никита! И… прошу прощения ещё раз, мне просто показалось, что ваше имя не передаёт вашей внутренней мощи, внутреннего сияния звёзд в ваших глазах… Пу-пу-пу… Комментарии излишни, Никита даже в своей голове не в состоянии их придумать. - Ещё раз прошу прощения, больше я об этом… - Знаете, у меня есть прозвище, сокращение моего имени, которым называют меня друзья и семья. - Ник? - Кит. Для кого-то «кот» с украинского... Вот Серый в постели его не иначе как «котиком» кликал, первые пару месяцев Никита с этого обращения сливочным мороженным таял, но, как оказалось, даже ласковые прозвища могут значит совершенное дистиллированное нихуя. - Но большинство воспринимали его прямо. Пусть кто-то с иронией: «карликовым китом», ведь высоким я не выдался, да и худой я. Но киты мои любимые животные, величественные и прекрасные, а ещё кит плывёт в моём имени — так и повелось, так и полюбилось. Вадим, поражённый, смотрел прямо. Искал Кита в подтянутом невысоком простом Никите, и каким-то образом находил. Никита и не думал, что Вадим посмотрит на него с большим восторгом, чем ранее, думал, что это просто невозможно. Но он смотрел. Смотрел, как верующий на мироточившую икону. Чёртов псих. Никите нравилось. - Я бы и не подумал… Но всё действительно создано до нас! И даже мне не придумать более подходящего имени, чем то, что прячется в вашем настоящем на самом виду! Содержащее в себе простоту и величие! κῆτος с греческого - «морское чудовище», похожие на рыб крупнейшие млекопитающие на земле, содержащие великую дуальность: повелитель океана, но дышащий воздухом! А киты, на которых стоит мироздание… Вы правы, Никита. Вы абсолютно, бескомпромиссно правы! Прошу прощения! Можно ли мне… Можно ли мне присоединиться к тем, кто зовёт вас так? О, тебе и не такое можно, дорогуша... Никита не мог воспринимать восхищение на свой счёт. Хотя, будь он хоть на десять процентов большим нарциссом, давно бы уже раздулся и лопнул от гордости. Кит не был творческим человеком, его творческий потолок — матерные четверостишия в чатах в телеге: пирожки и порошки; но что-то ему подсказывало, что любому, по настоящему творческому, человеку для этого самого процесса творения необходима иллюзия. Много иллюзий. Кто-то строит их на идеях, своей жизни. Но этот Вадим нуждался в иллюзии на другом человеке. Музе. И тут уже неважно, какая она: прекрасная невинная дева или военный с тремя ампутированными конечностями из четырёх — каждому чужому слову, каждому жесту и особенности придаются новые смыслы и подсмыслы. Чужие. Человек, как вдохновение. Как продолжение творчества На один миг — один единственный! — Кит подумал: «А чёрт бы с ней с ёбнутостью, этот Вадим симпатичен, пусть и постарше, но не стар, образован, точно по парням и в своих намерениях серьёзен, так... может отправить Серёгу в чёрный список не только смартфона, но и головы и замутить что-то с этим?» Но эта мысль прожила очень короткую и бессмысленную жизнь. Её задавило понимание: в этих отношениях Вадим будет состоять не с настоящим Китом, вредным, матюкливым и требовательным, а с иллюзией про «величественного дуального Кита». Вадим не полюбит его, раз уже любит свои иллюзии. - Никита? О, он задумался, забыв ответить на вопрос. А впрочем… - Простите, я ещё думаю над этим. По факту стоило бы сказать: «Нет, вам нельзя называть меня «Кит» и это наша последняя встреча». С другой стороны… привыкнуть к уважению и серьёзности со стороны мужчины всё-таки стоило, если Никита планировал когда-то строить нормальные функциональные отношения с мужчиной — а он таки планировал! Точно не с Вадимом, увы. Но плотное общение с ним явно помогло бы Киту лучше отстаивать границы, например с Серёгой… Блядь… В конце концов, кого в жизни делают счастливыми только правильные вещи? Что он терял? - Я разрешу вам это при одном условии. - Каком?! — пальцы Вадима побелели, напряжённо сжимая планшет в тишине. Тишине? О, дождь закончился! Сквозь окно уже проникали робкие солнечные лучи. - Кит — имя неформальное. Для близких, - исподволь начал Никита. — Поэтому я не хочу соблюдать… формальность в общении, если буду слышать обращение «Кит». Если вы согласитесь перейти на человеческую манеру общения и на «ты», то… это можно устроить. Как… тебе? Ну давай уже! Никита заебался уже так жёстко думать перед тем как формулировать мысли, пусть Вадим ему своей речью помогал войти в формальную струю общения, но… было и ещё кое-что. Здесь уже было слишком много «Вадима»! Картины, книги, цветы, помещение, запахи и звуки. А «Никиты» здесь не было. Даже в самом Никите как будто стало меньше «Никиты»! Так что он хотел своих правил, своих решений. Хоть немного баланса между ними. - Ох, вы… Нет, ты прав, Кит. Давай попробуем. Это важно. Пусть мне ещё не комфортно, и наверняка я буду запинаться, так что не стесняйся меня поправлять, но… это много для меня значит. Я просто боюсь загадывать наперёд, но… ты же вернёшься после сегодняшнего? Никита улыбнулся и кивнул: - Не знаю насчёт музы, странно это всё для меня звучит, но да, я бы пришёл к тебе ещё в качестве модели. Вадим сделал попытку вдохнуть в себя весь воздух в комнате — безуспешно, но он от всей души постарался! — и обнял планшет с наброском с мягкой улыбкой растянувшей его пухлые губы. Так, не думать о его губах! У нас здесь воздержание, Кит! - Я счастлив. Остаток сессии прошёл в молчании. Только с улицы доносилось еле слышное пение птиц. Запах последней сирени в году, взявшей в окружение Никиту, кружил голову. Фантазии Кит решил отложить в ящик — не слишком долгий. - Снова собираются тучи, ты… ты успеешь домой? — спрашивал Вадим вручая деньги в руки Никите. Кит пересчитал их раз, два, три… Пересчитывал и вновь подозревал у себя в голове какой-то математический проёб, ведь… Ведь за эту сумму, что он заработал за два часа, он батрачил очень удачную неделю доставщиком и таксистом! - Да успею-успею, даже пожрать успею захватить с собой. - Ах! Ты голоден?! Я же должен был… - Хватит, Вадим, ничего ты не должен был! На радостях от хорошей суммы на руках Никита шагнул вперёд к Вадиму и крепко обнял его. Никакое мерное сексуальное напряжение не могло бы затмить радость от денюжек! Ух, денюжки… Да и на пороге студии влияние Вадима и его пространства словно ослабло, впрочем слабнуть оно начало с перехода на «ты», которым Кит отчего-то очень гордился. Какая же всё-таки странная штука жизнь… Не успей он перехватить заказ на десятки букетов разом, не задержись он с этим заказом из-за мудака-дегенерата в пробке, он избежал бы как плена стены дождя, так и знакомства с этим очаровательно дурным Вадимом. - Всё, контактами мы обменялись, - Кит потряс смартфоном в руке. — Как и договаривались, отпишись по поводу следующей сессии завтра. И Кит, сунув потолстевший кошелёк, ключи от машины и смартфон в карманы, сбежал вниз по лестнице. Вадим спустя несколько секунд вскрикнул: - Не… Не забудь отписаться, как будешь дома! - Окей! Его дом на Пересыпи, пусть и третий этаж, но дороги и подъезды к нему залиты рекой, которая — Кит с прищуром уставился на небо, - через час-два возобновит свой поток. Ему-то похрен, но бросить там свою малышку-Вольво Кит не мог. Так что было два варианта. Первый: оставить машину на ближайшей к дому возвышенности — если там найдётся место для парковки — и хуярить пару километров пешком по залитым водой улицам, или, хер с ним, потратиться на поездку на такси на эти два километра. Времени почти в обрез, и Биг-Маком с картошечкой придётся наслаждаться в машине, а может уже дома. И второй вариант: с толком пожрать и махнуть к Серёге, что живёт на не затапливаемой части города. И сбросить с помощью него всё накопившееся за эти часы напряжение, впервые представляя в процессе кого-то другого… Так что, соррян, Вадимчик, но домой Никитка не собирался: второй вариант звучал слишком соблазнительно.