jigsaw falling into place

***

      Нэве ладонь на его лоб положил сначала, только чтобы проверить, все ли в порядке; но, вероятно, на фоне бреда подлетела температура, — горячо, — и теперь убирать руку нет никакого смысла. Сам по себе Нэве ледяной, от чужого жара не нагревается, и, дабы не привлекать внимание к (очевидно) плохому самочувствию Лиама ненужными причитаниями, он оставляет ладонь на его лбу уже около получаса, ненавязчиво охлаждая. Все равно "причитать" не способен. Наверное.       Палата вокруг — белая, и холодная, и в общем малоприятная; собственно, все как о нем самом, — примерно столько же не палата совсем. На вид. По всем поверхностям расползаются, чуть подрагивая, светло-синие очертания ледяного фантома, имитирующего сад в "Очаге"; Нэве не знает места спокойнее, места безопаснее, чем эти луга, яснейшее небо и венец алтайских гор на линии горизонта. Они в любом случае лучше, нежели антураж психбольницы… Дай бог.       По горлу крадется кашель; Нэве знает, что он кровавый и уставший, а потому загоняет обратно в недра груди. Фантомы стоят многих тонн сил… но, кажется, Лиама, лежащего на его коленях, они успокаивают, и Нэве думает, что с легкостью продержится до утра.        — Все сделанное возможно исправить, — обещает тихо, едва слышно, с тоской смотря на иллюзию возлюбленных гор. — Ибо не сделано тобой было ничего. То вина духов, непомерной их жестокости… Единственное, что нужно, – принять произошедшее и далее стремиться лишь к лучшему, ты понимаешь меня?       Не понимает. Точнее, слова и смысл их Лиаму ясны, но простить себя, позволить этому адскому грузу вины раствориться, как вате в щелочи, пожалуй, чересчур трудно. Нэве уже предлагал задействовать остатки силы духа, дабы освободить от памяти, но Лиам отчего-то не хочет; принуждать его или идти против воли — никогда. Он может только искажать фантомы еще, если вдруг Лиаму привидится что внутри них, — "Покажи, где?", — перекраивать реальность, пока и следа "вражеского" не останется. Это несложное чудо. Это он может, да.       Одно страшно: оставлять в одиночестве.       — Нэве?       — Слушаю.       — Отчего тебе плохо со мной?       Отрицание за мгновение змейкой взбирается по гортани, но с ним и другой вкус; Нэве его знает отлично. Такое бывает, бывало часто: железо, горечь почти-чернил, отвратительное ощущение чужой руки, которой ему размазывают кровь по лицу — своей же кровью, потому как герои, и злодеи, и простые люди, с которыми он, бывало, дрался, обыкновенно сильнее; сильнее в достаточной степени, чтобы пригвоздить к стене или асфальту, — без разницы, все камень, — выбить дыхание одним ударом в солнечное сплетение, а потом ударить еще раз, по лицу, так, что едва язык не прикусываешь.       Это хорошо. Это понятно. Удар — самая очевидная, говорящая прямо реакция.       Лиам ни разу его за все время не бил — ни буквально, ни речью, — и рядом с ним, на самом деле, так непривычно мирно, приятно быть… Нэве никого не боится, — даже дедушка, пока был жив, не пугал, пусть избивая до полусмерти своей тяжелой рукою, — но Лиама, наверное, да. Не в плохом смысле, если такое возможно. Что-то в нем вызывает острейшее желание исчезнуть без следа. И остаться тоже; как бы остаться в этом моменте навсегда?        — Не плохо.       — Когда мы вместе, ты кажешься мне таким… напряженным. Даже тогда, на острове. Я не знаю, что сделал… но хотел бы узнать.       Мысли ускользают куда-то, во времена, о которых проще и лучше не помнить; фантомы, привязанные к хрупким образам в голове, принимают вид то запертого кагура-дэн, — душного, как печь, — то храма, то сорбоннского общежития, пока, опомнившись, не возвращаются к привычному саду. Ничего не сделал. Ничего дурного, но, если оценивать полноценно, и ничего хорошего; Нэве понятия не имеет, чего ожидать от человека, к которому привязался по воле иных существ… опуская, конечно, что привязанность эта сформировалась еще на далеком разговоре о леднике.       Он опускает взгляд, и багровые глаза его нежные, и голосом, скатившимся бесславно в шепот, Нэве клянется:       — Это не твоя вина. Я не намеренно. — свободной рукой проводит по чужим волосам; на обескровленно-белом лице ни тени лжи, потому как Лиаму он не лжет никогда, однако есть что-то еще, что-то, что мешает и правду сказать; какую правду? "я вам, людям, не доверяю"? — Сложно объяснить. Просто… мне требуется чуть больше времени, чтобы привыкнуть.       — К чему?       Насколько полезно отвлекать от одной проблемы, тревожащей человека, другой, что тревожит тебя самого? Нэве впервые обнаруживает за собой критический недостаток слов, открывая и закрывая рот.       — Я… кхм, видишь ли, я так мало, — глаза задевают синие луга, и синее небо, и далекий венец синих гор, — о тебе знаю. Предсказать трудно, чего ожидать. Точнее, головой понимаю, что ты зла не желаешь, но сердцу все видится образ угрозы; не в тебе, повторюсь, а в потенциальном будущем. И все это… очень быстро и незнакомо мне. Сам подумай: в одно мгновение мы называем друг другу свои имена, в следующее… — но лучше всех видов, всего, что он за жизнь видел, лучше, безусловно, мягкие, понимающие глаза Лиама, янтарные угли, капли хвойной живицы, — …мы уже… — в их эпоксиде вязнуть приятно и ощущается даже правильным, и его еле различимое отражение в темноте чужого зрачка можно считать инклюзом, застывшим в эмоции, похоже, близкой "благоговению", такой неестественно робкой и нерешительной, что…       — Нэве?       Черт.       Невероятные горы, действительно.       — Прошу простить. Таблетки, я заметил, делают меня удивительно глупым.       Лиам улыбается и вскидывает брови, мол, "Серьезно?" Не таблетки делают.