Шесть сантиметров

Свежая краска пахла резко, почти ядовито, но Джисон уже привык. Запах въелся в одежду, в волосы, в саму идею этого нового дома, который они пытались собрать из хаоса коробок, пузырчатой плёнки и бесконечных инструкций, написанных так, будто их переводил робот, никогда не державший в руках отвёртку. — Ты серьёзно? — голос Минхо прозвучал от двери гостиной, и Джисон, балансирующий на стремянке с дрелью в одной руке и полкой в другой, мгновенно напряг спину. — Ты повесил её на пять сантиметров левее. Я же отметил карандашом. Я специально отметил. Джисон опустил взгляд. На стене действительно виднелась едва заметная серая точка. Он её не заметил. Точнее, заметил, но она показалась ему неправильной, и он решил, что по центру дивана будет лучше. Чисто визуально. Интуитивно. — Она не левее, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. — Она по центру. Вот смотри, если сесть на диван, то она прямо над... — Диван не на своём месте, Джисон. — Минхо шагнул в комнату, и его рыжие волосы вспыхнули в закатном свете, льющемся через чисто вымытое окно. — Ты двигаешь диван под полку, а не вешаешь полку с учётом того, где будет диван. Это же основы логики. — Логики? — Джисон почувствовал, как привычное раздражение поднимается в груди горячей волной. — Ты три дня не мог решить, в какой угол поставить этот чёртов диван, а теперь говоришь мне о логике? — Потому что я хочу, чтобы всё было правильно. — Минхо скрестил руки на груди. — Один раз сделать хорошо, а не десять раз переделывать. — А я, значит, делаю плохо? — Джисон спустился со стремянки. Дрель он положил на пол. Не бросил — именно положил, хотя пальцы чесались швырнуть её прямо в эту новую, идеально ровную стену цвета кофе с молоком. — Я, значит, не стараюсь? Я уже час пытаюсь повесить эту идиотскую конструкцию, которую ты выбрал, — «смотри, Джисон, какая минималистичная, Джисон, как стильно», — и теперь она ещё и кривая? — Она не кривая, она не на том месте. — Минхо говорил медленно, чеканя каждое слово, и это бесило больше всего. — Ты сделал не так, как мы договорились. Ты проигнорировал мои отметки. Ты всегда решаешь всё сам. — Потому что ты никогда не доволен! — Джисон сорвался на крик. Голос отразился от пустых стен, ещё не смягчённых коврами и шторами. — Что бы я ни сделал — не так. Не там. Не идеально. Может, проще самому? Взял бы уровень, дрель, свои золотые руки — и вперёд. Зачем я тут вообще? Минхо замер. Его лицо, красивое даже сейчас, с поджатыми губами и усталыми тенями под глазами, на секунду утратило напряжённость. Джисону показалось, что сейчас что-то произойдёт — объяснение, тихое слово, шаг навстречу. Но Минхо просто наклонился, поднял с пола смятую инструкцию — и швырнул её на диван. Бумажный комок подпрыгнул и скатился на пол. — Отлично. Делай как хочешь. Он развернулся и вышел. Шаги — резкие, быстрые — простучали по коридору. Хлопнула дверь спальни. Не громко, но как-то окончательно. Джисон остался стоять посреди гостиной. В одной руке — полка из светлого дерева, пахнущая лаком и магазином. В другой — пустота. Дрель на полу. Инструкция у ног. Диван, обитый мягкой серой тканью, стоит не на своём месте. Стены чистые, ровные, пахнут краской. Красивые стены. Их общие стены. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Злость схлынула не сразу. Сначала хотелось пойти следом — выяснить, докричаться, доказать, что он прав. Но что-то остановило. Что-то в том, как Минхо швырнул инструкцию — не в него, а на диван. Не в стену — аккуратно, даже в ярости помня, что стены свежевыкрашены. Что-то в тенях под его глазами, которые Джисон заметил ещё утром, когда Минхо в сотый раз переставлял коробки с кухонной утварью, пытаясь организовать пространство так, чтобы «всё было под рукой и не захламляло столешницу». Недели переезда. Бессонные ночи из-за работы. Минхо брал дополнительные смены, чтобы покрыть расходы на ремонт, хотя Джисон говорил — не надо, справимся, у меня есть сбережения. Но Минхо всегда хотел участвовать поровну. Всегда хотел, чтобы «всё было правильно». И этот ремонт, эта квартира — они должны были стать идеальными, потому что Минхо нуждался в идеальности. Не для галочки. Для себя. Чтобы доказать — у них получилось. У них всё получится. Джисон поставил полку на пол, прислонив к стене. Посмотрел на отметку карандашом — она действительно была на пять сантиметров правее. С того места, где стоял диван, полка бы смотрелась ровно над спинкой. С того места, где диван должен был стоять — Минхо ещё вчера нарисовал на полу мелом прямоугольник, чтобы визуализировать. — Блять, — тихо сказал Джисон в пустоту. Он не был неправ в том, что Минхо слишком требователен. Но он был неправ в том, как ответил. И он знал это. Знал достаточно хорошо, чтобы не идти в спальню с новыми аргументами, а пойти с другим. С тем, что Минхо не всегда мог попросить словами, но всегда принимал через прикосновения. Дверь спальни он открыл тихо. Минхо сидел на краю их новой кровати — ещё без постельного белья, просто матрас в защитной плёнке, которую они так и не сняли. Спина прямая, плечи напряжены, голова опущена. Рыжие пряди закрывали лицо. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены в замок. Он не плакал — Минхо вообще редко плакал, — но был где-то глубоко внутри себя, и это место явно не было спокойным. Джисон сел рядом. Матрас прогнулся под дополнительным весом — новая пружинная сетка отозвалась тихим металлическим стоном, слишком громким в тишине спальни, — но Минхо не шевельнулся. Тишина стояла плотная, почти осязаемая, и в ней отчётливо слышалось их дыхание: сбивчивое у Минхо, всё ещё неровное после ссоры, и осторожное, размеренное у самого Джисона — он намеренно дышал глубже, чтобы успокоиться самому и не спугнуть этот хрупкий момент. Он не стал ничего говорить. Слова уже были сказаны — и те, что ранили, и те, что ещё висели в воздухе невысказанными. Теперь нужны были не они. Джисон поднял руку — медленно, давая Минхо время заметить движение боковым зрением, — и коснулся его затылка. Пальцы легли туда, где рыжие волосы завивались в мягкие кудри у самой шеи, короткие и влажные на кончиках — то ли от утреннего душа, то ли от напряжения, которое всегда бросало Минхо в жар во время спора. Джисон провёл пальцами вверх, зарываясь глубже, под более длинные пряди на макушке. Волосы были шелковистыми, чуть спутанными — Минхо, наверное, запускал в них руки, пока злился в одиночестве. Минхо не отстранился, но и не ответил на прикосновение. Просто замер иначе — не как испуганный, а как ожидающий. Как человек, который знает: сейчас что-то будет, и он готов это принять. Тогда Джисон наклонился и поцеловал его в затылок — туда, где только что лежали пальцы. Губами почувствовал тепло кожи, запах шампуня — чуть сладковатый, с нотами кокоса, — и что-то ещё, химическое и резкое. Запах краски, который теперь преследовал их обоих, въедался в одежду и волосы, стал фоном их новой жизни. Минхо выдохнул — не вслух, телом. Плечи, до этого поднятые почти к ушам, опустились на миллиметр. Джисон почувствовал губами, как под кожей расслабляется трапециевидная мышца — та, что всегда каменела у Минхо первой, когда он уставал или нервничал. — Я устал, — сказал Минхо тихо. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Не извиняясь, не обвиняя — просто констатируя факт. Слова упали в тишину и остались лежать между ними, простые и честные. — Я знаю, — ответил Джисон. Он разомкнул руки, которые до этого держал на своих коленях, и обвил Минхо — сначала осторожно, просто обозначая объятие, потом крепче. Ладони легли на талию, пальцы сомкнулись спереди, притягивая Минхо к себе. Грудь Джисона прижалась к спине Минхо — сначала через ткань футболок, но тепло тел всё равно просачивалось, смешивалось. Джисон уткнулся носом в изгиб шеи, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, и вдохнул глубже — запах Минхо, родной, домашний, перебивал даже запах краски. Минхо всё ещё был напряжён, но уже не как струна, готовая лопнуть от избытка натяжения, — скорее как человек, который забыл, что можно расслабиться, и теперь не знал, с чего начать. Его спина оставалась прямой, плечи не опускались до конца, пальцы на коленях всё ещё были сцеплены в замок. — Я всё сделаю, — прошептал Джисон ему в шею, и от шёпота кожа Минхо покрылась мурашками. — Полку. Всё остальное. Просто скажи куда. — Ты никогда не слушаешь, куда, — в голосе Минхо мелькнула тень привычного сарказма, но уже без яда, без острия. Почти улыбка. Почти капитуляция. — Буду. Обещаю. — Джисон поцеловал ямочку за ухом, то самое место, от которого Минхо всегда чуть вздрагивал. — Сейчас буду слушать всё. Его руки двинулись — не спеша, без требований. Просто ладони на животе Минхо, поверх тонкой домашней футболки. Большие пальцы начали выписывать круги — по нижним рёбрам, по диафрагме, туда, где напряжение обычно держалось дольше всего, где дыхание перехватывало, когда Минхо сдерживал эмоции. Джисон знал эту карту тела наизусть. Знал, что вот здесь, чуть ниже левой лопатки, — узел, который надо размять. Знал, что если провести ладонью по боковой линии туловища — Минхо непроизвольно выдохнет глубже. Так и случилось: Минхо вздохнул — уже не судорожно, а полной грудью, — и его голова чуть откинулась назад, находя опору на плече Джисона. Рыжие волосы скользнули по голой коже руки Джисона, щекотнули щёку, оставили на ней шлейф кокосового запаха. — Мы не закончили ссору, — сказал Минхо, но глаза уже закрыл. Ресницы — тёмные, хотя волосы были рыжими, — легли на скулы почти прозрачными тенями. — Закончили, — Джисон поцеловал висок, почувствовал биение пульса под губами. — Ты был прав. Пять сантиметров. — Шесть. — Шесть сантиметров. Признаю. Твоя взяла. Минхо фыркнул — почти смех, почти всхлип, что-то среднее, что вырвалось из груди с остатками напряжения. Его ладонь накрыла руку Джисона на своём животе, пальцы обхватили запястье и сжали — не для того, чтобы остановить движение, а чтобы удержать. Чтобы быть уверенным: он здесь, рядом, никуда не ушёл. Джисон понял это без слов. Они давно научились читать друг друга по таким мелочам — по силе хватки, по движению век, по тому, как Минхо чуть повернул голову, подставляя сначала щёку, потом уголок губ. Джисон встретил этот безмолвный запрос. Он сместился — перестал прижиматься к спине, вместо этого чуть развернул Минхо к себе, не разрывая объятия, просто меняя угол. Теперь они сидели на кровати полубоком друг к другу, и Минхо смотрел на него из-под полуопущенных ресниц — взгляд усталый, но уже не затравленный. Джисон наклонился и поцеловал его в губы. Мягко, без напора, просто утвердительно. Поцелуй вышел не жадным, а подтверждающим. Я здесь. Ты здесь. Всё правильно. Их новый дом вокруг них — стены спальни, ещё голые, без картин и фотографий, но уже хранящие их голоса, их споры и их первые примирения на этой территории. Рука Джисона скользнула под футболку Минхо — медленно, давая время остановить, если что-то не так. Но Минхо не остановил. Наоборот — чуть подался вперёд, сокращая расстояние между их телами. Ладонь Джисона легла на голую кожу живота, потом двинулась выше, по рёбрам. Кожа была тёплой, гладкой, знакомой на ощупь до мельчайших родинок — вот эта, чуть выше пупка, и эта, на нижнем ребре слева, которую Джисон сто раз целовал в темноте. Он знал это тело лучше своего — знал, где Минхо щекотно (бока, сразу под рёбрами), где чувствительно (внутренняя сторона запястий, хотя туда он сейчас не полезет), где нужно нажать сильнее, а где едва коснуться. Знал, что сейчас нужно второе. Лёгкие касания, почти невесомые, кончиками пальцев — по бокам, по рёбрам, вверх к груди. Минхо выгнулся совсем чуть-чуть — на сантиметр, на вдох, — и его рука легла на бедро Джисона, сжала сквозь джинсы. Они оба замерли на секунду. В спальне было тихо, только слышно, как на кухне капает кран — тот самый, с «особенным механизмом», который всё равно подтекал. Джисон посмотрел на Минхо, Минхо посмотрел на него. Вопрос не был задан, но ответ был очевиден. — Не здесь, — сказал Минхо. — Здесь даже простыней нет. Только плёнка. — Диван, — предложил Джисон. — Он уже собран. — Диван новый, — пробормотал Минхо, и в его голосе мелькнула та въедливая нотка, которая означала: он думает о практических вещах, даже когда возбуждён. — Он скрипит. Я проверял. — Проверим ещё раз, — сказал Джисон, поднимаясь с кровати и протягивая Минхо руку. Минхо посмотрел на протянутую ладонь — секунду, две. Потом вложил в неё свою. Пальцы были прохладными, несмотря на жару в квартире. Джисон сжал их, помогая Минхо встать. Они оказались лицом к лицу, грудь к груди, и разница в росте стала заметнее — Минхо был выше, но сейчас, без обуви, сутулящийся от усталости, он казался меньше. Уязвимее. Джисон потянул его за собой, и они вышли из спальни в коридор, а оттуда в гостиную, где всё ещё царил хаос переезда. Коробки. Инструменты. Дрель на полу. Полка у стены. Инструкция, которую Минхо швырнул, всё ещё лежала смятым комком возле диванной ножки. Закатный свет из окна заливал комнату золотом, и в его лучах пылинки, поднятые их шагами, танцевали медленно и торжественно, как снег в перевёрнутом стеклянном шаре. Джисон подвёл Минхо к дивану — новому, серому, ещё хранящему магазинный запах ткани и дерева. Сел первым, спиной к подлокотнику, и потянул Минхо за собой, усаживая на свои колени, лицом к лицу. Минхо пристроился, обхватив его бёдра своими, и теперь они смотрели друг на друга — Джисон снизу вверх, Минхо сверху вниз. — Проверим, — сказал Джисон и слегка качнул бёдрами. Диван скрипнул — тихо, мелодично, как новый инструмент, который только пробует голос. Минхо закатил глаза, но губы дрогнули в улыбке. Джисон поймал его лицо в ладони, притянул к себе и поцеловал снова — на этот раз глубже, требовательнее, и в этом поцелуе уже не было вопроса. Только утверждение. Он поцеловал Минхо — требовательно. Язык скользнул по нижней губе, надавил на неё ровно с тем усилием, которое Минхо всегда воспринимал как приглашение, и проник глубже. Минхо ответил сразу, без промедления — рот открылся навстречу, тёплый и податливый, — а пальцы запустились в волосы Джисона. Всегда одна и та же реакция: немного сжать пряди у корней, потянуть ровно настолько, чтобы по коже головы пробежала искра, и чуть наклонить голову Джисона под нужным углом. Джисон позволял. Он контролировал процесс — темп, глубину, силу, — но путь задавал Минхо, своими желаниями, своими откликами, которые Джисон читал на лету. Сейчас отклик был: ближе, сильнее, не останавливайся. Он разорвал поцелуй только затем, чтобы стянуть с Минхо футболку. Та пошла не сразу — прилипла к влажной от пота спине, — и Джисону пришлось потянуть сильнее, заставив Минхо вскинуть руки. Футболка отправилась на пол, приземлившись рядом с инструкцией. Минхо тут же потянулся к худи Джисона, дёрнул за ворот нетерпеливо, почти грубо, и Джисон усмехнулся — даже сейчас, даже отдавая контроль, Минхо не мог не поторопить события. Худи тоже улетело на пол. Кожа к коже — горячо, знакомо, но каждый раз как в первый. Джисон на секунду замер, просто чувствуя: грудь Минхо прижата к его груди, сердца колотятся в разном ритме, но оба — быстро. Он провёл ладонями по спине Минхо — от лопаток вниз, к пояснице, туда, где мышцы всё ещё держали остатки дневной усталости. Под пальцами прощупывались жесткие узлы — Минхо всегда носил стресс в спине, как другие носят в желудке или висках. Джисон надавил большими пальцами по обе стороны позвоночника, разминая, и Минхо застонал — глухо, уткнувшись лицом в плечо Джисона. — Сильнее, — выдохнул он, и голос прозвучал сдавленно, сквозь стиснутые зубы. — Здесь? — Джисон нажал снова, сместился на пару сантиметров, нашёл узел под левой лопаткой и проработал его круговым движением. — Да... нет. Выше. Левее. — Минхо почти рычал, но в рычании этом не было настоящей злости — только раздражение на собственное тело, которое не хотело расслабляться по команде. — Ты безнадёжен. — А ты опять командуешь, — Джисон укусил его за плечо — легко, без боли, просто чтобы почувствовать на языке вкус соли и мыла, чтобы оставить на бледной коже быстро исчезающий след. — Кто тут главный? Минхо отстранился. Не отодвинулся — именно отстранился, выпрямил спину, разорвал контакт груди с грудью, чтобы посмотреть Джисону в глаза. Зрачки у него были расширены настолько, что радужка — тёплого карего оттенка — превратилась в тонкий ободок вокруг черноты. Губы припухшие, влажные после поцелуев. Рыжие волосы упали на лоб, прилипли к вискам, и в закатном свете казались почти алыми. Красивый. До боли. До остановки дыхания. Джисон смотрел и думал — как ему повезло. Как они вообще дошли до этого момента: общая квартира, общий диван, выбранный после двухдневного спора о цвете обивки. Спорили яростно — Минхо хотел тёмно-синий, практичный, Джисон настаивал на бежевом, «уютном». В итоге занялись сексом прямо в мебельном салоне для сотрудников (дверь запиралась, Минхо проверил) и сошлись на компромиссном сером. Этот самый диван теперь держал их обоих. — Ты, — сказал Минхо. Голос прозвучал ниже обычного, хрипловатый от возбуждения. — Ты главный. Сейчас. Давай. Это было разрешение. Джисон знал: Минхо нужно было именно это. Перестать контролировать, перестать думать о каждой мелочи — о шести сантиметрах, о кривых полках, о незаконченных коробках, о работе, которая ждала в понедельник. Отпустить. И Джисон умел давать ему это — как никто другой, как ничто другое. Он перевернул их. Движение вышло не совсем плавным — диван был новым, пружинистым, и Джисону пришлось ухватиться одной рукой за подлокотник, чтобы не скатиться. Минхо помог — сам лёг на спину, подвинулся, освобождая место, и новая обивка скрипнула под ним, принимая форму тела. Джисон навис сверху, упираясь коленями в диванные подушки по обе стороны от бёдер Минхо. Теперь он видел его целиком: раскинувшегося на сером фоне, с порозовевшей от прилива крови грудью, с волосами, разметавшимися по подлокотнику. Свет из окна падал на рыжие пряди, превращая их в расплавленное золото. На чистой стене за головой Минхо виднелась та самая отметка карандашом — маленькая серая точка. Джисон заметил её, усмехнулся про себя этой нелепой детали — и забыл. Остальное перестало существовать. Коробки по углам, инструкция на полу, дрель, всё ещё лежащая там, где он её оставил. Осталось только тело под ним — отзывчивое, ждущее, доверяющее. Джисон наклонился и поцеловал Минхо в шею — туда, где бился пульс, частый и неровный. Потом ниже — в ямочку между ключиц. Потом ещё ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по груди, чувствуя, как Минхо вздрагивает, когда губы касаются особо чувствительного места под левым ребром. Он знал это тело — знал, что если провести языком по линии от пупка вниз, Минхо задержит дыхание. Так и случилось. Джинсы полетели на пол следом за футболками. Снимать их было неудобно — Минхо приподнял бёдра, Джисон потянул ткань вниз, и на секунду они оба запутались в штанинах, тихо выругавшись. Это вышло неловко и по-домашнему, и Минхо хмыкнул — короткий смешок, который тут же оборвался, потому что Джисон провёл ладонью по его бедру, от колена вверх, до самого паха. Дальше — медленно. Джисон не спешил. Он наклонился ниже, ловя губами молочную кожу на изгибе шеи Минхо — туда, где бился пульс, всё ещё частый, — и втянул её в рот. Не укусил, но прижал язык сильно, с намерением, и Минхо выдохнул сквозь зубы, когда кожа поддалась, наливаясь теплом и краснотой. Джисон отстранился на секунду — полюбовался: на бледной шее расцветал тёмно-розовый след, пока ещё не багровый, но уже заметный. Его след. Его метка на идеальном теле Минхо, которое тот всегда так берёг от случайных синяков и царапин. — Увидят же, — пробормотал Минхо без особого протеста. Голос был плывущий, сонный от возбуждения. — Пусть, — ответил Джисон и припал губами ниже, к ключице. Он оставил ещё один засос — на этот раз у самого основания шеи, в ложбинке над ключицей, где кожа была тоньше и чувствительнее. Минхо зашипел, но не отстранился — наоборот, чуть повернул голову, открывая больше. Джисон принял приглашение: третий засос расцвёл сбоку, прямо над выступающей косточкой, и теперь три метки выстроились в неровную линию — от уха к плечу, как звенья ожерелья, которое Минхо будет завтра прятать под воротником. Джисон спустился ниже. Губами — по груди, чувствуя, как соски Минхо твердеют от одного только предвкушения, ещё до касания. Он провёл языком вокруг левого — медленно, по кругу, дразняще, — и Минхо втянул воздух сквозь зубы. Джисон знал эту реакцию, любил её. Знал, что если сейчас подуть на влажную кожу — Минхо выгнется. Подул. Минхо выгнулся. И тогда Джисон взял сосок в рот — по-настоящему, с давлением, посасывая, — а правую руку положил на второй, зажал между пальцами и перекатил, чуть сжав. — Бля... ть, — выдохнул Минхо, и звук получился сломанным посередине, будто слово перерубило волной удовольствия. Джисон не останавливался. Он работал ртом и руками одновременно — язык выписывал круги по левому соску, пальцы пощипывали и тянули правый, — и чувствовал, как Минхо под ним теряет остатки контроля. Его бёдра начали двигаться сами, непроизвольно, тереться о бедро Джисона, а пальцы вцепились в диванную обивку над головой. Джисон отпустил сосок с влажным, неприличным звуком и переместился на второй — теперь рот туда, рука на первый, — чтобы ни один не остался без внимания. Минхо стонал в голос, не сдерживаясь, и в пустой гостиной звук отражался от свежевыкрашенных стен, наполняя комнату жизнью. Только когда Минхо начал дышать слишком рвано, почти на грани, Джисон оторвался от его груди. Поднял голову, посмотрел: соски тёмные, припухшие, блестящие от слюны. Кожа на шее в трёх багровых пятнах. Рыжие волосы — полный хаос. А глаза Минхо смотрели на него с той смесью желания и нетерпения, которая означала одно: продолжай. Джисон продолжил — но иначе. Он снова поцеловал Минхо в губы, на этот раз глубоко и властно, забирая его стон, и одновременно опустил ладонь ниже. Пальцы обхватили член Минхо — тот был уже полностью твёрдым, горячим, — и Джисон повёл вверх, медленно, плотно сжимая. Минхо всхлипнул в поцелуй. Джисон повёл вниз. Вверх. Он задал ритм — неторопливый, дразнящий, — и чувствовал, как бёдра Минхо подкидываются навстречу каждому движению, как пальцы на его предплечьях сжимаются до синяков. — Не кончай, — прошептал Джисон ему в губы, хотя знал, что Минхо и не собирался так быстро. Но ему нравилось напоминать, кто здесь решает. — Ещё рано. Минхо кивнул — почти лихорадочно, закусывая губу, — и Джисон убрал руку. Лизнул собственную ладонь (смазка в кармане джинсов подождёт; сейчас ему нужен был этот жест — интимный, почти непристойный, прямо на глазах у Минхо), а потом вернул пальцы на член. Теперь скольжение было легче, влажнее, и Минхо выгнулся под ним, тихо матерясь сквозь зубы. — Сейчас будет немного холодно, — предупредил Джисон, отпуская его и наконец поднимая с пола свои джинсы. Смазка действительно оказалась прохладной — в новой квартире отопление ещё не настроили, и гель не успел согреться. Джисон выдавил щедрую порцию на пальцы, растёр между ладонями, чтобы хоть немного убрать холод, и только потом коснулся Минхо. Тот всё равно поморщился на первом касании — рефлекторно, мышцы сжались от прохлады, — но тут же расслабился, когда Джисон провёл ладонью по его бедру, отвлекая, успокаивая. — Ну же, — выдохнул Минхо. — Я в порядке. Джисон вошёл одним пальцем — осторожно, наблюдая за лицом. Минхо прикрыл глаза, но не напрягся; его тело приняло вторжение сразу, как принимало всегда, с доверием, которое Джисон не уставал ценить. Он двигался медленно, давая привыкнуть, и одновременно второй рукой снова обхватил член Минхо — так, чтобы растягивать и ласкать одновременно, чтобы ощущения накладывались друг на друга и путали карту удовольствия. — Ещё, — сказал Минхо. Джисон добавил второй палец. Развёл их внутри, растягивая, и Минхо застонал. Третий. Теперь Джисон двигал кистью ритмично, находя тот самый угол — по отклику Минхо, по тому, как его спина выгибалась над диванными подушками, — и второй рукой не прекращал вести по члену, медленно и плотно. — Хватит, давай уже, — выдохнул Минхо сквозь зубы, и голос его звучал как рык. Джисон убрал пальцы — медленно, давая почувствовать пустоту, — и на секунду замер, глядя на Минхо сверху вниз. Тот лежал на серой обивке, тяжело дыша, грудь в красных пятнах от засосов и укусов, соски всё ещё припухшие, член влажный от смазки и собственной смазки, блестящий в угасающем свете. Зрачки — чёрные дыры. Губы — искусанные в кровь. Никакого контроля, никакого перфекционизма, никаких сантиметров. Только желание. Только доверие. Только его Минхо. Джисон вошёл так же медленно, как готовил. Дюйм за дюймом, давая привыкнуть, чувствуя, как жар и теснота обхватывают его. Минхо задержал дыхание на входе — Джисон это заметил сразу, как замечал всегда, — и замер, давая время. Одна рука легла на бедро Минхо, погладила успокаивающе; вторая скользнула вниз, к члену Минхо, но не сжала — просто накрыла, тёплая и неподвижная, как обещание. Только когда Минхо выдохнул и сам чуть подался навстречу, Джисон продолжил. Он вошёл до конца — и замер снова. Теперь — чтобы продлить момент, чтобы почувствовать его всего: под собой, вокруг себя, своего. Мышцы Минхо пульсировали вокруг него, и Джисону казалось, что он слышит их сердца в унисон — или это просто кровь стучала в ушах. Первый толчок — медленный, пробный. Джисон одновременно сжал руку на члене Минхо и повёл вверх, задавая двойной ритм. Второй толчок — глубже, и рука ускорилась. К третьему он нашёл темп — не быстрый, но уверенный, такой, от которого Минхо перестал дышать ровно и начал хватать воздух ртом. Диван скрипел под ними — размеренно, ритмично, — и этот звук заполнял тишину гостиной вместе с их дыханием, вместе с влажными звуками их тел. Свежая краска всё ещё пахла, но теперь этот запах смешивался с запахом пота, смазки, секса — их общего секса, который делал этот дом по-настоящему их. Солнце за окном садилось, и комната погружалась в апельсиновый полумрак, скрадывающий углы и делающий всё мягче, интимнее. Джисон вёл. Он контролировал глубину, темп, угол — всё то, что заставляло Минхо терять себя, переставать думать, растворяться в ощущениях. Его правая рука продолжала работать — то быстро, в такт толчкам, то медленнее, когда Джисон чувствовал, что Минхо слишком близко и нужно сбавить. Он видел, как на лице Минхо тает напряжение — не сразу, а слой за слоем: сначала разгладилась складка между бровей, потом расслабились сжатые челюсти, приоткрылись губы, выпуская стоны, которые Минхо больше не пытался сдерживать. Плечи перестали быть каменными — теперь они двигались в такт толчкам, податливые и мягкие. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие предплечья Джисона, разжались, легли просто — ладонями вверх, открыто, доверчиво. — Близко, — выдохнул Минхо предупреждающе, и Джисон понял без дополнительных слов. Он ускорился — и внутри, и рукой. Теперь ритм был жёстче, глубже, на грани грубости, но всё ещё контролируемый, всё ещё внимательный. Джисон чувствовал, как Минхо сжимается вокруг него — сначала неконтролируемо, потом ритмично, в такт приближающемуся оргазму. Стон Минхо стал громче, сорвался на крик — и он кончил, выгибаясь дугой, заливая свою грудь и ладонь Джисона горячими полосами. Джисон смотрел на него в этот момент — на запрокинутую голову, на жилку, бьющуюся на шее, на зажмуренные глаза, — и собственное удовольствие накрыло его почти сразу. Оргазм был как волна: горячая, ослепляющая, вымывающая из тела остатки злости, усталости, напряжения, всего, что копилось с самого утра, с самого начала этого дурацкого спора о полке. Он рухнул на Минхо, не убирая веса, просто прижимаясь всем телом, и Минхо принял его — обнял ослабевшими руками, перепачканный, потный, всё ещё тяжело дышащий. Несколько секунд они просто лежали — восстанавливая дыхание, чувствуя, как бешено колотятся сердца. Ладонь Джисона всё ещё лежала на животе Минхо, липкая и тёплая. Под ними — новый диван, их диван, теперь уже точно их, пропитанный запахом их тел и их близости. Тишина была не пустой — наполненной. Как будто комната наконец стала домом. Но Джисон знал — это ещё не всё. Минхо всё ещё держал что-то внутри. Что-то, что не выходило словами и не ушло через секс. Он чувствовал это по тому, как пальцы Минхо подрагивали на его животе, как дыхание оставалось чуть неровным. — Давай в душ, — сказал Джисон, и это не было вопросом. Минхо кивнул. Ванная комната встретила их запахом затирки и новой сантехники — химическим, резковатым, но уже смешанным с чем-то домашним: гелем для душа, который они распаковали первым делом, и сыростью только что включённой воды. Плитка блестела — светло-серая, матовая, без единого пятнышка, — и под босыми ногами ощущалась прохладной и чуть шершавой. Стеклянная дверь душевой кабины всё ещё была в заводской плёнке, прозрачной, с белым логотипом производителя по углам. Всё новое, чистое, нетронутое — как страница, на которой ещё ничего не написали. Джисон шагнул внутрь первым, придержал дверь. Включил воду — сначала ледяную, потом горячую, настраивая до той самой температуры, которую любил Минхо: почти обжигающей, но терпимой. Пар начал заполнять кабинку, оседая на стекле и скрывая логотип за полупрозрачной дымкой. — Заходи, — сказал он и протянул руку. Минхо вложил ладонь в его, переступая бортик. Вода ударила ему в грудь, и он вздрогнул — не от холода, а от контраста: после прохладного воздуха гостиной горячие струи казались почти агрессивными. Но уже через секунду тело привыкло, и Минхо развернулся лицом к стене, упираясь ладонями в новую плитку. Рыжие волосы намокли мгновенно, потемнели до цвета мокрой меди и тяжело легли на плечи, прилипли к шее. Голова опустилась, и Джисон видел только напряжённый затылок, только острые лопатки под кожей, только позвоночник — ровный и всё ещё неестественно прямой даже сейчас, даже после всего, что было на диване. Пространство было небольшим — душевая кабина на двоих, — но им хватало. Они вообще привыкли быть близко, а после секса эта близость ощущалась ещё естественнее: мокрая кожа к мокрой коже, тепло тел, смешанное с паром, дыхание в унисон. Сначала он просто мыл Минхо. Это было важно — дать ему понять, что сейчас никаких требований, никаких ожиданий. Только забота. Он взял гель — прозрачный, с ароматом эвкалипта и мяты, тот самый, который Минхо выбирал три дня и в итоге заказал через интернет, — и размылил в ладонях, пока они не покрылись густой белой пеной. Потом провёл по плечам Минхо — широко, обеими руками, от основания шеи к предплечьям. Мышцы под ладонями были всё ещё каменными. Джисон надавил большими пальцами, разминая трапеции круговыми движениями, и Минхо издал тихий звук — не стон, а скорее выдох облегчения. — Сильно не дави, — пробормотал Минхо. — У меня там всё болит. — Всё болит, потому что ты три дня коробки таскал, — отозвался Джисон, но давление ослабил. Вместо этого он просто гладил — мыльными ладонями по позвоночнику, по рёбрам, по пояснице, — пока вода не смыла пену, оставляя кожу чистой и пахнущей мятой. Он наклонился и поцеловал мокрое плечо. Потом ещё раз — в ложбинку над лопаткой. Минхо молчал, но его тело говорило громче слов: Джисон чувствовал, как под его губами мышцы всё ещё вибрируют отголосками дневного напряжения, как спина чуть горбится, пытаясь защитить уязвимость, которую Минхо так не любил показывать. Тогда Джисон прижался ближе — грудь к спине, — и жар двух тел перекрыл даже жар воды. Одна рука легла на живот Минхо, просто легла, никуда не двигаясь. Вторая скользнула выше — по рёбрам, по груди, — и ладонь накрыла левую сторону, туда, где всё ещё виднелись следы от его рта. Сосок под пальцами был всё ещё припухшим, чувствительным. Джисон коснулся его — едва-едва, подушечкой большого пальца, — и Минхо вздрогнул. — Опять? — спросил он, но голос прозвучал не протестующе, а скорее заинтересованно. — Просто расслабься, — ответил Джисон ему в ухо. — Я ничего не требую. Просто чувствуй. Он начал с груди — медленно, почти медитативно. Обе руки теперь лежали на торсе Минхо: правая ладонь на правой стороне, левая — на левой, пальцы разведены, охватывая грудные мышцы. Джисон гладил кругами, с каждым движением чуть смещая акцент ближе к соскам. Горячая вода лилась сверху, попадала на их руки, делала кожу скользкой. Когда большой палец наконец задел правый сосок — уже не случайно, а с намерением, — Минхо всхлипнул. Джисон повторил движение, теперь с обеих сторон одновременно: зажал соски между большими и указательными пальцами и осторожно перекатил. Минхо качнулся назад, прижимаясь ягодицами к его паху, и Джисон почувствовал, как у самого начинает твердеть в ответ — но одёрнул себя. Сейчас не об этом. Сейчас о Минхо. Он продолжал стимулировать грудь — пощипывал, гладил, снова пощипывал, — пока Минхо не начал дышать чаще, пока его ладони не заскользили по плитке в поисках опоры. Тогда Джисон повернул голову и поцеловал его в шею сбоку, туда, где темнел один из засосов. Язык прошёлся по багровому пятну, и Минхо застонал — низко, утробно, вибрацией отдавая в грудь Джисона. — Хорошо? — прошептал Джисон. — Да... — голос Минхо был сдавленным. — Не останавливайся. Джисон и не думал. Он отпустил его грудь — Минхо разочарованно выдохнул, — но только для того, чтобы переместить руки ниже. Правая ладонь скользнула по животу, по мокрым волоскам внизу, и обхватила член Минхо. Тот был полувставшим — после первого раза требовалось время, чтобы снова набрать полную твёрдость, — но отзывался на прикосновения с готовностью, с памятью тела, которое знало эти руки. Джисон повёл вверх — медленно, слабо сжимая, просто чтобы дать почувствовать тепло ладони. Вода делала движения плавными, почти невесомыми. — Раздвинь ноги, — сказал Джисон тихо, и Минхо послушался сразу — сдвинул стопы по мокрому полу, открывая доступ. Вторая рука Джисона скользнула между ягодиц. Мышцы были ещё расслаблены после первого раза — Джисон чувствовал это по тому, как легко пальцы нашли вход, как Минхо не напрягся, а наоборот, чуть подался назад. Он вошёл одним пальцем — вода и остатки смазки сделали проникновение почти незаметным. Минхо даже не вздрогнул. — Можно? — всё равно спросил Джисон, потому что это было важно — слова, согласие, даже когда всё очевидно. — Да, — ответил Минхо. — Да, можно. Джисон двигался медленно. Одна рука на члене — размеренные движения вверх-вниз, ладонь плотно обхватывает ствол, большой палец надавливает на уздечку на каждом подъёме. Вторая рука — внутри, пальцы согнуты под тем углом, который он нашёл интуитивно, тем самым, от которого Минхо забывал собственное имя. Второй палец присоединился к первому. Третий. Вода стекала по их спинам, по сплетённым рукам, по бёдрам. Минхо начал двигаться сам — насаживаться на пальцы, толкаться в ладонь, — и Джисон позволил ему этот контроль на минуту, просто наблюдая, слушая его дыхание. Но потом снова взял контроль обратно: замедлил руку на члене, когда Минхо был уже близко, заставил его просто стоять и принимать. Минхо зарычал от разочарования, но подчинился. — Не торопись, — сказал Джисон. — Я скажу, когда. Он продолжил — пальцы внутри двигались медленно, глубоко, поворачиваясь и растягивая, а ладонь на члене почти замерла, только поглаживала, только дразнила. Минхо дрожал. Его лоб прижимался к плитке, пар клубился вокруг них, матовая поверхность стены запотела и стала тёмно-серой, почти чёрной. Джисон чувствовал, как Минхо постепенно сдаётся — не в сексуальном смысле, нет, а в человеческом. Плечи опустились. Спина перестала быть прямой. Дыхание выровнялось в такт движениям. Он перестал держать себя — так, как держал весь день, всю неделю, весь этот бесконечный переезд. Вот он — момент, ради которого всё это было. Ради которого Джисон вообще затеял эту близость. Не чтобы довести до оргазма (хотя и для этого тоже), а чтобы дать Минхо разрешение отпустить. Разрешение не быть идеальным. Разрешение просто быть — уставшим, раздражённым, уязвимым. — Вот так, — прошептал Джисон, целуя его между лопаток — горячую, мокрую, вздрагивающую кожу. — Всё хорошо. Ты дома. Я здесь. Всё правильно. Минхо не ответил словами — он вообще сейчас, кажется, не мог говорить. Но его тело ответило за него: мышцы расслабились окончательно, став мягкими и податливыми. Джисон ускорился — теперь уже ведя Минхо к разрядке целенаправленно. Рука на члене задвигалась быстрее, плотнее, пальцы внутри нашли нужный угол и нажали, и Минхо закричал — сорванно, громко, даже сквозь шум воды, даже сквозь пар и стекло. — Давай, — сказал Джисон. — Сейчас. Кончай. И Минхо кончил — второй раз за вечер, — но этот оргазм был совсем другим. Не таким, как на диване: не взрывным, не жадным, а глубоким, протяжным, идущим откуда-то изнутри, из того места, где неделями копились усталость и тревога. Он выплеснулся на плитку, на руку Джисона, и длилось это долго — Минхо стонал и вздрагивал, пока последние капли не были выжаты из его тела. Джисон держал его всё это время — правая ладонь на животе, прижимает к себе; левая на члене, постепенно замедляясь, давая продлить ощущения и не перейти грань, за которой удовольствие становится чрезмерным. Пальцы изнутри он убрал ещё раньше, когда почувствовал, что Минхо на грани — в последние секунды хотелось не отвлекать его растяжением, а дать полностью раствориться в разрядке. Теперь обе руки работали на то, чтобы продлить удовольствие: одна — якорь на животе, удерживающий в реальности, вторая — нежная, почти невесомая на опадающем члене, улавливающая последние отголоски пульсации. Когда всё закончилось, Джисон развернул Минхо к себе — мягко, придерживая за плечи, — и замер. Минхо выглядел так, словно проснулся от долгого сна. Глаза влажные — не только от воды, от чего-то ещё, в чём он, возможно, сам себе не признавался. Ресницы слиплись. Рыжие пряди прилипли ко лбу и вискам. Капли стекали по щекам, и нельзя было понять, где заканчивается вода и начинаются слёзы — если они вообще были. Он смотрел на Джисона так открыто, так беззащитно, так по-настоящему, что у того перехватило дыхание. Вот он, его Минхо. Без брони перфекциониста. Без щита из сарказма. Без масок. Просто человек — уставший, красивый, живой. — Я тебя люблю, — сказал Минхо. Просто так. Без повода. Без перехода. Потому что наконец мог сказать это, не думая о полках, не думая о шести сантиметрах, не думая о том, правильно ли расставлены коробки и ровно ли висит чёртова инструкция в рамке на пока ещё голой стене. У Джисона самого защипало в глазах — от пара, сказал он себе. Просто от пара. — Я тебя тоже, — ответил он. — Всегда. Даже когда ты... — Не надо, — перебил Минхо. — Просто обними. И Джисон обнял. Крепко, обеими руками, прижимая Минхо к себе под струями горячей воды, которая всё ещё лилась сверху — бесконечная, успокаивающая, тёплая. Стеклянная дверь запотела полностью, скрыв логотип производителя. Плитка блестела. Запах эвкалипта смешивался с паром. Их новая ванная комната наполнилась их общим теплом, их общим молчанием, их общей жизнью — не идеальной, не выверенной до сантиметра, но настоящей. Джисон выключил воду. Достал из шкафчика два полотенца — новые, ещё с бирками, которые они забыли срезать. Протянул одно Минхо. Тот взял и вдруг замер, глядя на стеклянную дверь душа. — Плёнку надо снять, — заметил он. — А то так и будем с логотипом жить. — Идеально же, — хмыкнул Джисон. — Брендированная дверь. Дизайнерское решение. Минхо закатил глаза, но ничего не сказал. Просто начал вытирать волосы, и Джисон засмотрелся на то, как капли воды срываются с рыжих прядей и разбиваются о новую плитку. Они вышли из ванной, оставляя мокрые следы на светлом ламинате. В гостиной всё ещё царил хаос переезда. Коробки. Инструменты. Полка, прислонённая к стене. Инструкция на полу. Но теперь всё это выглядело иначе — не как напоминание о том, сколько ещё не сделано, а как обещание того, сколько им предстоит сделать вместе. Джисон подошёл к окну. Стекло было чистым — они мыли его два дня назад, и Минхо трижды перемывал, потому что оставались разводы. Теперь разводов не было. За окном темнело, зажигались окна соседних домов. В одном из них кто-то тоже доделывал ремонт — стучал молоток, гудела дрель. Или, может, просто вешали полку. — Есть хочешь? — спросил Джисон, поворачиваясь. Минхо стоял посреди комнаты в одном полотенце на бёдрах, с другим, накинутым на плечи. Рыжие волосы торчали в разные стороны. Вид был совершенно не модельный — и от этого самый красивый в мире. — Хочу, — ответил он. — Но сначала сними эту чёртову плёнку с душа. — Сначала поедим. — Джисон. — Минхо. Они уставились друг на друга. Пауза. Тишина. — Ладно, — сдался Джисон первым. — Плёнку — потом — ужин. — Плёнку — ужин — потом? — Извращенец. — Ты на мне женился. — Мы не женаты. — Пока, — Минхо подошёл ближе, ткнул его пальцем в грудь. — Ты обещал, что если доживём до конца ремонта и не поубиваем друг друга, то подашь заявление. Джисон моргнул. Потом вспомнил. Полгода назад. Дурацкий спор под утро. У них было три больших ссоры за неделю — по поводу цвета стен, расположения розеток и того, нужна ли вторая ванная. Джисон тогда сказал: «Если переживём ремонт, распишемся». Минхо фыркнул: «Считай, что я согласился». И они забыли об этом. Или не забыли? — Ты помнишь? — выдохнул Джисон. — Я всё помню, — Минхо смотрел на него серьёзно. — Особенно то, что ты обещал повесить полку ровно и до сих пор этого не сделал. — Я перевешу. — Завтра? — Ночью. — Ночью нельзя — соседей разбудим. — Значит, завтра. С утра. Сразу после завтрака. Минхо кивнул. Протянул руку, поправил полотенце на плечах Джисона — оно сползало, открывая ключицу. Провёл пальцами по коже. Взгляд стал мягким. — Тогда завтра — полка, — сказал он. — А сегодня — ужин. И фильм. И плёнка с душа. И потом. — И потом, — эхом отозвался Джисон. Они пошли на кухню. Включать новую плиту. Доставать из коробок кастрюли. Спорить, какую полку на кухне делать первой. За окном окончательно стемнело, зажглись уличные фонари. Их новая квартира плыла в мягком электрическом свете — ещё не обжитая, но уже живая. Уже общая. Уже дом.