Оранжевый

Темнота сменяется яркой вспышкой разноцветных бессмысленных волн, что из отравленного мозга змеей ползли под кожу и отдавали мурашками. Ты чувствуешь холод, а потом разливающийся жар по телу и можешь только лежать, окутанный сладковатым запахом гнили. Яркие круги перед глазами разливаются как салют со сменой цвета: вот он красный, переходящий в фиолетовый, сине-зеленый, ярко-жёлтый, что выжигает и так закрытые глазницы, а теперь самый любимый — оранжевый. Цвет, что был с тобой всегда — в прошлом, в настоящем и будет в будущем. Он напоминает всё, что было, всё что привело к этому моменту в гостиной, где стены дышат с тобой в унисон, а тишина звенит в голове… Вдох. Выдох… Ты чувствуешь вкус воздуха на языке — всё и ничего одновременно. Кенни открывает глаза… Свет от настольной лампы выжигает сетчатку, и рассеивается где-то в мозгу. Так плохо, что аж хорошо. Ему вдруг становится очень смешно и парень начинает заливаться смехом, что отражается от комнаты и звенит в ушах, из глаз брызнули слёзы… Жить, оказывается, так здорово. Вдох. Выдох… И воздух поменял свой цвет. Сегодня он был цвета раздавленной ежевики, смешанной с бензиновой радугой. Кенни видел трахею изнутри, как серебристый тоннель, по которому этот ежевично-бензиновый дым спускался в легкие, закручиваясь в торнадо, нет, в двойные спирали, похожие на скрученные позвоночники дохлых змей. И везде, где этот дым касался стенок, расцветали прекрасные узоры, наряду с банальными кругами. Это были его фирменные, персональные мандалы, что были цвета давленой вишни, с ободком из окислившейся меди, и в центре каждого, с математической неизбежностью, пульсировал зрачок. Тысячи павлиньих глаз на внутренней стороне его грудной клетки, и все они смотрели не на него, а сквозь, как будто его уже не существовало… Как будто он был просто окном, просто линзой, через которую нечто иное наблюдало за этим дурацким миром. Маккормик вытягивает руку и смотрит на растопыренные пальцы — они дрожат. Конечно, чего бы им не дрожать, когда ты выкурил косяк, сожрал несколько колёс, и шлифанул сверху это все мефом, потому что уже мало. Или это было вчера? А что такое вчера? Вообще он не помнил, что принял. Помнил хрусткий пакетик с ухмыляющимся лицом без черт. А ещё порошок на сгибе большого пальца, что выглядел как толченая радуга, как если бы единорога стошнило чистым спектром. А потом один резкий жадный вдох, и его носовые пазухи на секунду стали стеклянными и словно треснули, рассыпались осколками, которые растаяли в крови, как леденцы в горячей воде. И мир сдвинулся. Реальность раздвоилась, нет, растроилась, расчетверилась… Расщепилась на бесконечное количество почти идентичных слайдов, наложенных друг на друга с микроскопической погрешностью. Каждый предмет теперь имел ауру, напоминающую дрожащий контур, и все эти контуры жили собственной жизнью: сплетались, перемигивались, совокуплялись и рожали новые предметы, которые тут же исчезали. Кенни медленно покачивает своей рукой из стороны в сторону и ему казалось, что она вовсе не его, а чужая. В глазах всё так плывёт, пространство сжимается… За ним кто-то следит? Нет, в комнате только он на диване, остатки порошка на столе, самокрутки… И шум в голове. Шум с отчётливым голосом, что приглушен чем-то. Голос ребенка… Его собственный? Он кричит, смеётся, плачет, а потом затихает, но слишком громко. Кен вскакивает с дивана и падает на колени, хватаясь на виски и сжимая голову, словно до треска височных костей. Стены смотрят на него и давят, круги перед глазами снова пляшут разными цветами и играют с ним, завлекая их касаться… И Кенни касается синего спектра, а он такой горячий… И манящий. Хочется его попробовать. Кеннет протянул дрожащую руку и поставил какой-то первый попавшийся трек из чартов, но звуки были как из толщи воды. Слова песни были такие размытые и не понятные, словно на другом языке, хотя нет, это был английский, но не тот, на котором он говорил. Зачем ты живёшь, если уже половину не слышишь? Если купаешься в этих дорожках и хочешь утопить жизнь в дыме? Ты пытаешься повторить слова песни, но красивая женщина (а ты уверен, что она красивая) искажает звук до неузнаваемости… Потолок сдвигается ниже и сдавливает лёгкие, стены смеются над тобой, а круги оборачивают в кандалы, отдавая горечью. Ты умираешь?.. Кажется, что органы выходят, словно черви, наружу, пока рука тянется к мобильнику. Сердце стучится о ребра, кишечник перестраивается внутри брюшной стенки, лёгкие слишком маленькие для грудной клетки, или наоборот она крохотная для больших лёгких? Пальцы промахиваются по контактам, чуть не позвонив давно забытым личностям, а после попадают по заветному. Осталось прослушать все гудки, чтобы услышать желанный голос. — Ты опять? — Уставший мужчина на том конце тяжело вздыхает, но от этого тона к горлу подкрадывается эйфория. — Котёнок, мне кажется, я умираю, — Кенни прокашлялся и сжался в позу эмбриона, лежа среди бардака на полу и прижимая колени к груди, — когда ты приедешь? — жалобным тоном дополняет тот, ощущая себя ещё лучше. — Я подъезжаю, — звонок был сброшен, но это уже не важно. Важно было, что котёнок придёт и этот кошмар весь уйдет на второй план. Кеннет снова сделал глубокий вдох и на этот раз улыбка сильнее поползла вверх, что сводило скулы. Слова песни снова стали такими отчётливыми и яркими, что ритм пульса подстраивался под бит. Он смотрел на эту настольную лампу, что уже отдавала медовым свечением и подставлял лицо под свет. Маккормик чувствовал кожей, как эти яркие лучи падают на лицо каплями и пробивают эпидермис насквозь, просачиваясь в лимфатическую систему, и разносили по телу сладкую, нуклеарную эйфорию. Его клетки, все триллионы, начинали светиться изнутри, он становился человеческим неоном, вывеской, рекламирующей в пустоту свою собственную гибель. А потом был слышен звук ключа в замочной скважине. В квартиру вошла высокая размытая фигура, но, если быть точнее, её аура — истонченный, серебристо-зеленый силуэт, сотканный из запаха больничного антисептика и усталости, такой плотной, что она стала осязаемой, как кисея. По краям его фигуры осталась светящаяся, пульсирующая бахрома сине-желтого оттенка, как синяк на последней стадии заживления. И эта она говорила с Кенни пульсацией на языке электрических помех, нашептывая что-то про то, что он реален, но реальность его стоит под вопросом. Потому что всё сегодня под вопросом. — Кайл, котёнок! — Он подполз на на четвереньках к мужчине, вошедшему в комнату, но не касался, видя как его парень безумно устал после смены. Кенни чувствовал это каждой клеткой. Кенни читал его мысли. — Ты устал, давай дунем? По разочку всего лишь и спать пойдём. Кайл подошел чуть ближе и блондину мерещилось, что пол под его подошвами становился жидким, как ртутное озеро, по которому расходились алые, серебряные и лиловые круги. Круги пересекались с мандалами Кенни и в точках пересечения происходило короткое замыкание, микроскопический Большой взрыв, рождающий частицы анти-смысла. Брофловски опустился на корточки перед тем, так близко, что блондин мог видеть своё отражение в зрачках, округ которых сверкала зелёная радужка. От Кайла вкусно пахло больницей, застарелым потом и стерильностью, смешанной с чем-то подгоревшим. Но под всем этим, на дне слышался запах самого рыжего — его феромоны, кожа, тепло… И Кенни, даже в своем разобранном состоянии, чуял этот запах сквозь все слои химии, заставляя собственное нутро скручиваться в тугой болезненный сладкий узел. Кенни хотел, чтобы Кайл поглотил его… Впитал в поры и унёс с собой в кровоток, чтобы стать его частью, его болью, радостью, фантомной конечностью, кем и чем угодно. Голод просыпался и поглощал Маккормика с головой. «Чужие» конечности, снова становились своими и взяли в ладони аккуратное подтянутое лицо напротив. Сухие покусанные губы касались влажных сначала невесомо, как на их первом свидании, а затем уже более уверенно. Мир плыл сильнее. Его идеальный мир, где всё настроено на ту частоту, которая нужна именно Кеннету, где рядом Кайл такой желанный, такой любимый, такой… Оранжевый… — Тебе не кажется, что ты принял достаточно? — Влажные губы шепчут слова в сухие, и постепенно Брофловски встаёт с места, скинув с себя толстовку. Он сложил её на спинке дивана, принимаясь за уборку, а его лицо снова приняло те уставшие черты, с которыми мужчина зашел в квартиру. За годы их совместной жизни Кайл привык, что делает по дому и на работе всё, пока его парень въёбывает в себя пару грамм дури и, как повезёт, в таком состоянии может выйти на шабашку, где заплатят одним днём. — Не устраивай дома притон, мы договаривались. И какого хуя у тебя на весь дом орёт Гага? — Его тон всё ещё спокойный, и удивительно, как за столько лет в этой рыжей пороховой бочке явно многое поменялось. — Прости-прости, — блондин выключил музыку и сам принялся помогать убирать бардак видя действия любимого. Он смотрел на профиль Кайла, на его хмурый взгляд, устремленный на гору салфеток, пачки от снеков, остатки травы, пакетик с MDMA и… Он был так прекрасен. — Тебе нужно проветриться, — Бархатистый голос снова выбил из раздумий. Голубые глаза устремились на любимого, который словно мерцал в помехах, как голограмма. Рыжий продолжал что-то говорить, но слова отдавали пустотой, как будто Кайл выключил звук своей речи в ноль. — …Вставай, надо немного подышать свежим воздухом. До блондина с опозданием дошла эта фраза, и он криво улыбнулся, немного хихикнув, — Свежий воздух это яд, котёнок… Я дышу цветом, и, если вдохну обычный прозрачный воздух, умру. Мой организм больше не переваривает реальность. Кайл не стал слушать. Он открыл окно на проветривание и взял Кенни за руку. Его длинные и аккуратные пальцы сомкнулись на запястье парня, потянув на себя и заставив встать. Они шли по бесконечному коридору, словно крысы в лабиринте, которых бросили на произвол судьбы. Шаги давались с трудом, тело казалось пушинкой со свинцовыми капельками в середине, а контуры вокруг силуэта любимого размывались с каждой секундой до неузнаваемости. Новый щелчок замка, отдающий эхом в голове и дверь открывается со скрипом, который ранее никогда не звучал. По ту сторону его плена грёз был слишком яркий свет — тот самый, который ты видишь, попадая в Рай… — Идём, — рука и голос настойчиво тянут тебя дальше и ты делаешь шаг…

…И ты снова оказался на том же самом продавленном диване в гостиной.

Кенни открыл глаза. Его тело снова было целым и снова ощущалось по-другому. Он был как конструктор, который собрали неумелые дети, и с ужасной ноющей пустотой внутри. Надо снова принять. Нет, он же звонил Кайлу, и тот скоро приедет с работы, значит, они расслабятся вместе и всё снова станет хорошо. Или он не звонил Кайлу… Сколько тогда вообще времени Кеннет пролежал в отключке? Который раз он вообще проживает это состояние, как долгий осознанный сон? Ежевичный воздух уже отдавал кислотой, что хотелось тошнить, и Маккормик смог заставить себя подняться с постели, чтобы минимально убраться и зарядить севший в ноль телефон перед приходом любимого. Ключ снова проворачивается в замке, и на этот раз звук более отчётливый и живой. Блондин быстро сметает остатки дури со стола и садится на диван в предвкушении, словно щенок, ожидавший хозяина, но Кайл был чертовски медленным в этом искажённом мире. Абсолютно всё было медленным: скрип двери, хлопок, отдающий эхом, шаги в коридоре и та заученная фраза. — Ты опять? Буквы тянулись и оставляли после себя рассеивание как свет при астигматизме. Каждая имела свой звук, свою мягкость, твердость, цвет, запах, вкус… Господи, они все идут из этих желанных уст и обволакивают его сначала короной, а потом ожерельем, затягиваясь. — Кенни? — Мужчина на секунду замер, смотря в глаза напротив, где уже полностью исчезла голубая радужка и остался только огромный зрачок-блюдце. Угрюмые морщинки расслабились, и на лице еврея снова показались те нежные черты. Брофловски всегда был таким, когда переживал за состояние любимого. Он просто не мог злиться и оставить Кенни. — Котёнок, я в петле, — и вот эта кривая улыбка снова появляется на лице Маккормика пока он тянет к рыжему руки, чтобы коснуться и сравнить ощущения, утягивая на себя желанное тело, чтобы залезть руками под толстовку. — я снова проживаю один и тот же день… — Ты не думаешь, что это знак всё же лечь в больницу? Второй раз только за эту неделю, — Кайл поддаётся, он всегда так делает и не может отказать парню в тактильности. Брофловски усаживается на колени любимого и зарывается пальцами в немного маслянистые волосы, поглаживая нежно по голове и чувствуя как чужие губы начинают покрывать поцелуями шею, — я серьёзно, не старайся переводить тему, нам нужно с тобой что-то с этим делать, я готов договориться… — Мы обязательно это решим, котёнок, — меж поцелуев шепчет Кенни и трётся носом о тонкую бледную кожу, — давай сначала покурим, потом всё решим, хорошо? Их маленький идиотский ритуал с начала совместной жизни вдали от дурацкого Южного Парка, о котором никогда не забывал Кеннет — курить траву по пятницам. И Кайлу даже казалось, что только это блондин и помнит, а не долгие тайные школьные отношения, скандалы с матерью после каминг-аута, переезд, обрыв связей, обучение и… На удивление, выдающаяся карьера хирурга с хорошей зарплатой, которую он сливает на синтетику и травку. Кайл всем сердцем любил Кенни, не смотря на его семью, ситуацию по жизни, дурные привычки курить за школой, а потом лезть целоваться с запахом табака на губах, но в какой-то момент всё пошло под откос… Теперь они вместе курят травку по пятницам и занимаются сексом, а между этими пятницами, пока Кайл ходит вечно уставший на работу, его парень может упарываться всем чем хочет и отлететь на полутора-двое суток в страну забвения, а после как ни в чём не бывало готовить еду для Брофловски и выглядеть как человек. И этот человек сейчас продолжает блуждать руками по веснушчатой спине под футболкой и целовать шею, оставляя на ней еле-заметные укусы. — Кенни, мы больше не будем курить вместе по пятницам, — Прошептал Кайл, но оба знали, что он врал. — Ни по пятницам, ни по каким дням… Я решил и бросаю траву, если это поможет тебе бросить тоже. Маккормик, не выдержав, рассмеялся тому в шею, продолжая покрывать её мелкими поцелуями и сжимать талию любимого. Кайл бросает траву? Кайл, который сам по глупости это начал, чтобы быть ближе к такому идиоту как он? Это до одури смешно. — Я договорюсь, просто послушай меня хоть раз, — Брофлоски отстранился, садясь тому на бедра, и взял чужое лицо в свои ладони, чтобы их взгляды были направлены друг на друга, — будем начинать постепенно, ты ляжешь в клинику, я знаю хорошего нарколога… Всё будет хорошо, тебя вытащат. Всех кто не на игле возможно вытащить… Причём относительно быстро. Я буду рядом, обещаю. Кенни слушал, но его мозг был как кисель в чаше в виде черепной коробки. Он честно вникал в слова своего любимого мужчины, но глупая улыбочка его выдавала. — Ка-а-айл, — он протянул имя партнёра и провел пальцами по его тазовым косточкам сквозь ткань джинс, — я хочу курить. Последний разок, пожалуйста, и мы бросим с тобой в понедельник, я лягу, куда ты скажешь, но давай последний раз вместе. И рыжий опять сдаётся и тяжело выдыхает, утыкаясь головой тому в плечо. Так было всегда. Каждый раз, когда диалог заходит о том, что нужно бросить, блондин продолжает жалобно давить на него, а Кайл… Кайл хочет сделать для этого идиота всё и больше: разругаться с семьёй так, что они кричали ему: «ты позор нашей семьи», сбежать в незнакомый город вдвоём на сбережения и начать жизнь с чистого листа, курить вместе по ебучим пятницам, с осознанием того, что скоро он сам превратится в такого же наркомана, запятнав свое имя и должность хирурга. — В последний раз, — устало отвечает рыжий и поднимается с колен мужчины, идя в комнату за бонгом. — В последний, — кивнул Кенни и запрокинул голову назад, прикрыв глаза. Круги снова наслаивались друг на друга, а голоса в голове смеялись в унисон с сердцем. Как прекрасно жить. Чувство лёгкости внутри разливается тревогой и трепетом… И такой любовью, боже, как он любит это… Голова снова идёт кругом от предвкушения, губы и пальцы чуть дрожат, а комната то сжимается, то разрастается на глазах до невероятных размеров. Брофлоски принёс это волшебное «устройство забвения», забитое травой и первый делает вдох, судя по характерным звукам булькающей воды. Он медленно выдыхает дым и опускается на диван, прикрывая глаза. Теперь очередь Кеннета. Новая порция его «лекарства» заполняет грудную клетку и лёгкие, и комната начинает покачиваться, как маятник туда-сюда… Это один раз, всё в порядке. Он может и способен себя остановить, оставаясь только на травке и даже не принимая никаких таблеток и порошков, просто сегодня был срыв… Или вчера?.. Не важно, но это была одна единственная минутная слабость, которой больше никогда не будет. — Котёнок, я тебя так люблю… Ответа не последовало, и Маккормик отставил водник на стол, ложась на колени мужчине и поглаживая его бедра. В голове ритм часов, по телу разливается миллион пушинок. Он чувствует кожей свой нитевидный пульс и жаркое чужое сердце, которое то ускорялось, то замедлялось. «У него опять тревога», — думает блондин, но никто из них с этим не делает ровно ничего… А потом тот протягивает водник Кайлу снова. — Станет легче. И почему только Кайл ведётся на этого змея-искусителя? Рыжий снова затянулся, поглаживая по волосам своего парня и зарываясь в них. Легче вообще не становится… Мысли сбиваются в кучку и хотят вытеснить друг друга, что голова взрывается. Надо бросить. Прямо сейчас надо бросить всё и сбежать… — Не трясись так… — Хриплый голос снова прошептал на ухо Брофловски, а после тот получил короткий поцелуй в висок. — Мы бросим в понедельник. — Надо бросить сейчас, Кенни… Мы приближаем просто нашу смерть! — паника снова подступает к горлу, и её уже невозможно проглотить, как инородный предмет в пищеводе. Голос срывается на приглушенный писк, а потом и вовсе сменяется тяжёлым дыханием. — Эй… Эй, — поцелуи снова начинают осыпать лицо Брофлоски, опускаясь ниже к шее и плечам, а после целуя ладони и кисти, но места прикосновения губ начали гореть как клеймо… — Всё хорошо, мы дома… Давай схожу за водой? — И почему сейчас самый вменяемый из них это Кенни, который только недавно сам словил бледного и вернулся из этого состояния, чтобы покурить с любимым парнем, что заебался на работе, а у Кайла паническая атака вместо обещанного расслабления, нарастает одышка и пульс, а глаза бегают в разные стороны? Блондин заставил того сесть и сам поднялся на ватных ногах, чтобы сходить за водой. «Мы бросим», «Мы бросим», «Мы бросим»… Слова следовали за тобой по пятам, пока ты доходил до кухни и еле как набрал воды в кружку, разливая всё по дороге. А если ты не успеешь и твой Кай сейчас умрёт? Он не умрёт, не может, если судьба милуется и ты к своим годам ещё живой, то почему должны в иной мир забирать его? Твои руки опять трясутся, и ты снова роняешь этот чёртов стакан и наливаешь заново воду. А если он всё же умрёт, что ты сделаешь? Почему в этот момент ты думаешь о дозе? Кенни чуть ли не бежит к Кайлу со стаканом воды и помогает тому, поглаживая и придерживая непослушные трясущиеся руки. Брофловски пьёт жадно и кашляет, чуть ли не вырвав от быстрых глотков, но смотрит на Кенни, у которого на лице неизвестный ему спектр эмоций, а потом… — Я их вижу… — Шёпот проносится сквозь толщу иных голосов и в светлую голову, и тот всё понимает без слов. — Соприкасаются вокруг тебя как два спектра… Никто не смог произнести больше слов и Маккормик отставил от любимого пустой стакан, сидя рядом и продолжая поглаживать рыжие завитые локоны. Он изредка касался белой щеки губами и чувствуя тот жаркий сбитый ритм сердца и мелкую дрожь. Кайла Кенни видел в таком состоянии всего второй раз, и, кажется, этого хватит, в качестве аргумента, чтобы бросить всё и начать новую жизнь. Мир потускнел. Лампа больше не выжигала глазницы, а наоборот, казалась слишком тёмной. Комната была под слоем мрака и пыли, а по углам расползались чёрные пятна отчаяния, что хотели поглотить их. А видел он только красивые дрожащие губы, словно это стало его маяком и единственным источником света и ориентира. Сколько раз они уже сидели вместе в обнимку, пока новая волна накатывала их. Сколько раз Кайл лежал у него на коленях и шептал, как безмерно любит Маккормика, поглаживая по рукам и сжимая их. Сколько раз они оставляли отпечатки друг на друге, обещая никогда больше не ругаться по мелочам и бросить…

«Мы бросим»

Блондин наклонился и поцеловал Кайла в висок, видя как дыхание второго выравнивается, но Кенни не хотел его отпускать… — Мы бросим, — прошептал он в рыжие кудри, что уткнулся носом. — Однажды мы правда бросим… Я обещаю… Их дом… Болезнь… Проклятие — никто не знал, как это назвать, но чёрные пятна уже покрыли их стены, пол и потолок, оставляя пространство только вокруг них на диване. Они никогда не захватывали их в свой плен, когда Кайл был рядом… Даже когда тот был так разбит и жил ради благополучия Кенни… Даже когда тот не думал о себе и, возможно, хотел бы умереть… Он всё равно излучал то тепло и ту особенную ауру, от которой отступали все тени. — Я тебя люблю, — сказал Кенни в темноту. — Даже если завтра всё начнётся сначала… Даже если ты забудешь… Я всё запомню за нас обоих… Кайл уже не отвечал, провалившись в тяжёлый сон без сновидений, но его пальцы сжали ладонь Кенни чуть крепче, устроившись головой на коленях удобнее. Его морщинки разгладились, а волосы беспорядочно рассыпались, обнажая чудесное юношеское личико, которое Кенни уже начал постепенно забывать. Маккормик в последний раз провёл пальцами по его локонам и прикрыл глаза тоже. Оранжевый круг мягко пульсировал под веками и медленно закручивался в спираль без чёткого начала и конца…

Самую любимую спираль…