I.
30 апреля 2026 г., 15:35
— Ты проходи, чего как не родной!
Собирая все углы на пути, девушка юркнула на кухню.
Мимо вальяжно прошёл Прохор, протяжно мурлыча и хвостиком плетясь за своей временной кормилицей.
Тимофей усмехнулся. Эта рыжая пушистая туча была готова продаться за еду. А к Надиным рукам тянулась с особой охотой, и дело было даже не в её сердобольности и любви ко всему живому, (такую было легче всего разжалобить на кусочек колбасы, что он и сделал, убегая со своей «добычей» в зубах).
Надя была будто не от мира сего. Лёгкая, понимающая всё и всех. Будто она — солнце, а в кончиках её пальцев теплились солнечные лучи, к которым тянулось всё живое. Одним прикосновением та исцеляла все душевные невзгоды. Широкой, искренней улыбкой напоминала о том, что всё рано или поздно будет хорошо, и всегда говорила о том, что думает. Без прикрас, не натягивая фальшивых масок, ставших второй кожей.
Она была его соседкой. Той, кому он не побоялся во время своего отсутствия доверить кота. На кого он засматривался, стоило им пересечься на лестничной клетке. Кого он ненавязчиво занимал разговором любую свободную секунду.
Но она не давала ему никаких надежд.
Хороший друг, что всегда выручит. Приятель. Добродушная соседка, у которой всегда найдётся и соль, и время помочь. Но не та, что тает, как пломбир в жару, от его обаяния.
— Как дела-то у вас там? — кипел чайник, пока Надя то и дело носилась по кухне. — Как дело продвигается?
Тимофей неоднозначно пожал плечами.
— Ищем маньяка, Надь. Всеми силами. Тот ещё уродец, но мы его обязательно найдём.
Кто знает, может быть он прямо сейчас сидит на твоей кухне.
— А вообще кошмар какой, Тима, — запричитала девчонка, переключаясь. Захлопала ресницами. — Это же каким больным и жестоким нужно быть?
Тогда Тимофей стиснул зубы.
— Ужас какой! — Надя заливала ароматный фруктовый чай в кружки. Свежесваренный. Какой-то новый её рецепт. Уют создавал огромный контраст с темой разговора. И её собеседником. — Так, на самом деле, страшно. А вдруг он скоро не только в Петербурге будет девушек невинных убивать? Сколько ещё жертв будет?
— Ты не беспокойся, — заверил Волох, поднимаясь. — Тебя никто не тронет. Я уверяю.
Конечно, он прямо «уверял».
Он ведь сам прекрасно знает, какое отношение имеет ко всем этим делам.
Самое прямое. Самое острое. То, что сам расследует, прикидываясь верным и законопослушным полицейским, коему не равнодушны все эти жертвы и деяние этого странного маньяка.
— Пока рядом я.
С этими сакральными словами он ненавязчиво коснулся её руки. Сжал тонкие пальцы, будто подтверждая твёрдость своих слов, а сам хотел хоть на секунду ощутить тепло и нежность фарфоровой кожи, о которой мечтал и скучал всё это время.
Надя улыбается. Искренне, растроганно этим маленьким жестом заботы.
И хорошо, что она ничего не знает. Так будет лучше. Пусть в её глазах он останется бравым полицейским, способным защитить, а не просто пощадившим жестоким убийцей.
— А представляешь, если маньяк в столице окажется, — Волох поправляет ей волосы, и она смущается, забавляя его этим. — Убийства продолжит. Кошмар, да?
Наденька кусает губы, отводит глаза.
— Я уверена, что такого не будет. Уверена, что вы справитесь гораздо быстрее.
От такой отчаянной, слепой веры в полицию — в силы Тимофея, в его упорство и логику — становится горько. Она даже не представляет, что делать, если сталь ножа однажды упрётся ей в спину. А ему страсть как хочется запятнать святую. Дать ей ощутить то, что перед смертью чувствовали его жертвы — весь этот спектр чувств. Только менее опасный, горячий.
Это не глупое, необдуманное действие, принятое на слабо. Это осознанное решение; сильное, наравне с безумством тогда, когда он вжался в женские губы своими, срывая очередной вздох.
И она ответила всем своим нутром, будто оживая. Выныривая обратно в реальность. Пальцы сжали скульптурные плечи, цепляясь за них, едва дыша между мелкими перерывами.
Размазывая по женскому телу страсть и жажду, Тимофей подхватил девушку под бёдра и беспардонно усадил на прохладную поверхность стола, заставив её вздрогнуть. Об импульсивности происходящего он задумается позже. Не сейчас, когда голову занимает одна лишь Надя.
Его Надя.
Он целует смазано, жадно. Со слюной, с языком. Так, что она уже начинает задыхаться, пока руки норовят снять с неё все особенно мешающие слои одежды. Алые и припухшие губы жадно хватают воздух ртом, пока поцелуями атакуют шею — покусывают, втягивают кожу в рот и посасывают, чтобы оставить розоватые, влажные метки. То, что будет радовать Тимофею глаза, и что будет долго напоминать ей о случившемся.
Его пальцы уже лезут под футболку. Соприкасаются с кожей и окончательно сходят с ума. Оглаживают всё доступное ему сейчас тело, цепляются за непокорные крючки лифчика. И Надя в который раз поддаётся: поднимает руки вверх, позволяя ткани соскользнуть с тела и небрежно упасть на пол. Мужчина на медлил — скользнул руками вдоль женской спины и ловкими движениями пальцев расстегнул бюстгальтер. Надя вздрогнула, краснея от стыда. Пальцы её — тонкие и бледные — сжали края стола, топя инстинкты удержать на теле никчёмное бельё, что едва прикрывало почти нагое тело.
Волох коснулся линии ровных плеч, покрытых веснушками. Скользнул пальцами вниз. Так невесомо, что Надя зажмурилась и задрожала, как осиновый лист, пока он мягко спихивал вниз лямки бюстгальтера, избавляя девушку от одежды с садистской медлительностью.
Мужчина рукой скользнул вверх по женскому животу и сжал ладонью грудь. Надя шумно втянула воздух носом и закрыла глаза, когда он пропустил затвердевший сосок между пальцев. Качнулась к нему и обняла за шею, припадая к губам. Тимофей встретил её напор и огладил языком нижнюю губу. Позволил стянуть с себя футболку, и тогда девушка потянула к нему руки. Огладила торс, спускаясь к кубикам пресса, и Волоха обдало приятной теплотой её пальцев, несколько минут назад держащих тёплую кружку с чаем, что остывала на кухонной тумбе.
Этим чувствам тяжело было сопротивляться. А он и не хотел.
Он рывком снимает с женских бёдер шорты и разводит ноги в стороны, умещаясь между ними. А руку, не медля, по хозяйски запускает в кружево, оглаживая пальцами лобок, и Надя вся извиваться готова от желания. Хочется свести ноги от сладкой пульсации в паху, но его руки так крепко фиксируют бёдра, что сделать это практически не возможно.
И не хочется, когда его пальцы касаются клитора, мягко на него надавливая.
Пальцы собирают влагу, и вот они резко входят внутрь.
Надя вскрикивает, не успевая расслабиться перед следующим коротким толчком.
— Очень громкая, — шикает Тимофей в чужие губы. — Тебя могут услышать, если продолжишь. Постарайся быть сдержаннее.
Он прикусывает её нижнюю губу, будто дразнится. Играется с Надей и её выдержкой. А ей так сложно быть тихой, когда он касается её так.
Так, как ни хотелось даже в самых извращённых фантазиях. И она разводит ноги шире, предаваясь пороку, и всеми силами сдерживается, пока он уверенно подводит её к краю.
Надю бросило в жар. Она морщит нос и кусает свои губы, сжимаясь, когда выдержка её даёт сбой. Он это чувствует и будто нарочно вытаскивает пальцы, оставляя после себя только мучительную пульсацию и пустоту, от которой становится только хуже. И она возмущённо хнычет. Сдаётся ему на милость и стыдится того, как он демонстративно облизывает пальцы по самые фаланги и смотрит прямо каким-то до одури жадным взглядом.
Его глаза полоснули по ней таким пламенем, что руки её задрожали и она почти рухнула на стол. Вся его, без остатка.
Тимофей это прекрасно чувствует и этой властностью над ней упивается. Его это пьянит, как от самых дорогих и роскошных вин.
Одним движением он стаскивает её со стола и резко разворачивает, заставляя опереться локтями о стол. Надя покорно прогибается в спине, когда его пальцы оставляют невесомую дорожку прикосновений вдоль каждого позвонка; чтобы спуститься к нижнему белью и плавно потянуть его вниз, невольно заводя ещё сильнее этой садистской медлительностью.
Ему самому джинсы дискомфортно давят на пах, но торопиться он не намерен — хочется растянуть это мгновение, чтобы изучить досконально каждый миллиметр тела.
Чтобы потом снова уехать на задание с чётким воспоминанием о том, как оно дрожало в его сильных руках.
Надя сжимает руки в кулаки и жмурится от предвкушения, когда за спиной громко расстёгивается молния ширинки, а брюки спадают вниз по ногам. Это неотвратимо, но ей и не хочется это заканчивать. Не тогда, когда у самой всё блядски ноет от желания. Не тогда, когда она поддаётся бёдрами назад, чтобы напомнить Волоху о силе своего желания.
От шлепка она вздрагивает, понимая, что проигрывает.
— Чуть больше терпения, — усмехается он тепло в самое ухо. — Я с тобой ещё не закончил.
И Тимофей целует её за ушком. Медленно, чувственно, будто оставляет на ней отпечаток. Скользит вниз по многострадальной шее в его укусах. Очерчивает поцелуями плечи и спускается ими по спине. Медленно, по сантиметру, чтобы ещё больше её измучить. До такой степени, пока она не начнёт умолять. А она начнёт, он это знает наперёд.
— Тим, я не могу так больше.
— Можешь, — его руки крепко сжимают мягкие бёдра. — Ещё как можешь.
И девушка стонет, когда Тимофей входит в неё одним слитным толчком. Его рука оглаживает её живот и прижимает фигурку спиной к своей груди. Надя запрокидывает голову ему на плечо и выдыхает, растворяясь в его руках, держащих так крепко, что в этом чувстве хотелось потеряться.
Волох смотрит заворожённо, поглощая взглядом открывающуюся перед ним картину. Распахивающиеся губы, так манящие своей припухлостью и краснотой. Россыпь засосов на шее. То, как трепещут ресницы, а она вся вытягивается, преследуя общую их цель.
Он оглаживает её щёку большим пальцем, и она почти поддаётся секундной нежности, как вдруг его рука сжимается вокруг горла. Движением привычным, но сейчас лишённым той зверской жестокости. Полный только необъятной страсти, что обуяла ими так резко, но так правильно. Накрыла, как лавина, с головой.
Надя делает глубокий вдох, но кислород почти не поступает. Его пальцы стискивают горло сильнее, чтобы она отчётливее ощутила нехватку воздуха, и начала задыхаться от каждого его толчка — ритмичного, глубокого, заставляющего дрожать.
И Надя покорно принимает эту грубость, хныча и в кровь кусая губы, лишь бы сдерживать всё то, что норовит прорваться криком. Даёт ей передышки, но в них смазано целует, не давая толком отдышаться. А она тихо хрипит что-то.
Что-то игривое, глупое, просит ещё самой себе на удивление. И он даёт ей это. Двигается, как самый искушённый любовник.
Надя впивается пальцами в его руку, когда он вдруг перебарщивает, больно сдавливая и алеющие пятна на шее.
Всё это пламя чувств кружит ей голову.
Девушка вскрикивает и жмурится до звёздочек в глазах, когда всё тело прошибает послеоргазменной прохладой. Тимофей делает пару толчков и практически ловит её, помогая опереться на стол.
— Ты меня чуть не убил, — Надя потёрла шею, которую не так давно сжимало — на удивление приятное — удушье.
— Французы говорят, что оргазм — это маленькая смерть, — улыбается Волох и чмокает во взъерошенную макушку, разглаживая по волосам этот контрастный жест нежности.
Она покусывает губы, сохранившие тепло его поцелуев, пока он медленно одевается сзади, оставив её без сил, (и даже соблазняя на второй заход).
— Не думала, что у тебя такие странные фетиши.
Волох застегнул ширинку.
— Поверь, ты многого не знаешь.
Примечания:
есть тгк у меня
@multyfandx
ну вы заходите ес чо 🤓
