Вышка

Однажды мне в руки попала книга. На одном из древних мёртвых языков наш город назывался «местом, где рождается истина».

05.04

Из дневника Намджуна

***

      Барак №3, несмотря на порядковый номер, стоит дальше всех, почти у самого окончания территории Крайнего района Веритате. За Бараком №3 есть, как несложно догадаться, Барак №2 и Барак №1. Первый Барак вплотную приближен к городской стене, поэтому в нём есть окна только с одной стороны. Бараку №2 повезло чуть больше, но его конструкция с годами, а построен он около восьмидесяти лет назад на месте своего сгоревшего прототипа, обветшала, и верхний этаж признан нежилым из-за провалившейся крыши. Это не мешает там квартировать уже пятому поколению многочисленной семьи Ма.       Вообще первые три барака — уже по-настоящему исторические достопримечательности, поскольку являются одними из первых построек в Веритате. Именно по стене Барака №1 строили городскую стену, эту высокую, толстую, собранную из огромных каменных блоков конструкцию, тень от которой закрывает полностью два барака и половину Барака №3. В том числе крошечный кусочек земли около западного входа в него, где разбит небольшой садик.       Западная часть Барака №3 может считаться практически элитным жильём, ведь только жители двух квартир с этой стороны удостоились отдельного входа в Барак. Да и сам Барак, в отличие от двух своих предшественников, имеет только два этажа, а не четыре, что до сих пор вызывает различные слухи и домыслы от тех, кто не застал лично постройку Барака.       В пять утра над Веритате медленно встаёт солнце. Жители Крайнего района могут удостоиться чести первыми встретить новый день не только из необходимости, но и благодаря своему географическому положению. Впрочем, городские стены едва ли позволяют солнечным лучам падать на эту землю. Но сама суть, понимание, что солнце встаёт именно с их стороны, уже придаёт каплю гордости жителям бараков.       Маленькая кухонька квартиры на первом этаже Барака №3 наполнена запахами похлёбки, которую здесь едят утром и вечером. Вчера госпожа Ма попросила в долг немного картофеля, поэтому сегодня похлёбка состоит из моркови и лука. Менее сытно, но чего не сделаешь ради женщины, воспитывающей четверых. Хосок, на котором ответственность лишь за одного, всё прекрасно понимает.       Этот один, младший брат Хосока — Чонгук, крутит колёсико радиоприёмника, прибавляя громкость. Радиоприёмник, висящий на стене, возможно, был первым предметом мебели в квартире. Возможно, весь Барак №3 строился вокруг нескольких радиоприёмников, намертво вкрученных в его стены.       Чонгук поворачивает колёсико едва-едва туда и обратно. Играет бодрая песня «Солнце встаёт с востока», и Чонгук слышал еë уже раз двадцать за последнюю неделю. Не потому, что песня пользуется большим спросом, а потому, что с неë, как минимум, неизменно начинается радиопередача дня. В семь утра, как раз, когда практически все жители Крайнего района Веритате будут на своих работах, по радио передадут гимн города — «Земля Истины». Его повторят ещё в полдень, ведь в это время просыпается уже весь город.       Хосок разливает похлёбку по глубоким тарелкам. Их на столе три, потому что вместе с братьями завтракает и ужинает ещё один человек. В квартире над ними живёт Намджун, которого они знают с тех пор, как поселились в Бараке №3, то есть практически весь свой сознательный возраст. Намджун же занимает верхнюю квартиру с самого своего рождения. В ней жили его родители, его бабка с дедом и даже прабабушка. Но Намджун и всё та же семья Ма далеко не единственные, кто уже несколько поколений живёт на одном месте, это достаточно типичная ситуация для первых трёх бараков, и только Хосок с Чонгуком выбиваются из общей традиции.       Чтобы позвать Намджуна на завтрак, Хосок берёт в руки швабру и стучит несколько раз её черенком по длинной трубе, уходящей как раз в верхнюю квартиру. У них с Намджуном выработана система стуков. Для завтрака и ужина достаточно постучать дважды, а в случае, если что-то произошло, нужно постучать три отрывистых раза и повторить через пять секунд снова.       Намджун приходит не один. С собой он неизменно берёт газету. В Веритате существует лишь одно издание под названием «Глас Истины». Ходят слухи, что в Центральном районе её получают каждый день, в Среднем — около двух раз и никогда на выходных, а жители Крайнего района получают газету в понедельник, и в этих выпусках собраны самые значимые события прошлой недели.       — Получается, у нас самая толстая газета? — спросил как-то Чонгук, когда ему было около двенадцати.       Выпуски для Крайнего района содержат семь страниц, что тот же Намджун находит невероятно удобным. За завтраком он прочитывает вслух одну страницу для Хосока и Чонгука, таким образом развлекая их ежедневно. Не то чтобы Хосок и Чонгук не умеют читать, просто из них троих только Намджун на своём заводе успевает урвать выпуск газеты, приходя на смену обычно самым первым. Однажды он задержался на пятнадцать минут, и газета ему не досталась, поэтому всю следующую неделю они с Чонгуком выдумывали, какие могут быть продолжения у новостей из прошлого выпуска.       — Доброе утро, дорогие соседи! — радостно возвещает своё появление на кухне Намджун. — Ну-ка, что у нас здесь? Ого, морковь и лук! Этого вполне хватит, чтобы дотянуть до обеда.       Хосок достаёт с верхней полки навесного шкафа небольшой бумажный свёрток. Он разворачивает его на столе, являя Чонгуку с Намджуном пять обрезанных корок чёрного хлеба. Чонгук тут же тянется за двумя, но Хосок успевает зыркнуть на него предупреждающе, и Чонгук берёт только одну корку. Им ещё нужно что-то взять с собой на обед.       — Когда ты был маленьким, — говорит Намджун Чонгуку, — помнишь, тебе давали корку раз в день? Ты с ней носился целые сутки, обсасывая.       — Говоришь, как старый дед, — фыркает Чонгук.       У Намджуна с Чонгуком разница в шесть лет, Хосок младше Намджуна на год. Однако в Бараке №3 братья появились, когда Чонгуку было всего восемь, поэтому семья Намджуна, да и он сам, застали почти все стадии взросления парня, часто присматривая за ним, пока Хосок пропадал на работах целыми днями.       Для жителя Крайнего района и, что самое главное, маленькой квартирки на первом этаже одного из самых старых зданий в городе Хосок ужасно чистоплотен. В бараках нет ванных. Для этого на весь Крайний район существует четыре бани, к каждой из которых приписаны жители определённых бараков. По воскресеньям они массово ходят в свои бани, что является не только необходимостью, но и способом проведения досуга, общения с соседями, с которыми в обычные дни не удаётся планомерно обсудить все насущные события. Хосок посещает баню ежедневно, это его странная привычка, но несмотря на это Намджун всё равно видит въевшуюся под ногти Хосока тонкую полоску чёрной пыли. Наверное, она уже впиталась в его ногтевые пластины и стала частью самого Хосока.       Они с Чонгуком работают в угольной шахте. Когда-то там работал их отец, а после Хосок и Чонгук, достигнув шестнадцати, заняли его место. В Веритате действует закон, согласно которому сыновья могут быть лишь теми, кем были их отцы, а дочери идут по стопам матерей. Рождение определяет в Веритате всё. И тот же Намджун, имея явную склонность к изучению всего, связанного с историческими событиями прошлого, всё равно работает на заводе, где раньше трудились его отец и дед.       — Фермеры Халы считают сокращение площади городского рынка Веритате на пять палаток недопустимым и намерены направить петицию от имени совета фермеров провинции Халазия в Правление, — зачитывает Намджун из газеты.       — А чё они палатки убирают? — интересуется Чонгук.       — На месте пяти палаток, располагавшихся в центре городского рынка Веритате, — продолжает Намджун, опуская взгляд на строчку ниже, — по указу Главы города будет установлен памятный обелиск. Каменный мемориал будет посвящён жертвам мора, случившегося три года назад и затронувшего всю Халу, а также частично Веритате.       Хосок разражается кашлем. Он сгибается пополам, хрипит и сильно сжимает ткань майки на груди, словно отдирая её от себя. Его приступы сильного кашля появляются спонтанно, чаще всего во время еды и по ночам, потом проходят. Под конец приступа Хосок всегда прижимает ладонь ко рту, держит её там какое-то время, а потом его ладонь быстро соскакивает под стол, и Хосок уже натягивает на лицо слабую улыбку, предлагая всем продолжить завтрак.       Пока Хосок убирает со стола, Чонгук ждёт его около дома, стоя перед разбитым небольшим садиком. Это творение рук Хосока. Яркий островок цветов среди серости и обветшалости всего Крайнего района. Практичнее было бы высаживать овощи, но Хосок сознательно, возможно, опрометчиво глупо, выбрал развести две клумбы с жёлтыми, красными, сиреневыми и белыми бутонами. Тень от городской стены не даёт солнечным лучам осветить клочок земли для цветов, но они довольны своим углом в мире, не жалуются, просто растут.       Как и все жители Крайнего района. Безропотность, покорство, смирение и просто жизнь, в каких бы обстоятельствах она ни происходила. Чонгук достаёт жестяную плоскую коробочку из кармана брюк, где ещё остались три сигареты. Ему этого не хватит на весь день, чтобы глушить настойчивое чувство голода, которое впиталось в Чонгука так же, как в ногти Хосока намертво въелась угольная пыль из шахты.       Чонгук курит, смотря на ослепительно яркие цветы около своих ног. Всё, чего Чонгук хочет сейчас, да и, пожалуй, всегда, чтобы эти цветы пылали своим буйством красок на следующий год и после, через десять лет. Потому что будет жив тот, кто за ними ухаживает. Как бы Хосок ни пытался спрятать ладонь под стол, растереть пальцами новый сгусток крови, Чонгук знает. Чонгук ничего не говорит, он просто упорно идёт к своей цели, потому что Хосок никогда не потерпел бы жалость по отношению к себе.       Ему всего лишь нужно лечение. Нормальное, дорогое, какое оказывают жителям Центрального и Среднего районов. У Чонгука есть друг в Среднем — Мингю. Удивительно добрый парень, держит свою парикмахерскую, совмещённую с тату-мастерской. Но татуировки — это его хобби, да и сам Мингю не считает, что если он единственный в городе, кто занимается подобным, то это делает его лучшим. Чонгук рисует для Мингю эскизы и несколько раз пробовал сам набить татуировку. Мингю говорит, что у Чонгука талант, и он точно превзошёл бы его, если бы не этот чёртов закон Веритате о том, что тебе предписано с рождения.       А Намджун утверждает, что Чонгук может даже из воды и лука сделать кулинарный шедевр, словно в самом дорогом ресторане Центрального района. Намджун там никогда не был и не будет, но он уверен в том, что говорит. Чонгук же может только рассчитывать на свою шахту. И он кропотливо копит заработанное на ней уже два с половиной года, когда впервые стало понятно, что без врачебной помощи Хосоку никак.       Окурок сигареты, самый её край, который уже не скурить даже при самом большом желании, летит под ноги, к цветам. Когда Хосок выходит из дверей, он бросает любовный взгляд на свой садик, ненадолго задерживаясь. Чонгук уже идёт вверх по дороге. Он знает, что брат догонит. Взгляд Хосока цепляется за оставленную на земле сигарету, и Хосок сначала бережно поднимает её двумя пальцами, желая убрать ненужный объект со своей клумбы, но потом замирает и кладёт обратно.

***

      Завод, на котором работает Намджун, производит детали для радиоприёмников, уличных средств оповещения населения и портативных раций. Такие средства связи в Веритате считаются самыми современными и надёжными. Радиоприёмники по закону обязаны быть минимум в количестве одной штуки на каждую семью, а в общественных заведениях их количество рассчитывается по количеству помещений. Громкоговорителями оснащены даже улицы Крайнего района. У этих улиц нет названий, кроме тех, которые прижились среди населения, и только одна вымощена камнем. Зато вдоль каждой улицы стоят столбы, на верхних концах которых прибиты громкоговорители, ежедневно передающие гимн Веритате два раза в сутки.       Портативные рации и вовсе входят в число предметов роскоши. Намджун видел их своими глазами, но никогда не держал в руках. Он знает, что их собирают на соседнем заводе, но цена за рацию настолько высока, что позволить себе её могут лишь самые обеспеченные жители Среднего района и любой человек из Центрального. Однако в Веритате есть ряд представителей определённых профессий, которым положено иметь рации при себе. Для них они изготавливаются бесплатно, и ходят слухи, что в этих рациях есть функции недоступные рядовому человеку.       В упаковочном цехе, куда Намджун приходит шесть дней в неделю, свет льётся из огромных стеклянных окок, поделённых на небольшие квадратики, преломляющие свет. На всё помещение змейкой тянутся две движущиеся ленты, между которыми сидят работники цеха. По первой ленте из соседнего цеха, занимающегося чисткой деталей, едут блестящие металлические составляющие для будущей техники. Намджун и ещё около пятидесяти человек в помещении отвечают за детали определённого типа. Каждый из них обеспечен специальной коробкой, в которую нужно положить только свои детали, а потом, когда коробка заполнится, следует поставить её на соседнюю ленту. По этой ленте упакованные детали уедут в соседний цех, где их ждёт транспортировка в другие корпуса или на другие заводы, занимающиеся сборкой готового продукта связи.       Работа Намджуна могла быть хуже. Гораздо хуже, если бы его отец изначально оказался в другом цехе, например, в том, где эти детали отливают. Или ещё хуже, если бы отец Намджуна, как отец Хосока с Чонгуком, вообще работал не на заводе, а в той же шахте. При таких сравнениях Намджун свою работу начинает уважать чуть больше, но по-прежнему считает невероятно тупой. Он бесцельно ковыряется в кучах мелкого практически мусора, отбирая определённый. Одно радует — по субботам все в Веритате, кроме нескольких заведений, работают на час меньше, а значит, Намджун быстрее попадёт в Центральную городскую библиотеку, после чего они с Хосоком, как и каждую субботу, будут выпивать у него в квартире. За прошедшую неделю у Намджуна накопилось много нового, что он может поведать только своему другу.       Но пока Намджун лишь застёгивает последнюю кнопку своего синего рабочего халата и ждёт, когда двери цеха откроются, впустив его вместе с другими работниками внутрь. В коридоре перед цехом на стенах развешаны различные мотивирующие плакаты и лозунги. Куда ни глянь, везде какой-нибудь призыв работать из последних сил на благо города, последнего оплота человечества на свете.       В Веритате сильно убеждение, что они, а также провинция Халазия, которая подчиняется городу, остались единственными обитаемыми участками местности после Эпохи Краха. Часть населения считает это своеобразной теорией заговора, поскольку в таком случае численность жителей города и провинции была бы под угрозой, но даже после мора трёхлетней давности Правление Веритате не стало бить тревогу. Конечно, определённые изменения в политике последовали, но вовсе не такие жёсткие, как ожидалось. Поэтому многие жители, пусть об этом и запрещено громко говорить вслух, уверены в существовании других населённых пунктов за пределами городских стен. И они уверены, что веритатское Правление имеет связь с правлениями других городов.       Намджун тоже уверен. Возможно, у него даже чуть больше аргументов, чем простые домыслы и логические цепочки, которые движут другими жителями. Прабабушка Намджуна застала конец Эпохи Краха. Хотя в семье прабабушку считали сумасшедшей, Намджун её рассказы воспринимал иначе, и прабабушка, словно чувствуя это, при Намджуне говорила куда больше, пусть зачастую путано и будто специально загадками. Именно прабабушка заронила в душе Намджуна сомнения, поселила любовь к историческим книгам и мечту докопаться до правды.       Он роется в кучке поступивших на ленту деталей, отбирая для своей коробки необходимые. Справа от Намджуна сидит в таком же, как у него, синем халате женщина лет сорока, а слева — совсем молодой парень, кажется, младше того же Чонгука. Намджун искоса поглядывает, как они механически, словно заведённый аппарат, отточенными движениями складывают в свои коробки детали, чтобы успеть, пока лента не поехала дальше. Детали, оставшиеся не разобранными по коробкам, будут утилизированы, но для начала подсчитаны. Каждая упущенная деталь станет вычетом из месячной зарплаты каждого работника завода, даже находящегося в другом цехе.       Намджун незаметно берёт в пальцы две небольшие детали вместо одной. Свою он кладёт в коробку, а вторую придерживает в ладони. Его коробка уже заполнена. Намджун накрывает её металлической крышкой, разворачивается на табуретке и ставит на соседнюю ленту. Во время поворота рука Намджуна ловко и быстро проходит рядом с карманом рабочего халата. Деталь теперь надёжно спрятана до конца смены.       Это не первый раз, когда Намджун проворачивает подобное. Он подсмотрел схемы незаметной кражи имущества у своих соседей, поскольку у работников цеха есть небольшая свобода — они могут садиться за любые места около ленты. Некоторые крали металлические пружинки, но чаще всего пытались забрать намотанную вокруг катушки леску. Вроде как подобные вещи, в том числе саму катушку, было легко сдать за небольшую денежную сумму в точках металлосбора. Точки металлосбора стихийно возникали буквально на несколько часов в разных уголках Крайнего района, а после бесследно пропадали, поскольку числились нелегальными. О том, где в следующий раз будет точка, знали лишь те, кто регулярно сдавал украденные детали и считался «своим».       Намджун крадёт не для металлосбора и жалких грошей, которые за это можно выручить. Намджун крадёт для дела, дела значительного и с каждым разом всë приближающего Намджуна к правде. К истине.       Он усмехается. То, что сейчас произошло, по сути, для него единственная возможность хоть немного пораскинуть мозгами на работе. Здесь надо придумать схему, чтобы остаться незамеченным, а чем больше деталь, тем сложнее и надёжнее должна быть схема. А потом ещë необходимо как-то это вынести с территории завода, да и рассчитать, раз в сколько дней безопасно не досчитываться какой-нибудь детали, чтобы не возникло подозрений. Возможно, Намджун преуспел в своëм планировании больше, чем кто-либо из тех, кому лишь бы получить скромную прибавку к обычной зарплате.       Последняя деталь опущена в коробку, крышка надёжно закрыта, и всë это отправлено на соседнюю ленту. По цеху разносится резкий, протяжный, тяжёлый гудок, оповещающий о конце рабочего дня. Все разом, будто тоже являются частью механизма, встают со своих мест, выстраиваются в очередь и неспешно покидают цех через центральные двери. Не толкаясь, не говоря друг другу ни слова. И только Намджун, которому в этой очереди действительно нечем заняться, да несколько новых работников вертят головами по сторонам из любопытства. Намджун подмечает, кто, как и он, сегодня чем-то поживился.       Он не смеет осуждать этих людей. Каждый выживает, как может и хочет. Каждый выбирает свой путь, и даже у Намджуна он тоже есть несмотря на строгие законы Веритате. Сейчас, после смены, путь Намджуна лежит в Центральную городскую библиотеку. Это место одно из немногих работающих ежедневно и практически единственное, находящееся в Среднем районе, но доступное для посещения каждому. Другое дело, что жители Крайнего района едва ли думают о том, чтобы заниматься своим самообразованием.       Иногда Намджуна это просто убивает. Казалось бы, перед тобой открывают самую очевидную дорогу, но ты упорно остаёшься стоять на месте, если вообще не выбираешь вовсе отвернуться и пойти в обратном направлении. Намджун никогда не был в силах этого понять. Он сам — коренной выходец Крайнего района и никогда не видел жизни за его пределами. Его мать была швеёй на фабрике, отец и дед работали на заводе до самой своей смерти, бабушка тридцать лет занимала должность горничной в доме хозяина булочной из Среднего района, и только по её скупым рассказам Намджун мог предположить, чем жители районов отличаются друг от друга. А Намджун отчаянно стремился к знаниям, его всегда интересовало, как они пришли к тому, что он наблюдает ежедневно, что и когда пошло не в том направлении, в котором могло бы. Прабабушка говорила, чтобы Намджун читал между строк, и Намджун действительно читал, пусть сначала исключительно то, что находилось у него перед глазами.       В библиотеке у него есть знакомая. Милая девушка невысокого роста по имени Юна, которая, кажется, знает обо всех предпочтениях завсегдатаев библиотеки. У неё под столом в стопках собраны книги, по её мнению, самые интересные для каждого. И Намджуну она без лишних слов выдаёт одну толстую старую книгу в чёрной обложке без каких-либо дополнительных опознавательных символов.       — Историческая? — на всякий случай уточняет Намджун.       — Только вы, пожалуйста, очень осторожно с ней, — кивает Юна и наклоняется поближе, чтобы прошептать. — Её нельзя отсюда выносить, поэтому, если кто спросит, скажете, что это энциклопедия о лечебных травах.       Намджун понимающе кивает, записывает книгу в свою личную карточку слово в слово, как ему объяснила Юна. Он идёт в зал, садится за самый дальний стол, на котором нет лампы. Двигается к окну, чтобы свет попадал на страницы, и открывает первую. Намджун сразу же понимает, что плотная чёрная картонная обложка — лишь обманка. Вероятно, Юна специально сделала её, чтобы никто не смог догадаться о том, что написано в книге на самом деле.       Витиеватый шрифт на одном из древних мёртвых языков предстаёт перед Намджуном. Он с трудом прочитывает название, догадываясь о смысле совсем наугад. Кажется, это какие-то хроники одного из миров, когда-то существовавших на Земле. Намджун хмурится. Но следующая страница развеивает его сомнения. Повествование делится на два столбика, как в каком-нибудь словаре. Один столбик написан тем же мёртвым языком, второй — вполне понятен любому жителю Веритате. Интересно, кто и когда успел перевести эту книгу?       Намджун учился в школе, как и почти любой ребёнок в Веритате. Их учили истории, но лишь истории современного Веритате, который образовался уже после Эпохи Краха. Всё, что касалось более ранних периодов, учителя считали излишним. Никто в классе Намджуна не принадлежал к выходцам из Центрального района, а значит не имел права обучаться в университете, где выбрал бы специальность, связанную с расшифровкой древних текстов или восстановлением исторической хронологии рода человеческого.       До тех пор, пока на улице не сгущаются сумерки, не позволяющие Намджуну дальше ломать глаза над мелким шрифтом повествования, он сидит, словно прикованный, за своим столом. Рядом меняются люди. Приходят пожилые женщины, желающие не столько почитать, сколько обсудить друг с другом насущное. Сидят дети, болтая ногами под столом, они делают уроки или рассматривают картинки в атласах, посвящённых флоре Веритате или породам, добываемым на его территории.       Намджун знает, что Юна обязательно сохранит книгу для него до следующей субботы и далее, пока он её не прочтёт. Несколько раз они перекидывались с Юной словами, оставаясь в библиотеке в полном одиночестве перед самым закрытием, и девушка призналась шёпотом на ухо, что берёт книги для Намджуна из специальной секретной секции.       — Разве это возможно? — спросил Намджун с удивлением.       — Где, как не в городе истины, нужно поощрять тех, кто к ней стремится? — ответила Юна. — Никто не знает, когда эти книги выйдут из-под ограничений или их вовсе уничтожат, но в моих силах сделать так, чтобы их содержимое оказалось там, откуда его не вынуть, — и Юна указала пальцем на свою голову.       Перед Намджуном стоит парень в сером бадлоне и серых широких штанах. Он сдаёт около десяти книг, взятых ранее на дом, и Намджун бросает взгляд на обложки, несколько поражённо оценивая выбор. Книги сплошь старые любовные романы, написанные ещё в тот период, когда никто не стеснялся откровенно и в подробностях описывать тонкости отношений между мужчинами и женщинами. Такое скабрёзное чтиво всегда вызывало у Намджуна изрядную долю недоверия, но он мог понять, если оно оказывалось в руках молодых девушек или же, наоборот, одиноких женщин около сорока лет. Однако перед ним стоит парень, судя по всему, не старше тридцати.       Он замечает направленный на себя взгляд и поднимает голову. Лицо не выражает ни одной эмоции, оно кажется таким же серым, как и одежда парня, и только карие глаза придают этому лицу какую-то живость, ощущение, что перед Намджуном всё же человек.       — Будете брать что-нибудь снова? — учтиво спрашивает Юна.       — Да. Медицинский отдел, сборники статей о психологическом влиянии классической музыки на физиологическое развитие человека, — и голос у парня бесцветный, ровный. Слова, будто зазубренные алгоритмы, которые он подбирает в своей голове к каждому случаю. Намджун прежде не видел подобных людей, хотя усталых, глупых, пустых, невыразительных в Крайнем районе было хоть отбавляй.       — Скоро все книги из медицинского перетаскаете, — Юна мягко окидывает серого парня улыбкой.       — Перейду к следующему отделу.       Он смотрит в спину уходящей за стеллажи Юне, а потом удостаивает вниманием толстую тяжёлую книгу Намджуна, которую тот взвалил на стойку библиотекаря, чтобы не держать в руках.       — Энциклопедия о лечебных травах, — поясняет Намджун. — Не читали?       Молчание.       Парень вновь приковывает взгляд к Юне, выкладывающей перед ним несколько книг. Все они, очевидно, рассказывают о том, как музыка влияет на физиологию. Парень не задаёт ни одного вопроса, просто молча расписывается в своей карточке, умело прикрывая ладонью страницу со всей личной информацией. Намджун не то чтобы специально рассматривал, но попытался.       — Энциклопедия о лечебных травах меня тоже заинтересовала, — говорит парень, проставив галочки около каждой книги, помечая, что берёт их с собой.       — Она не выдаётся на дом, — спокойно отвечает Юна, однако Намджун успевает заметить, как девушка бросает осторожный взгляд в его сторону.       — Мне не для дома. Для работы, — произносит парень. — До свидания.       Он забирает свои книги и уходит. Юна беспокойно перебирает карточки, дважды пропуская Намджуна.       — А кто это? Часто ходит? — спрашивает он, расписываясь в нужной строке о том, что сдал книгу. — Что-то я его раньше не видел здесь.       — Он всё время домой берёт, недели через две обычно возвращает, — отвечает Юна. — И всё про медицину или иногда, вот, романы.       Брать книги на дом из библиотеки разрешено только жителям Среднего или Центрального районов.

***

      Не всякая жизнь Центрального района полна роскоши, искрящегося на солнце веселья и изобилия всего, на что только способна фантазия. Помимо зданий городского Правления, университета, театра, элитных жилых кварталов, есть в Центральном районе одно место, которое принято обходить стороной. На него предпочитают не смотреть, около него не стоит останавливаться.       Высокое серое бетонное общежитие для сотрудников СОЛНЦА, почти сливающиеся с городскими стенами своим видом. Об этой структуре мало говорят в обществе, некоторые и вовсе считают СОЛНЦЕ едва ли не жестокой выдумкой, чтобы держать население в напряжении. СОЛНЦЕ, несмотря на своё, казалось бы, жизнеутверждающее название, несёт в себе исключительно волю вышестоящих по отношению ко всем, кто не дотягивает до них или в какой-то момент становится менее удобным.       Специальный Отряд Ликвидации Неугодных Ценностей, или просто СОЛНЦЕ, насчитывает около двух сотен человек в своём составе. Это единственная структура, попасть на работу в которую можно вне зависимости от права рождения, достаточно лишь пройти ряд испытаний. Однако принадлежность к СОЛНЦУ, пусть и даёт возможность жить в лучшем районе города, обеспечивает крышей над головой, едой, одеждой и регулярными выплатами, она берёт за это не меньшую стоимость. Каждый, кто пройдёт отбор в СОЛНЦЕ, навсегда потеряет своё прошлое и лишит себя будущего. Эти люди есть только здесь и сейчас, они — верные инструменты, оказывающиеся под рукой ровно в тот момент, когда от них потребуют. Стоит инструменту затупиться или прийти в негодность, его выкидывают, заменяя новым.       В общежитии каждому сотруднику СОЛНЦА положены две личные комнаты. Одна, жилая, имеет ровную прямоугольную форму и достаточно невелика для того, чтобы забить её множеством личных вещей. Впрочем, сотрудники СОЛНЦА едва ли имеют тягу к окружению себя какими-то особыми предметами. Им некогда об этом задумываться, у них, как правило, нет увлечений, а если всё же это случается, то любой интерес необходимо зафиксировать, а личную вещь подвергнуть проверке на соответствие и безопасность.       Плотные шторы до самого пола распахиваются сами ровно в шесть часов пятьдесят минут. Это автоматизированный процесс, направленный на то, чтобы сотрудникам не приходилось тратить лишние минуты своего дня на такие бессмысленные действия как рассматривание пейзажа за окном или испытывание трудностей с пробуждением. Те, кто придумали распорядок дня, вычислили, что человек охотнее встаёт и засыпает в нужное время, если снять с него обязанность самостоятельно выключать свет и задёргивать шторы.       Сразу же за распахнутыми шторами включается ввинченный в стену радиоприёмник. Сухой голос диктора местной радиорубки сообщает число, месяц, точное время и погоду на улице. После этого звучит стук метронома, под ритм которого живут сотрудники СОЛНЦА. Их радио не передаёт музыку, только гимн города в положенное время.       Стены комнат полностью звукоизолированы, но все всë равно знают, что происходит у соседа. Потому что у всех всë одинаково. И они сами, жители этих комнат, казалось бы, совершенно одинаковы. Серые, безликие, ровные. Даже их имена как будто не несут в себе никакого смысла. Некоторые думают, что впору было бы пронумеровать их всех, но в таком случае сотрудники перестали бы откликаться на собственные имена, что для работы зачастую немаловажно.       Под стук метронома Сокджин застёгивает семь пуговиц на своëм сером форменном пиджаке. На левом рукаве пиджака пришита белая повязка с эмблемой подразделения, к которому причислен Сокджин.       Всего в СОЛНЦЕ два подразделения: чёрный контур, очерчивающий белый круг, — символ большинства сотрудников СОЛНЦА. Это так называемые кабинетные должности, непыльная работа, где от человека требуется чётко выполнять поставленную задачу в течение выделенных рабочих часов. Другой символ — чёрный солнечный диск, свидетельствует о принадлежности к особому отделу.       Чёрное СОЛНЦЕ — избранные среди избранных. Отбор в это подразделение наиболее жёсткий, и те, кто служит в Чёрном СОЛНЦЕ, даже среди своих считаются опасными. При их появлении прекращаются все разговоры, взгляд устремляется в пол, а те несчастливцы, которые случайно сталкивались с глазами ликвидаторов, как один утверждали одно: словно сама смерть посмотрела им в душу. В кулуарах ходили слухи, будто бы Чёрное СОЛНЦЕ держит под присмотром не только объекты из города, но даже своих, казалось бы, коллег и товарищей. Насколько вообще можно говорить о товариществе в такой организации, какой является СОЛНЦЕ.       Рукав Сокджина украшает редкая, уникальная повязка. На его плече сразу два солнечных диска — белый и чёрный, которые, кроме Сокджина, имеются ещё у троих человек, не считая непосредственного начальника Сокджина. Утверждается, что из Чёрного СОЛНЦА невозможно уйти, тогда как попасть в него из обычного отдела вполне реально при прохождении соответствующей подготовки. Сокджин, Сонхва, Кихён и Лэй когда-то состояли в одном отряде Чёрного СОЛНЦА, занимались прямой ликвидацией неугодных ценностей, пока пять лет назад на их отряд не было совершено организованное нападение. В столкновении выжили только они четверо, после чего было принято решение распустить отряд, переведя четверых человек на обычные кабинетные должности. После этого в Чёрном СОЛНЦЕ провели реформу и стали содержать больше одного отряда.       Сокджин кладёт ладонь на повязку, пока по радио передают гимн города. Ему предлагали вернуться в Чёрное СОЛНЦЕ, но Сокджин ответил отказом, как и на предложение стать наставником для новобранцев.       — Доброе утро, старший брат Сокджин, — в коридоре перед комнатой Сокджин сталкивается с Бомгю.       Один из девяти парней-новобранцев, которых взяли в СОЛНЦЕ полгода назад, дважды хлопает себя правой ладонью по повязке на плече. У него пока ещё нет никакого символа, Бомгю не завершил испытательный срок, поэтому по-прежнему позволяет себе улыбку при встрече со старшим товарищем. Сокджин дважды хлопает по своей повязке в ответ, сохраняя каменное выражение на лице.       — Старший брат Сокджин, — Бомгю увязывается следом за ним. Сейчас время завтрака, все сотрудники направляются в столовую.       По пути Сокджин несколько раз приветствует своих товарищей хлопками по повязке, но только тех, с кем пересекается взглядом. Без этого прямого контакта приветствие невозможно. Большинство сотрудников СОЛНЦА предпочитают идти, смотря исключительно перед собой. Им кажется, что молчаливое приветствие коллеги является излишним проявлением эмоций.       — Старший брат Сокджин, — всё не унимается Бомгю, вынуждая Сокджина остановиться и наклонить голову в его сторону. — А нас сегодня отправят к вам на обучение.       — В отдел печатной цензуры, не ко мне, — поправляет Сокджин.       Объявление о присутствии новобранцев огласили ещё в начале недели. Сокджина это не радует, он считает, что от новобранцев слишком много суеты и желания показать себя во всей красе перед, возможно, будущими старшими товарищами. Сокджин надеется, что новобранцев не спихнут на него, пусть ими займётся Су.       Однажды Сокджину уже пришлось иметь дело с этой группой новобранцев. С тех самых пор, как его попросили сопроводить их и провести ряд занятий по стрельбе из разного вида оружия, Бомгю и не отлипает, считая своим долгом желать Сокджину доброго утра, удачного дня и спокойной ночи ежедневно. В стрельбе Сокджин был вторым среди всех в организации, уступая примерно полбалла Лэю. Но Лэй достиг больших карьерных успехов и теперь входил в комиссию по отбору в Чёрное СОЛНЦЕ, так что, ему никогда не поручили бы возиться с новобранцами.       В столовой Сокджин занимает свой стол в первом ряду. Там уже сидят его бывшие товарищи по отряду. Перед ними железные подносы с выемками под еду. Ежедневно они употребляют одинаковый набор продуктов, поскольку кто-то из вышестоящих, занимающихся организацией быта, определил точное количество калорий и полезных элементов, необходимых организму сотрудника СОЛНЦА. Сонхва занимается контролем качества в пищевом блоке организации, и он лично отвечает за то, чтобы изо дня в день порции не отходили от нормы ни на зерно, ни на каплю.       Они не разговаривают друг с другом. При появлении Сокджина вся тройка поднимается и приветствует его двумя хлопками по своим повязкам, после чего все вместе садятся за стол, не перекидываясь взглядом. По столовой разносится гудок, и механический густой голос произносит:       — Истина освящена Солнцем.       — Во имя истины! — хором отвечают все сидящие в столовой, после чего приступают к трапезе под стук метронома.       После, до самого обеда, они расходятся по своим рабочим местам. Сокджин направляется в соседнее здание, такой же серый невзрачный корпус, как и его общежитие. На третьем этаже в нём располагается отдел печатной цензуры. Целыми днями сотрудники этого отдела просматривают книги и газеты, сверяясь с памятками о «Допустимой информации для общественного пользования». То, что не соответствует уровню допуска, помечается чёрным. Неопределённая информация, которая вызывает сомнения, подчёркивается красным, после чего выносится на обсуждение между сотрудниками всех отделов цензуры. В обсуждении могут принимать участие не все, а только те, кто удостоен звания лучшего цензора месяца. Сокджин с тех пор, как попал в отдел, ни разу не покидал собрание.       Он вообще считается наиболее ценным сотрудником в организации. После роспуска их отряда Сокджин мог выбрать любое место, и он самостоятельно отдалился от всего, что ему предлагали, выбрав этот непритязательный отдел печатной цензуры. Говорили, что здесь сидят те, кто не способен по своему физическому здоровью или иным качествам на что-то большее. Всего их пятеро. Сокджина это вполне устраивает.       Перед началом рабочего дня все сотрудники проходят небольшую проверку. Им нужно ответить на десять вопросов, которые содержат в себе перечень идеалов СОЛНЦА и смоделированные ситуации, в которых сотрудник должен вести себя определённым образом. Как и прежде, эту проверку проводят специалисты из отдела соответствия. Те самые, которые также проверяют новые личные вещи сотрудников, проводят раз в месяц ревизии их комнат и участвуют в первом этапе экзамена для новобранцев.       — Во имя истины, — Сокджин хлопает по своей повязке, вставая со стула.       — Ваши результаты, Сокджин, как всегда, безупречны, — комментирует проверяющий в сером плаще. — Вы не просто один из, вы будто и есть само СОЛНЦЕ.       — Всегда можно быть лучше, — отвечает Сокджин.       — При ваших возможностях, по праву рождения, вы могли бы быть выше СОЛНЦА.       — Выше СОЛНЦА ничего нет.       — Но вы же понимаете, о чëм я.       — Это одиннадцатый вопрос?       Проверяющий разводит руками. Его помощница складывает оборудование из датчиков и обручей в контейнер. Сокджин проходил проверку последним из своего отдела.       Новобранцев действительно поручают Су, чем Бомгю, кажется, расстроен. Весь день Сокджин проверяет партию газет, которые выйдут завтра внутри Центрального района. Рука с толстым чёрным маркером невесомо касается пахнущих краской строчек. Ни одна буква, ни один знак больше не ускользнут от цепкого взгляда Сокджина. Его вновь назовут лучшим цензором месяца и, скорее всего, среди всех отделов, занимающихся цензурой. А потом опять пойдут разговоры о том, что такой, как он, должен занимать место повыше.       Что должен и чего не должен Сокджин, теперь прописано только в Кодексе СОЛНЦА.       По окончании рабочего дня Сокджин возвращается в свою комнату в общежитии, чтобы переодеться в одежду для выхода в город. Она такая же серая и безликая, но не носит на себе отличительных признаков принадлежности организации. После инцидента с отрядом Сокджина сотрудники держат в тайне своë место работы, и даже в таких вещах, как личные карточки в городской библиотеке, они указывают другую информацию, которую им заранее предписали сообщать.       Около кровати Сокджина стоит небольшая стопочка книг в ярких обложках, пятном выделяющаяся на фоне скромного убранства комнаты. Эти любовные романы нужно сегодня вернуть в библиотеку. Странное чтиво, очень странное. Когда Сокджин принëс их на проверку соответствия, на него посмотрели с удивлением.       — Фривольная литература... — начал высокий широкоплечий мужчина со шрамом на лбу. Сокджин несколько раз наталкивался на него, и тот всегда с особой тщательностью проверял именно его вещи.       — Данные печатные объекты взяты с целью изучения и анализа эмоций, проявляющихся под действием чувств, свойственных неподготовленным людям, — холодно отчеканил Сокджин. — При выполнении заданий сотрудники СОЛНЦА обязаны выражать соответствующее ситуации поведение.       — В этом помогают книжонки?       — Необходимо иметь обоснованную базу, подготовить которую помогут смоделированные ситуации, описанные здесь, — сообщил Сокджин.       Книги Сокджину забрать разрешили. Это был странный и пока уникальный опыт. Некоторые вещи, которые он прочёл, до сих пор были ему неясны, и Сокджину следовало бы обратиться с вопросами к специалистам, которые участвуют в приёме новобранцев и отвечают за очистку их эмоций. Но Сокджин отложил вопрос на потом.       Он редко совершает прогулки по городу. Без цели он их не совершает вовсе, что абсолютно нормально для сотрудника СОЛНЦА, который должен быть фактически привязан к своей организации. Это даже логично, ведь организация даëт им всё необходимое, начиная с еды, заканчивая досугом. Под досугом понимаются различные собрания, но и их Сокджин посещает только в той мере, какая нужна для того, чтобы никто не стал о нëм спрашивать.       Сегодня в библиотеке он должен взять что-то научное, объяснившее бы ему, как музыка способна повлиять на физиологические реакции организма. В одном из романов Сокджин прочёл, что музыка заставила сердце одной женщины затрепетать, еë кинуло в жар, ей почудились прикосновения близкого человека и прочее, и прочее. Сокджин этого не понял, он хотел разобраться.       У него есть два увлечения, которые не нашли бы никогда применения, не стань он частью СОЛНЦА. Впрочем, даже в организации его интересы едва ли пригодились.       Ему нравятся медицина и музыка. Сокджин хотел стать врачом, но право рождения определило ему другую судьбу, и кто-то, да что там, почти каждый второй точно назвал бы Сокджина дураком за то, что отказался. Он пошëл наперекор, зная, что это чистое везение, опять же, привилегии права рождения. У него мог быть выбор, он им воспользовался, хотя и не так, как хотел бы.       Музыка осталась в далёких воспоминаниях детства. В каком-то ином светлом мире, когда всë кажется солнечным и лёгким, а взрослые проблемы воспринимаются не больше, чем игрой.       Сокджин смотрит на свои искривлённые пальцы левой руки. Длинные, тонкие, когда-то они были ровными и быстро перебирали клавиши фортепиано в их доме на забаву матери и гостям. Наверное, сейчас Сокджин тоже мог бы, только вспомнить бы хоть одну ноту, прикоснуться бы снова к инструменту. Может, кривые негибкие пальцы снова запорхают, словно бабочки.       О его любви к музыке знают в организации, ему разрешено держать у себя в комнате старый проигрыватель, созданный ещë до времён Эпохи Краха, но по-прежнему работающий. У Сокджина есть несколько пластинок, он хранит их под кроватью, не желая привлекать лишнее внимание к своему увлечению. Благодаря звуконепроницаемым стенам в комнате, Сокджин может до выключения света слушать музыку, и никто об этом не догадается, кроме тех, кто одобрял ему каждую пластинку.       Пальцы поочерёдно опускаются на колено, то ли отбивая ритм, то ли представляя, что могли бы скользить по клавишам фортепиано, а из-под них выходили бы дивные звуки, уносящие душу далеко, в неизведанные миры за пределами городских стен. Сокджин прикрывает глаза, наполняясь музыкой. Он не знает, кто автор, кто исполнитель, о чëм на самом деле эта композиция.       Под веками Сокджина мелькают картинки, и он уже не пугается, как прежде. В СОЛНЦЕ нельзя чувствовать, а он делает именно это. Но теперь Сокджин думает, что совсем без чувств нельзя. Мелодия забирается внутрь него, гладит кожу, распаляет сердце, и Сокджин слышит его стук. Раньше музыка была для него лишь сочетанием чередующихся звуков, последовательностью нот на листе. Ни в детстве, ни после вступления в СОЛНЦЕ он не ощущал музыку настолько глубоко. Она просто была ему приятна, понятна, объяснима.       Перед глазами встаёт воспоминание о встрече в библиотеке с каким-то парнем, который читал странную неопознанную книгу. Он назвал еë энциклопедией лечебных трав, но Сокджин прекрасно знает, как на самом деле выглядит эта энциклопедия. Что это была за книга в чëрной обложке? Сокджин обязан разобраться, он должен сообщить и сделает это, а потом лично проведёт досмотр материала.       В комнате раздаётся щелчок, и свет гаснет. Шторы начинают автоматически съезжаться, а музыка прерывается на полуслове. Сокджин выдыхает через рот, издавая слишком громкий и какой-то пугающий его самого звук. Он чувствует неловкость и быстрыми, судорожными движениями убирает проигрыватель с пластинками под кровать, будто боясь, что кто-то застанет его за этим.       Завтра Сокджин доложит о подозрительной книге из библиотеки. Завтра его ждëт регулярное собрание «Траурного братства». Так они называют остатки своего отряда, годовщина гибели которого как раз завтра.       Всë будет, как обычно. Автоматизированный шелест штор, щелчок света, метроном, гимн, семь пуговиц на пиджаке и два похлопывания по повязке на плече.

***

      Каждую субботу Хосок поднимается в квартиру Намджуна, которую помнит ещё со своих юных лет. Этот дом всегда казался ярким сказочным миром, поскольку нигде больше Хосок не видел столько счастливых людей, бывших одной дружной семьёй. Они словно не знали бед, грусти и горя. Хосока встречали улыбкой, усаживали со всеми за стол, выделяли ему порцию еды, несмотря на то, что самим, наверное, было нужнее. У него спрашивали про дела, справлялись о здоровье, давали советы и пытались окружить хотя бы незначительной, но такой нужной заботой.       С тех пор, как Намджун остался один, Хосок не изменяет своей привычке конец недели встречать у него. Этот особенный ритуал привносит в жизнь краски надежды, заставляет почувствовать себя во времени, которое и тогда было нелёгким, но теперь отзывается теплом в душе, лучом солнца, пробивающимся сквозь плотную завесу пасмурных туч.       У Намджуна, вернувшегося из библиотеки, уже всё готово. Есть, что выпить, есть, чем закусить, да и, наверняка, он уже десять раз подумал, какие темы для разговора выберет сегодня. Хосок приходит один, без Чонгука, потому что тот, тоже имея свою традицию, по субботам уходит в Средний район к своему другу Мингю.       Хосоку не очень нравится их дружба, но он каждый раз с усердием напоминает себе, что Чонгуку уже двадцать два года. Старший брат больше не вправе контролировать его, объясняя, что хорошо, а что плохо, где опасно, а где можно смело шагать. Но сердце Хосока всё равно не на месте и почему-то сегодня особенно сильно.       В доме Намджуна по-прежнему множество вещей, принадлежавших его семье. Хосок задумчиво бегает взглядом по полкам, шкафам, комодам, столам, когда-то вырубленным дедом Намджуна. Тот был молчаливым, серьёзным мужчиной, но, кажется, способным создать из ничего всё, что угодно. Они жили здесь впятером, и, хотя площадь квартиры ровно такая же, как у Хосока с Чонгуком, Хосоку тут никогда не было тесно, а теперь он думает, что это просто удивительно и необъяснимо.       Они с Намджуном вскрывают первые бутылки спиртного, чокаясь и произнося:       — Да здравствует суббота!       После оба делают несколько глотков. Хосок вытирает уголки губ пальцами, Намджун же предпочитает смахнуть лишнюю влагу со всего рта сразу ребром ладони.       — Ух! — аж вздрагивает от удовольствия Намджун. — Хорошо пойдёт.       Хосок сдержанно хмыкает, и его взгляд снова устремляется к обстановке, которую он знает, наверное, лучше всего в своей жизни. Намджун заводит разговор, начиная со своей смены, где не было ровным счётом ничего необычного. Он неспешно рассуждает, что надо бы на следующей неделе забрать свой синий халат и постирать, да и вообще что-то давно они не устраивали стирок. Обычно это проходило сообща во дворе перед их входом в Барак №3. Так экономнее и веселее.       — Чонгук, кажется, снова станет лучшим в месяце, — сообщает Хосок. — Может быть, даже выбьет себе прибавку.       — Это в какой уже раз? — спрашивает Намджун.       В шахте Чонгук работает с шестнадцати лет, то есть с официально разрешённого для такой работы возраста. Очень быстро Чонгук, возможно, благодаря своему вечно стремящемуся куда-то характеру, возможно, благодаря очень хорошо развитому телу, стал самым ценным шахтёром среди всего их немногочисленного мужского коллектива. За перевыполнение плана обещали платить больше, к чему Чонгук и шёл, делая то, что обычно было по силам троим.       — Про таких, как он, очень давно говорили: «Пятилетка в три года», — сообщает Намджун.       — Я ведь знаю, зачем он это делает, — неожиданно сникает Хосок.       — И правильно, — серьёзно кивает Намджун. — Кто ещё, кроме него, может помочь тебе?       — Намджун, ты же сам прекрасно понимаешь. Поздно мне помогать. Пока Чонгук соберёт нужную сумму для моего лечения, от меня останется только деревянный крест на холмике в отдалённой части района.       — Прекрати. Не смей.       Хосока вновь пробирает кашлем. Он сгибается пополам, подносит ладонь ко рту, выхаркивая на неё сгусток крови, который тут же суёт под нос Намджуну в качестве доказательства своей правоты.       У Намджуна сжимается сердце. Он крепко стискивает зубы, пока на скулах не начинают играть желваки. Намджун хватается за тонкую бледную руку Хосока, своей ладонью смазывая его кровь своей кожей.       — Послушай, чем больше ты веришь в собственную смерть, тем она ближе, — уверенно говорит Намджун. — Чёрт возьми, Хосок, я продам всё, что только у меня есть, даже свои никчёмные органы вырву и заменю твои, если потребуется, но ты протянешь ещё двадцать лет.       Обычно люди в Веритате живут не дольше пятидесяти лет. Хосоку сейчас двадцать семь, и по плану Намджуна он должен переступить собственную старость. Вот только Хосок прекрасно знает, что ему осталось не больше двух-трёх лет.       — Нет, Намджун, — слабая улыбка трогает губы Хосока, больше напоминая нервный тик. — Я прокляну тебя, если ты заставишь меня батрачить в сраной шахте ещё двадцать грёбаных лет.       Они вновь чокаются бутылками, уже вторыми за вечер.       — Знаешь, а ведь до Эпохи Краха наш возраст был почти детством, — произносит Намджун задумчиво. — Прабабушка рассказывала, что в прежние времена люди едва выпускались из университетов к двадцати пяти. И к двадцати восьми впервые могли устроиться на работу.       — И сколько же они жили, по её мнению?       Как и все в семье Намджуна, кроме него самого, Хосок тоже склонялся к версии, что прабабушка Намджуна всё-таки была сумасшедшей. Да, не такой, как большинство страдающих безумием. Прабабушка никогда не была буйной, она просто сидела в своём кресле-качалке в углу комнаты и почти бесшумно рассказывала всякие небылицы. Ну, вот вроде этой.       — Лет семьдесят, наверное. Кто-то доживал до восьмидесяти.       — Это невозможно, Намджун. Люди столько не живут, — качает головой Хосок.       — Моя прабабушка умерла в сто три года, пережив любого в этом городе!       — То, что очень старая и не совсем вменяемая женщина утверждала, будто ей сто лет, ещё не значит, что это действительно так, — упирается Хосок. — Никто не мог подтвердить, что она родилась ещё век назад. Потому что никто столько не живёт.       — Это здесь столько не живут, — хмурится Намджун. — В другом городе, возможно, живут даже не сто, а двести лет.       — А на какой-нибудь далёкой звезде в космосе, наверное, не умирают вовсе, — Хосок откровенно смеётся, закатывая глаза. — Намджун, Веритате — единственный город на всей треклятой планете. Мы — последнее, что осталось после Эпохи Краха.       — Тебе так сказали в школе, которую ты бросил в двенадцать? А если мы последние, тогда почему Правление не бьёт тревогу по поводу рождаемости? Мор трёхгодичной давности сложил в могилу кучу народа, а мы с тобой и Чонгук до сих пор не восполнили пробелы, выдав городу десяток детей.       — Мы платим этот убогий налог, который растёт с каждым годом отсутствия детей.       — Деньги не помогут приросту населения, нас должны были выслать за стены давным-давно, раз мы не женились в шестнадцать. Но Правление молчит, а значит, у них есть способы обходить эту проблему. И я уверен, что они просто знают о существовании других городов, но скрывают это от нас, — Намджун хватает со стола бутылку и залпом осушает её.       — И на кой чёрт им скрывать это от нас? Зачем рассказывать сказки о том, что за стенами смертельная опасность, и держать нас здесь? — спрашивает Хосок.       — Чтобы мы не ушли из города. Они же понимают, что с такими условиями жизни, мы просто свалим туда, где лучше. Или им придётся срочно менять законы, устройство, может быть, даже денежный курс. Я читал в одной книге...       — Опять ты со своими книгами, Намджун. Я прошу тебя, заканчивай, пока не поздно. То, что твоя подружка Юна считает, будто, сохраняя запрещённые книги и распространяя их в массы, она спасает планету, ещё не значит, что она не просто сумасшедшая сторонница теорий заговора. Мы — последний город, кроме Веритате, нет больше ничего. За стенами жизни нет, иначе в наш город точно однажды пришли бы. Или началась бы какая-нибудь война. Люди постоянно воюют, а тут уже почти сто лет сплошная тишь да гладь.       Намджун выдыхает сквозь зубы и порывистым движением встаёт со стула. Он подходит к высокому шкафу, набитому всякой всячиной времён молодости его бабки и деда, открывает нижние створки и достаёт оттуда что-то, завёрнутое в старую тряпку. В процессе Намджун постоянно бубнит себе под нос что-то о том, как раньше люди пытались найти жизнь за пределами галактики, а теперь вынуждены доказывать, что в десятках километров от них тоже, наверняка, есть какая-нибудь деревня.       Жестом Намджун показывает Хосоку, чтобы сдвинул бутылки со стола в сторону, и ставит на него своё нечто.       Сначала Хосок ничего не понимает. Перед ним стоит переносной радиоприёмник, но достаточно странного вида, словно его собирали не на заводе.       — Я как раз сегодня закончил, — сообщает Намджун. — И вот теперь у меня будут реальные доказательства для тебя, что на Веритате мир не кончился.       Глаза Хосока распахиваются в ужасе. Он понимает, что Намджун самостоятельно собрал этот радиоприёмник, поскольку ещё с детства увлекался конструированием, но то, что собирается сделать Намджун дальше, попросту незаконно. Неизвестно, как работает этот самодельный аппарат, и какую волну он поймает, если его настроить.       Однако Намджуна уже не остановить. Он вытягивает антенну повыше, начинает крутить колёсики, из динамиков слышатся хриплые помехи, а Хосок сидит, как вкопанный, хотя ему следовало бы немедленно скинуть со стола этот радиоприёмник. Наверняка, тот разбился бы сразу от удара об пол.       Сквозь треск пробивается какой-то женский голос. Хосок поворачивает взгляд на висящее на стене радио, думая, может быть, это какая-то поздняя передача, а не звуки из аппарата Намджуна. Тот выкручивает колёсико, отвечающее за звук, полностью заглушая радио в доме.       Хосок успевает услышать только одну строчку тонким женским голосом, который произносит, кажется, слова какой-то молитвы. Из всех Хосок успевает различить только какой-то «Наос» или «Хаос», и тут в доме резко гаснет свет, а вместе с ним замолкает с щелчком радио на стене. Радиоприёмник Намджуна тоже замолкает. Сам же Намджун от неожиданности приседает на корточки, словно боясь, что сейчас что-то влетит в окно.       Через мгновение свет включается, будто ничего и не было. Хосок уверен, что никто из жителей Веритате и не заметил, ведь поздний час, да и перебои с электрическом в Крайнем районе уже случались. Но Хосок смотрит на Намджуна, который вновь крутит колёсико своего приёмника, однако тот продолжает молчать. Как и радио на стене.       В Веритате никогда прежде не замолкало радио.