Слобода

      Сидя под деревом, Иссилиэль читала книгу. Точнее даже сказать, перечитывала, раз примерно в сотый, от всей души наслаждаясь литературой. Это был «Князь Серебряный». День уже клонился к вечеру; она сидела в лесу, недалеко от лагеря патруля, передвигаясь вместе с которым, она узнавала окрестности Имладриса, по ее собственному выражению, знакомилась с флорой и фауной. Лучик красного закатного солнца, освещавший книгу, сместился в сторону, и Иссилиэль со вздохом подвинулась за ним. Вдруг где-то вдали послышался волчий вой. Иссилиэль подняла голову, кинула тревожный взгляд в сторону лагеря и снова прислушалась: вой повторился. Тогда она закрыла книгу, встала, отряхнулась от земли и травы и пошла в сторону лагеря быстрым шагом. Вне всякого сомнения, волки не рискнут подойти так близко к лагерю, но поберечься стоит. Воя больше не было слышно, и она уже замедлила шаг, когда внезапнно он снова послышался, и послышался гораздо ближе, чем до этого, а ещё через несколько мгновений она шестым чувством поняла, что волки приближаются, и что их много, действительно много. Кожа покрылась мурашками, где-то в груди стеснило, и она побежала к лагерю, цепляясь плащом за кусты и деревья.       Сзади послышался глухой удар, она обернулась и увидела горящие жёлтые глаза, оскаленную пасть, запнулась, снова посмотрела на дорогу и поняла, что сил бежать у нее больше нет. Оставался один единственный выход — перемещаться. Но времени сосредоточиться и как следует представить свою комнату или комнату Келюса у нее не было; она постаралась на бегу вызвать какое-нибудь яркое воспоминание, связанное с Францией, и ей показалось, что у нее получилось. Мгновение, и она поняла, что больше не чувствует под ногами травы и не чувствует свежего лесного воздуха. Запахло сыростью подземелья, воздух стал спертым.       Дрожа, Иссилиэль открыла глаза, и ничего не увидела, так темно было в помещении. То, что она оказалась в помещении, девушка поняла сразу, это было бы и ежу понятно: из окна лился мягкий вечерний свет, спиной она прижималась к холодной каменной стене, грубой на ощупь. Вот что ежу точно понятно не было, так это то, где она оказалась.       Попривыкнув к темноте, она поняла, что попала конкретно не туда, куда собиралась. Не то чтобы во Франции не было тюрем, но Иссилиэль готова была присягнуть, что человек, лежавший на полу, не француз. Ну просто потому, что молитвы, которые он возносил прерывающимся шепотом, явно были на русском. Это был молодой человек, кажется, даже очень красивый, однако лицо его было скрыто спутавшимися волосами. Лицо, волосы его и одежда — вернее, изорванные лохмотья — были покрыты кровью. Его глаза были плотно закрыты.       Иссилиэль, поддавшись жалости, шагнула к нему и тут же остановилась — по грубому полу было больно ступать босыми ногами. Она осторожно сделала ещё несколько шагов, стараясь не мешать молящемуся, и опустилась на колени подле него. Тихое шуршание платья у самой его головы прервало молитву, юноша вздрогнул и открыл глаза.       Пред его измученным взором предстала юная дева, в белом платье и с длинными темными волосами. Осиянная последними лучами солнца, она казалась ему ангелом. Он медленно сел — мешали раны — и со слезами в темных глазах уставился на ее сияющий лик. — Как твое имя, страждущий? — С тихой улыбкой спросила Иссилиэль. — Федор, — прохрипел узник и закашлялся, согнувшись пополам от боли.       Иссилиэль украдкой глянула на книгу, которую по прежнему сжимала в руках, и спрятала ее за спину. — Позволь, я помогу… — она коснулась легко его плеча и привлекла к себе на грудь, заводя неспешную песнь.       Тепло разлилось по телу юноши, поверхностные раны затянулись, синяки сошли, глубокие раны перестали кровоточить и так сильно болеть. Слушая неровный напев, проникающий в каждую клеточку, он чувствовал, как возвращается к жизни. Теплые руки девы и ненавязчивый цветочный аромат, исходящий от ее волос, убаюкивали.       К тому моменту, как она закончила петь, он уже почти уснул. Поскольку Иссилиэль не хотелось сидеть неопределенное количество часов на холодном камне, даже ради разнесчастного красавчика, она постаралась аккуратно уложить его на полу, но он открыл глаза и отстранился. — Кто ты? — А какие варианты? — Она усмехнулась и, не дав ему ответить, продолжила — Тебе не нравится, что я тут? Я могу уйти. — Нет, прошу, останься. Как ты оказалась здесь? — Не знаю. Случайно как-то вышло. Ты Басманов, что ли? — Басманов, вестимо. А что же, ты и уйти можешь отсюда? — Я то могу, а ты что будешь делать на свободе? Чай, не просто так в тюрьме сидишь, а к лесу не привык. — Я и не хочу уходить отсюда. Наверно, — он подпёр подбородок рукой и грустно уставился в пол.       Повисла тишина. — Любишь его, да? — Сочувствующе спросила девушка. — Может, и люблю, да что с того. Все мы государя любим, каждый по своему, а никого это ещё не спасло. Умереть бы от его руки, и не надо мне большего, готов вечно в адском котле кипеть, так не же, палачи поганые… — А ты не ругайся, им ещё казнить тебя, — ей было очень неуютно в такой обстановке, но она всегда сочувствовала судьбе Басманова и теперь терзалась сомнениями: спасти или не спасти? — Скажи, ты ангел или ведьма? — Он с надеждой посмотрел ей в лицо, словно слегка светящееся в сумерках. — Сильное заявление, — она подтянула к себе колени и опустила на них подбородок, прикрыв в раздумье глаза, — не то и не другое, а все же ближе ко второму.       Она беззвучно рассмеялась, откинув голову к стене. — Как это все сложно, я теряюсь. Давай, я подумаю немножко, а ты тоже подумаешь, и потом задашь свои вопросы, если вдруг сам чего не надумаешь? — Как скажешь.       Он свернулся калачиком на полу и закрыл глаза, погружаясь в дрему.       Иссилиэль рассмотрела дверь, побилась головой об стену — самую малость, только чтобы собрать мысли в кучку, — и в итоге так и не поняла, стоит ли ей спасать Басманова от смерти. Сердце кричало и билось, твердя, что надо хватать в охапку и бежать, а разум возводил преграды (те самые, в которых билось сердце) перед всеми хорошими побуждениями, потому что после спасения начнется выживание, и где гарантии, что он выживет, если все его навыки состоят в заискивании перед царем? «С другой стороны, он хороший воин» — возразила сама себе Иссилиэль. Его можно было бы пристроить в какой-нибудь отряд, не обязательно даже к Глорфинделю, хотя его, надо думать, упросить куда проще, чем кого-нибудь ещё... К тому же Басманову, помнится, военное дело по душе... А ещё ему по душе собой любоваться, но такой профессии нет.       Иссилиэль тяжело вздохнула и нежно провела рукой по волосам Басманова. — И в правду волосы у тебя замечательные, Федя. Даже жалко. — Мне бы исповедаться, — жалобно протянул в ответ юноша, ещё жалобней смотря на нее своими темным глазищами в обрамлении густых ресниц. — Что же, исповедуйся, милый мой. Я не священник, но грехи отпущу и что там ещё полагается, — закончила она шепотом, потому что не была уверена, что ей полагается принимать исповедь. С другой стороны, она ведь даже немного божественная сущность.       Басманов сел перед ней на колени. — Каюсь, Господи… — он замолчал; у него перехватило дыхание — согрешил… Злословил и клеветал по слабости душевной, жесток был, мысли блудные не гнал и желаниям нечистым потакал, а главное, в чем исповедуюсь — греху содомскому предавался и по воле своей, хоть и был направлен на путь неверный рукой чужой насильно. Каюсь, Господи, прости меня и помилуй! — Он упал на пол и зарыдал, сотрясаясь всем телом. — Прощаю и разрешаю грехи твои, — тихо, но твердо сказала Иссилиэль, а затем подвинулась к узнику и коснулась рукой его плеча в попытке утешить. — Как думаешь, это большой грех? — Прерывающимся голосом спросил Федор. — Мужеложство? На мой взгляд, не слишком, раз уж было в сердце место любви, а не только похоти. Есть ведь грехи и пострашнее. Клевета, например. Но я не сильна в православных канонах, — ответила Иссилиэль и только потом подумала, что сказала совсем не то, чего ожидал услышать от нее Басманов. Зато честно.       Он спрятал лицо в ладонях и теперь только часто и прерывисто дышал. — Послушай, милый, не трясись так и не волнуйся, прошу тебя, а то раны вскроются, я совсем не сильна во врачевании, ты так совсем помрёшь здесь… — умоляюще попросила девушка.       А затем, как и всегда в ситуациях, когда решение не принимается и мысли бегут из головы, она крепко схватила руку Басманова и спросила: — Веришь ты в меня, друг? Веришь в мою силу чудесную? — Спросила, проникновенно глядя в самые глаза, заплаканные и покрасневшие. — Верю… — тихо ответил молодой человек. — Славно, — она закрыла глаза и прижала его руку ко лбу, а затем встала; все ее движения были легки и порывисты.       Басманов недоуменно наблюдал за ней. — Хуже уже точно не будет. Вставай, у нас мало времени.       Федя встал. Его слегка покачивало, и он сделал несколько кругов по комнате, чтобы освоиться. Раны по прежнему болели, но совсем не так сильно. В своих пытках Малюта Скуратов почти не затрагивал ног, а зря. Он ещё не знал, что будет делать таинственная посетительница, но точно знал, что ноги ему понадобятся. — Хорошо слободу знаешь? — Басманов кивнул. — Чудно.       Иссилиэль вытянула перед собой руку, и юноше вдруг показалось, словно он оглох: толстая каменная стена перед ними рухнула без малейшего шороху; из образовавшегося отверстия подул ветер. Федя с наслаждением вдохнул полной грудью и закашлялся.       Девушка взяла его за руку и шепотом сказала: — Теперь надо идти; каждая минута на счету. Нам надо покинуть слободу до того, как я лишусь сил. — Лишишься сил? — Потом, все потом.       Она, не отпуская его руки, прошла сквозь пролом, чудом в кровь не изрезав босые ноги. Им невыразимо повезло, что камера Басманова находилась на первом этаже, а не в подземелье. Тут только Иссилиэль сообразила, что ее белое платье, пусть теперь и измазанное кровью и кирпичной пылью, будет очень заметно в темноте. Но это был явно не единственный минус плана, состоявшего из трёх пунктов: сломать стену, выйти из слободы, переместиться в Средиземье. Конечно, их было множество, и вскоре, она была уверена, они обнаружатся. Что до белой сорочки Федора, то она уже давно не была белой.       Басманов аккуратно двигался вдоль стены, прислушиваясь и надеясь, что не ошибётся, что выведет их из злополучной слободы. В глазах у него темнело от голода и пережитых пыток. Заглянув за угол, он резко прижался к стене и с отчаянием посмотрел на волшебницу-спутницу: бывшие товарищи, безжалостные опричники, убьют их на месте, если заметят. А они заметят, ведь идут прямо к ним. Иссилиэль, поняв этот взгляд, вжалась в стену и возвела очи горе; Басманов про себя согласился с тем, что ничего другого не остаётся, и поступил так же.       На их счастье, опричники были пьяны в стельку, и ничего вокруг себя не замечали. Они прошли мимо, за угол не заглянув и беглецов не заметя.       Когда они прошли, Федор понял, что все это время не дышал. Он осторожно, чтобы не шуметь, выдохнул и продолжил путь, не отпуская рукав платья Иссилиэль, которая, словно тень, следовала за ним.       У нее тоже темнело в глазах — в темноте не лучшее подспорье — только не от голода и не от ран, а оттого, что на трюк со стеной она израсходовала очень много сил. — Теперь надо перейти улицу, — сказал Басманов; Иссилиэль только слабо кивнула.       Они быстро перебежали улицу, и, двигаясь по стеночке, через четверть часа покинули слободу. Перебежав поле, они упали на траву под первыми деревьями и некоторое время пытались отдышаться. Холод земли и роса на траве освежили их разгоряченые тела, а свежий воздух, не спертый тюремный и не грязный уличный, привел в порядок мысли. Иссилиэль приподнялась на локте и посмотрела на темный массив городка, в котором яркими звёздочками горели редкие огни. — Как запах свободы, Федя? — Замечательно. На свободе и умереть не жалко, — не лирическое отступление: случилось именно то, о чем его предупреждала Иссилиэль — раны открылись, и пропитавшаяся кровью рубашка особых надежд не внушала. — Рано умирать.       Она встала, надо сказать, с большим трудом, и протянула ему руку. Он взялся за нее и встал рядом с ней. — Что же дальше?       Иссилиэль положила руку ему на плечи, склонила к нему голову и сказала: — Запомни этот момент. Если ты согласишься идти со мной туда, куда я зову тебя, ты больше никогда не увидишь ни царя, ни слободу, ни Россию.       Повисло молчание, но оно не было тягостным. Федя смотрел на родные звёзды, на город вдали, слушал шум листвы и пение птиц, вдыхал сладкий запах цветов и леса, и так ему было хорошо, так легко на душе в этот момент, что он подумал, что действительно мог бы умереть в этот момент, и это было бы замечательным завершением его истории. Но потом ему вспомнилось, как молод ещё он, как много в него было желаний и возможностей, забитых в душных царских палатах, и словно птица внутри расправила крылья, и захотелось ему жить, и свернуть горы. Он улыбнулся, повернул голову к Иссилиэль и сказал: — Давай.       Она схватила покрепче его руку, другой рукой прижала к себе книгу, зажмурилась и в точности представила место, куда надлежало перенестись, чтобы не случилось оказии, как в прошлый раз.

***

      По правде сказать, где-то в глубине души Федя был уверен, что умрет и что дева эта была послана ему лишь затем, чтобы умирать было не так грустно.       Но, судя по всему, он жив. По крайней мере, ему холодно, больно, и он голоден. Вокруг лес, но уже совсем не такой, как под Александровом, и нет вдали города. Здесь гораздо темнее. Чудесная спасительница лежит его ног, кажется, в обмороке. Он опустился на землю и положил ее голову себе на колени, откинул волосы с лица. Девушка была очень красива и ужасно бледна. Если план ее был выжить, то он уже провалился. Федор печально усмехнулся своим мыслям.       Где-то сзади послышались голоса. Он прислушался: кто-то разговаривает, но слов не разобрать. Он взял девушку на руки, поймал выпавшую из ее рук книгу — чудом, единственно чудом — и пошел на голоса. По мере продвижения они стали громче, и юноша понял, что говорят люди на языке, ему незнакомом. Средь деревьев мелькнул огонек костра и придал ему сил, которые стремительно убывали. Басманов понадеялся, что вид израненного молодого человека с девушкой на руках будет достаточно красноречив, и ему не придется на пальцах просить помощи.       Откуда Басманову было знать, что он идёт на огонек костра эльфийского патруля? Да он и знать не знал ни про каких эльфов. Как не знал и того, что его спасительницу ищут и не могут найти. И ещё того, что он уже некоторое время движется под прицелом нескольких лучников, невидимых среди деревьев. Он просто хотел выжить и спасти девушку.       Наконец деревья расступились, и он вышел на поляну. Человек десять рослых воинов вскочили ему навстречу, схватившись за рукоятки мечей, ещё столько же внезапно выступили из-за спины. Один из них, самый рослый и статный, обладатель совершенно чудесных длинных золотистых волос, вгляделся в его ношу и что-то сказал на своем наречии — видимо, опустить оружие, потому как остальные так и поступили.       Длинноволосый подошёл к нему и что-то спросил, похоже даже, на разных языках, но Федя ничего не ответил: он почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он сумел только протянуть девушку кому-то и упал замертво.       Не замертво, конечно. Только в обморок.       Глорфиндель — кто же ещё — поймал падающую из рук падающего незнакомца Иссилиэль, посмотрел ей в лицо, пощупал пульс и, как будто бы не слишком обеспокоенный, отнес ее в ее собственную палатку. Незнакомцем занялись двое других эльфов. Они перенесли его к костру, сняли безнадежно испорченную рубашку, омыли и обработали раны, одели во что-то, что оказалось под рукой, и оставили спать под присмотром.       На Иссилиэль же не было видимых ранений, и Глорфинделю оставалось лишь обеспокоенно вздыхать, ожидая ее пробуждения.       Когда послышался волчий вой, он отправил часть своего отряда разобраться с хищниками и тут же забыл об этом, занятый беседой. Но, когда Иссилиэль не вернулась с наступлением полной темноты, он забеспокоился и отправился на ее поиски. Затем вернулся и отправил на это дело несколько эльфов. И в это самое время она вернулась, но почему-то на руках окровавленного человека, причем явно не дунадана.       Наилучшим решением в этой ситуации, конечно, было бы вернуться в Имладрис прямо сейчас, не дожидаясь пробуждения Иссилиэль. Однако не вести же незнакомого человека в скрытое убежище? И оставить его здесь нельзя, даже с частью отряда, ведь, если, не приведи Эру, придут ещё волки, для защиты может не хватить и целого отряда. Поэтому Глорфиндель объявил, что они двинутся в путь, как только очнётся Иссилиэль и сможет объяснить, что произошло.       Пришла в себя Иссилиэль уже под утро. Ну, скорее открыла глаза и села в постели, потирая виски — голова раскалывалась, словно изнутри по стенкам черепа били молотом. Она рассеянно осмотрела палатку, сквозь ткань которой проникали несмелые первые лучи встающего солнца, и вспомнила все, что было с ней вчера. — Эрушки валинорские, зачем?.. — тихонечко простонала она, упав обратно в постель и закрыв лицо руками. — Что «зачем»? — Спросил Глорфиндель, которого она — ну естественно — не заметила.       Иссилиэль вздохнула, поднялась и повернулась к нему всем телом, села по турецки, руки положила на колени и приняла деловой вид. — Зачем я спасла Басманова. — Это тот человек, что принес тебя сюда? — Надо думать, — молот в голове притих, и она снова осмотрела палатку, думая увидеть Федю, — где он, кстати? — На улице лежит под присмотром. Что произошло с тобой? — Там волки были, — она опустила глаза, — я хотела переместиться к Келюсу, но это довольно сложно на бегу, знаешь? Поэтому я переместилась в ту книгу, которую читала. Между прочим, где она? Возвращалась я с ней. — Эта? — он протянул ей книгу, почти не пострадавшую. — Да, спасибо, — она взяла книгу, протёрла ее рукавом и снова перевела взгляд на Глорфинделя, — я случайно попала в тюрьму к Басманову, а он там лежит умирающий, окровавленный, его казнить скоро должны, ну я и спасла его, что ещё было делать? Я не уверена, что это было правильно, но сердце так подсказало. Возьми его к себе отряд, а? Ну или устрой к кому-нибудь, пожалуйста! Ему же надо чем-то заняться здесь. — Если его собирались казнить, это значит, что он преступник, разве не так? — Ну, не в данном случае. Тварь ещё та конечно, на людей клевещет и жизнь ведёт неправедную, но все бывает. А врать ему тут я не позволю, лорд Элронд и без него замечательно управляется. Федя, кстати, замечательный воин, имей ввиду. Я тебя по-братски прошу, устрой его куда-нибудь. — Я проверю его способности и решу, буде даст на то лорд Элронд высочайшее разрешение.       Иссилиэль решила, что Глорфиндель не в духе, и больше донимать его она не станет. — Ну хорошо, поговорим об этом потом. Но я могу попросить тебя дать мне коня, чтобы я могла доставить Басманова в Имладрис? — Мы отправимся, как только ты будешь в состоянии. — Ты тоже? — Несомненно. Я несу за тебя ответственность, и теперь должен доставить лорду Элронду. — Окей, — она ненадолго замолчала, барабаня пальцами по коленке, — ты только не сердись, я просто испугалась. — Я не сержусь, ты вольна делать, что тебе угодно.       Девушка соскочила с постели, нарисовала на лице широкую улыбку и крепко обняла военачальника, а затем потянула его к выходу. — Тогда пойдем, и не сердись, пожалуйста. — Я не сержусь! Ты подумай о том, каково нам всем было, когда мы снова не могли найти тебя? — Ладно, прости, — она быстро осмотрела Басманова и удовлетворённо повернулась к Глорфинделю: — ведь все замечательно!