Василиса и Змей.

Василиса и Змей. Деревня спала тяжелым предрассветным сном. Месяц зацепился рожком за верхушку старой березы, роняя скупой желтоватый свет на соломенные крыши, на забор, покосившийся от времени, на узкую тропу, ведущую к колодцу. Где-то за огородами брехнула собака и тут же умолкла, словно подавилась своим лаем. Тишина стояла такая, что было слышно, как тяжело вздыхает земля после дневного зноя. В крайней избе, у самого леса, в светлице горела одна-единственная свеча. За столом, подперев рукой голову, сидела Василиса. Семнадцать лет, а взгляд, как у человека, прожившего три жизни. Волосы русые, заплетенные в толстую косу, переброшены через плечо и свисают почти до полу, глаза серые, с искрой, которую даже в темноте видно. Лицом бела, будто пшеничная лепешка только что из печи, бровь дугой, губы , спелая вишня, да только выражение этого лица было такое, что любой жених, увидев его, спер бы коня без спроса и ускакал в обратную сторону, даже не сделав предложения. На коленях у Василисы лежала раскрытая «Арифметика». На полу, рядом с лавкой, стопка других книг: лечебник, травник, какой-то переписанный от руки летописец с неясными схемами на полях. Палец её безымянный лежал на странице там, где речь шла о вычислении площадей неправильных многоугольников. Она не спала и не читала уже по-настоящему, а прислушивалась. За стеной, в горнице, негромко, но отчетливо переговаривались родители. Мать с отцом не знали, что тонкие бревна пропускают каждое слово, кроме тех, которые говорятся шепотом и с особым злым умыслом. – И что нам с ней делать, Андрей? – вздыхала мать, Вероника Петровна, женщина грузная и хозяйственная. – Восемнадцатый год пошел, а она все в своих бумажках. – Умна больно, – глухо отвечал отец, холодец в тарелке размешивая. Басовитый голос его растекался по всей избе. – Я ж тебе говорил: не надо было к дьякону отдавать на выучку. Пусть бы себе пряла, как все. – Так кто ж знал, что так обернется? , мать вздохнула. , Думали, хоть по хозяйству пригодится, счета вести, товар оценивать. А она… Иван-кузнец засылал, помнишь? Человек при деньгах, руки золотые. Так она ему, представляешь, про прецессию земной оси рассказала. На третий день знакомства. Он потом у нашего крыльца час стоял, глазами моргал, так и ушел восвояси. Отец крякнул. – Хорошо хоть не при тебе. Позорище. – А что в ней мужики не видят? , продолжала мать уже тише, но Василиса ухом прижалась к бревну , каждое слово забирала. , И красивая, и статная, и руки из того места растут, откуда надо… Другие бы за такую всех своих коней отдали. А она сядет и молчит. Или хуже того, начнет объяснять, почему колесо круглое, а не квадратное. И с таким жаром, будто это самое главное в жизни. – Потому её никто и не берет, что главное , это дети, – отрезал отец. – А она, опять же, сказала недавно… мне прямо заявила: «Тятя, я не хочу рожать. Смысл?» Как тебе? Мать ахнула, даже здесь, за стеной, было слышно, как она поднесла ладони к лицу. , Господи, сохрани и помилуй… Нехристь какая растет! – Хуже, – отец понизил голос, но Василиса уже изучила эту его привычку: когда тише говорит, тогда самое страшное. – Она в книгах нашла такое… про устройства летучие. И говорит: «Человек должен не рожать, а летать». Я ей: куда лететь-то? А она: «В другие миры. Наука пока не доросла, но я уже близко. Дайте мне денег на опыты». Повисло долгое молчание. Василиса отодвинулась от стены. Серые её глаза горели от обиды, но к ней она уже привыкла. В них был холодный, ровный огонь человека, который давно сделал выбор. Она встала из-за стола легко и неслышно, коса упала на спину, рубаха белая с вышивкой по подолу качнулась. Василиса подошла к окну и выглянула в темноту. Месяц наконец отцепился от березы и покатился вниз, к самой кромке леса. – Зря они так, – прошептала она одними губами, и в этом шепоте не было зла. Только спокойная решимость. – Поживут , увидят. Лесная избушка встретила её той особенной тишиной, какая бывает только в местах, где давно не ступала нога живого человека. Василиса пробиралась к ней целый час: сначала огородами, потом по едва заметной тропе, уводящей в глубь березовой рощи, затем, напрямик через заросли, где ветки хлестали по лицу, а под ногами похрустывали прошлогодние листья, пахнущие прелью и сыростью. Ни души кругом. Ни огонька. Только луна сквозь рваные облака да звезды, холодные, как лезвия. Избушка стояла на отшибе, вросшая в землю почти по самые окна. Крыша её поросла мхом, крыльцо покосилось так, что на него невозможно было ступить, не рискуя провалиться. Крест на притолоке, и тот съехал набок. Местные обходили это место десятой дорогой. Говорили, что старуха-знахарка, когда умирала, прокляла избу на вечное одиночество. Или что дух её до сих пор не упокоился и по ночам перебирает сухие травы. А может, просто боялись они того знания, которое там хранилось. Знание, оно ведь страшнее любой нечисти. Василиса не боялась. Она перекрестилась на всякий случай, так, для успокоения совести, и толкнула дверь. Дверь поддалась с жутким, протяжным скрипом, похожим на стон. Внутри пахло сухими травами, воском, землей и еще чем-то неуловимо древним, от чего по спине пробежали мурашки, но Василиса только упрямо вздернула подбородок, зажгла принесенный с собой масляный фонарь и двинулась внутрь. Среди рухляди , старой печи, почерневшей божницы, ржавых серпов и глиняных горшков с остатками непонятно чего, в углу стоял сундук. Огромный. Дубовый. Обитый почерневшим от времени железом. На крышке сундука проступали полустертые знаки. Не те, что ученики дьякона проходят, а какие-то другие, с завитушками, хвостами и точками, словно кто-то выводил их, будучи не в своем уме или, напротив, в слишком ясном. Замок у сундука был массивным, но Василиса не стала мучиться. Она достала из-за пояса небольшое шило, поковырялась в скважине, раз, другой, третий, закусила губу от усердия, и замок щелкнул, покорно упав к ногам. – Ты уж прости, бабушка,– прошептала она в темноту, неизвестно к кому обращаясь, – Мне очень нужно. Крышка сундука поддалась тяжело, с характерным скрежетом обиженного металла. Внутри лежали травы, истлевшие в труху, от одного прикосновения они рассыпались серой пылью. Дальше, какие-то лоскуты, костяные гребни, засохшие коренья. И на самом дне, придавленная всем этим ворохом, книга. Василиса тихо ахнула, одними губами. Ничего подобного она прежде не видела. Переплет из грубой черной кожи, настолько старой, что кожа казалась окаменевшей; на корешке выдавленный знак, похожий на раскрытую ладонь с глазом посередине. Углы окованы медью, но медь эта была не блестящей, а тускло-зеленой, с подтеками. Сама книга была не толстой, листов под сто, не больше, но весила так, будто внутри не бумага, а свинцовые пластины. Василиса бережно, почти благоговейно вытащила её из сундука, сдула многолетнюю пыль, чихнула, протерла рукавом. С первой же страницы на неё глянули буквы, которые она не сразу узнала. Латынь. Та самая латынь, которую дьякон разбирал с трудом и которую Василиса выучила тайком, по обрывкам, по единственной книжице, чудом завалявшейся на колокольне. Она перевернула страницу. Вторая. Третья. Чернила поблекли, но не пропали, словно время не имело над ними власти. Рисунки: круги, звезды, пересекающиеся линии, неведомые символы. Записи на полях, сделанные рукой самой знахарки корявые, торопливые, иногда поверх латинских фраз: «опробовано , не бери, дух лютый», «это береги себя, без жертвы не открывать», «здесь формула самой большой силы, но и расплата велика». И где-то в середине, на пятьдесят седьмом листе, если судить по сбитой нумерации, Василиса нашла то, что заставило её сердце биться дважды в секунду. Заклинание. Оно занимало всю страницу. Было написано ровными, почти каллиграфическими буквами, без единой помарки. Внизу приписка на русском, той же рукой, что и остальные заметки: «Сие действует верно, но только в полночь, при свече черной. Мужчине не чета это читать , сам себе станет господином, и не надо ему ни жены, ни рода. Женщина же волю свою обретает и свободу навек. Читать трижды, не сбиваясь. Сбился , начинай сначала. Ослушаешься , воротится к тебе тремя бедами.» Василиса поднесла фонарь ближе. Руки её слегка дрожали, но глаза горели тем самым холодным огнем. Латынь. Она её поймет. Она её переведет. А там , будь что будет. – Свобода, – прошептала она, касаясь пальцами древнего текста. Подушечка указательного пальца скользнула по первой строке: «Ex nocte in lucem…» Фонарь мигнул. Или ей показалось? Василиса подняла взгляд. В углу избы что-то шевельнулось. Но когда она повернула туда свет, ничего не было. Только тени. Только старые горшки да забытые всеми мечты. Она выдохнула, прижала книгу к груди , туда, где сердце колотилось как бешеное, и двинулась к выходу. Луна почти села. Полететь бы ей сейчас, как хотелось, но Василиса летала пока только в книжках и в мечтах. --- Она вернулась в избу знахарки следующей ночью. Днем сюда никто не сунулся бы, но ночью, изба казалась уже не просто заброшенным срубом, а чем-то иным, значимым. Василиса расчистила середину пола от горшков и трухи, дрожащей рукой начертила углем неровный, но замкнутый круг. В центр круга поставила три свечи: черные, как смоль, слепленные из воска с добавлением того, что она нашла на дне сундука , темной, маслянистой крошки, пахнущей грозой. Зажгла их от одного фитиля. Пламя родилось странное: не желтое, не красное , сине-белое, почти невидимое, но жар от него шел такой, что у Василисы мигом пересохло в горле. Полночь наступила ровно в тот миг, когда Василиса поставила последнюю черную свечу. Книгу она раскрыла на пятьдесят седьмом листе и положила перед собой на полу, ровно между тремя свечами. Латынь. Трижды, не сбиваясь. Василиса выдохнула. Взглянула в маленькое окошко, там, за мутным стеклом, что-то затянуло небо. Ещё минуту назад луна светила ясно, звёзды перемигивались, и вдруг всё пропало. Словно кто-то огромный накрыл деревню черным платком. Она сделала первый вдох. – Ex nocte in lucem, ex terra in ignem... Голос её, тихий и чистый, разнёсся по избе неожиданно гулко. Стены отозвались эхом, будто изба была не деревянная, а каменная, с тысячелетними сводами. Первая свеча моргнула. Пламя её вытянулось в тонкий шипящий язык, направленный прямо в потолок. – ...Voco te, qui sub montibus dormis, qui inter nubes latitas... Слова сами собой складывались в ритм, хотя Василиса не учила их наизусть. Язык шевелился сам, пальцы дрожали, придерживая книгу. Вторая свеча вспыхнула так ярко, что на миг стало светло, как днём, а тени от горшков заметались по стенам бешеным хороводом. А потом, за окном ухнуло. Что-то тяжелое, словно гром или взрыв рухнуло на землю где-то за лесом, так, что доски пола под Василисиными коленями вздрогнули. Свечи качнулись, но не погасли. И в ту же секунду небо над избой разорвали тучи. Они налетели отовсюду сразу. Чёрные, лохматые, с багровыми подпалинами, словно изнутри их подсвечивало зарево гигантского пожара. Тучи клубились, сталкивались, сжимались в плотные воронки, и в глубине этих воронок что-то искрило. – ...Terribilis draco, triceps, potens... , читала Василиса, уже не слыша собственного голоса. Мир за пределами круга перестал существовать. – ...Veni ad me. Veni ad me. VENI! Заклинание было почти закончено, когда третья свеча взвизгнула , именно полыхнула и погасла, оставив после себя столб чёрного дыма. Тут же за окном небо раскололола тройная молния. Три сине-белых удара вонзились в землю в одной точке, где-то между избой и лесом. Гром грянул такой силы, что стекла в рамах лопнули, с тонким звоном посыпавшись на пол. Василиса вскрикнула, но прервать заклинание не посмела. Она дочитала последнюю строчку, выкрикивая каждое слово в грохоте разверзающейся стихии: – ...UT FORTIS SIT VOLUNTAS MEA! Круг под ней вспыхнул синим пламенем и тут же погас. Наступила абсолютная звенящая тишина. .. Даже ветер за окном замер, будто природа затаила дыхание. Василиса сидела на коленях, в центре круга, с книгой в руках, и смотрела прямо перед собой, туда, где только что была стена. Изба знахарки стояла без южной стены, бревна разметало в щепки, крыша наполовину обрушилась. Вместо стены открывался вид на чёрное небо, по которому всё еще метались остатки туч, и на поляну, где секунду назад ничего не было. Теперь там лежала огромная тень. Три пары глаз, горящих алым огнём медленно открывались в темноте. --- Он был зол. Зол так, что воздух вокруг плавился. Чешуя на его шеях встала дыбом, каждая пластина , размером с добрый боевой щит , заострилась и потемнела, вбирая в себя остатки лунного света. Из трёх пастей вырвались клубы дыма с искрами, и одна из голов , правая, самая крупная , с силой ударила хвостом по земле. Удар вышел такой, что вековые берёзы на краю поляны рухнули, как спички, вырванные с корнем. Василиса не шевелилась. Она не могла. Колени приросли к полу, пальцы вцепились в книгу так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а в ушах стоял звон , то ли от недавнего грома, то ли от низкого, вибрирующего рыка, который издавал дракон. Рык этот был не громким, но страшным: он проходил сквозь тело, сквозь кости, заставляя зубы мелко-мелко стучать. – Кто… ,– прогремела центральная голова. – …посмел… ,– подхватила левая. – …Потревожить?! ,– закончила правая, и все три взревели одновременно. Пламя ударило в небо. Не красное, не оранжевое , белое, калёное, такой температуры, что Василиса на миг увидела собственные пальцы насквозь, будто рентгеном. Жар опалил лицо, волосы на затылке встали дыбом. Изба знахарки, и без того потерявшая одну стену, теперь загорелась остатками бревен , весело, жадно, с треском. Змей Горыныч сделал шаг вперёд. Три головы склонились к маленькой фигурке в центре дымящегося круга. Шесть глаз , алых, вертикальных, с узкими щелями зрачков , уставились на Василису. Она чувствовала на себе этот взгляд как физическую тяжесть, будто её накрыло мокрым одеялом. Запах серы, гари и чего-то древнего, как сам мир, ударил в нос. – Ты, что ли? ,– левая голова фыркнула, выпустив струю дыма. – Маленькая… , – протянула правая с явным презрением. – Хлипкая , – добавила центральная, прищурившись. Василиса открыла рот. Язык прилип к нёбу, горло сжалось. Она попыталась сделать вдох , и вместо воздуха получила лишь копоть и пепел, закашлялась, заморгала , и по щекам, неожиданно для неё самой, потекли слёзы. Не от страха даже , от бессилия. Она столько готовилась, столько читала, так чётко всё распланировала, а теперь… теперь просто сидит, дрожит, как осиновый лист, и не может выдавить из себя ни слова. Дракон ждал. Чешуя его, покрытая слоем вековой пыли и пепла, поблёскивала в свете догорающих брёвен. Мышцы перекатывались под ней, как канаты. Каждая голова жила своей жизнью: правая злобно скалила клычищи, левая принюхивалась с явным любопытством, а центральная смотрела прямо на Василису, и в этом взгляде было что-то… выжидательное. Она поняла: он не уйдёт. Он не растворится в воздухе. Она его позвала , и теперь придётся отвечать. – Г-г-господин… , выдохнула Василиса, и голос её сел, превратившись в жалкий писк. Она сглотнула, облизала пересохшие губы. ,– …простите… в-великий… Она зачем-то поклонилась, прямо на коленях, лбом касаясь обгоревшего пола. Книга выпала из рук и с глухим стуком закрылась сама собой. – …не гневайся, г-господин… Левая голова усмехнулась. Прямо, по-человечески. У неё даже уголки пасти приподнялись , насколько это вообще возможно с мордой, полной кинжальных зубов. – Забавная, , шепнула она другим головам. Центральная чуть склонилась ниже. Теперь Василиса видела в отблесках пламени не только алые глаза, но и трещинки на чешуе, и глубокий старый шрам, пересекающий правую ноздрю. – Говори, , велела она. Негромко. Повелительно. , – Я слушаю. Василиса подняла голову. Слёзы всё ещё текли. Руки дрожали. Губы тряслись. Но она сделала ещё один вдох, на этот раз глубокий, судорожный и заговорила. На латыни. Ломаной, корявой, с ужасным произношением и с ошибками в окончаниях , но на латыни. – Ego… , – начала она и запнулась. Подумала. Перевела дыхание. ,– Ego… puella… – Puella? , переспросила правая голова с издевкой. , – Это-то , puella? – Молчать! , рявкнула центральная, и правая обиженно замолчала, только клацнула зубами. Василиса продолжила, заикаясь на каждой гласной: – Ego puella… humilis… et… et… stulta… sed! ,– тут она почти выкрикнула это «но» и даже подняла руку вверх, будто привлекая внимание учителя , – Sed ego… te vocavi. Non… non ad pugnam. Non ad… sacrificium. Дракон замер. Все три головы перестали двигаться. Даже воздух вокруг словно остановился. Василиса облизнула губы ещё раз. Ладони горели. Она не знала, правильно ли построила фразы, не перепутала ли падежи, но отступать было некуда. – Ego… , она всхлипнула, снова стирая слёзы, но голос стал чуть твёрже. ,– Ego volo… libertatem. Sed parentes mei… tradere me volunt. Viro. Malo. Nolo. Nolo nubere! Свободу. Не хочу замуж. Не хочу. И тогда произошло неожиданное. Правая голова, та, что зубами клацала, перестала скалиться и чуть наклонилась набок. Левая, которая усмехалась, вдруг замерла с открытой пастью. А центральная… центральная медленно, очень медленно прикрыла алые глаза. И засмеялась. Тихо. Глубоко. Так, что земля под Василисой завибрировала. Не злобно. Нет. Скорее… удивлённо. – Ты… , произнесла центральная голова, открывая глаза, и в них больше не было ярости. Только живой, искрящийся интерес. – Ты призвала меня… чтобы не выходить замуж? Правая голова фыркнула, выпустив колечко дыма. – Оригинально, , сказала она. – С ума сойти, , добавила левая. А центральная наклонилась вперёд, осторожно, почти нежно, так низко, что Василиса увидела отражение огня в огромном глазу, в самой его глубине, где вертикальный зрачок сузился до нитки, но уже не от гнева, а от внимания. – Как тебя зовут, маленькая? , спросила она. Василиса часто-часто заморгала. – В-Ва… , голос опять сел. Она откашлялась, прижала кулак к груди и выдохнула твёрже: , – Василиса. – Ва-а-асилиса, , протянули все три головы одновременно, в унисон, и это прозвучало так странно , почти музыкально. – Ну что ж, Василиса… Центральная голова чуть улыбнулась , насколько может улыбаться дракон. – Рассказывай, , сказала она. , Подробно. И не смей заикаться. Латынь у тебя, конечно, убогая, но я разберусь. Позади, догорая, рухнула последняя стена избы знахарки. Пепел взметнулся в небо. А Василиса, всё ещё стоя на коленях в крупе, вдруг поняла, что дрожит уже не от страха. А от странного, незнакомого, пьянящего чувства. Её услышали. — Ох, ради всего пепла, — фыркнула центральная голова, и пламя из ноздрей вырвалось короткой, раздражённой струей. — Хватит мучить себя, и меня. Говори по-русски. Василиса выдохнула так глубоко, что чуть не упала вперёд лицом. Грудь разом отпустило, плечи обмякли, и слова, наконец, потекли, сначала робко, сбивчиво, а потом всё быстрее и быстрее, будто плотину прорвало. Она рассказала всё. Про родителей за стеной. Про сватов. Про вдового воеводу с кучей детей. Про то, как образованную дочь считают порченой, потому что она не мечтает о пеленках. Про формулы бесконечного движения в тетрадях. Про холодную обиду, которая копилась годами. Про книгу знахарки. Про чёрные свечи. Про слово «свобода», которое для неё дороже всего на свете. Змей Горыныч слушал молча. Все три головы замерли, не шевелясь. Огонь в глазах погас до угольков, и в этих шести вертикальных зрачках Василиса вдруг увидела нечто неожиданное: не насмешку, не презрение, не гнев. Понимание. Когда она замолчала, запыхавшаяся, красная, с мокрыми от слёз щеками, дракон медленно кивнул. — Пытливый ум, — сказала левая голова. — Внутренний огонь, — добавила правая. — Такую — замуж? — центральная хмыкнула. — Это всё равно что соловья в клетку. Или… Она запнулась, окинула Василису долгим взглядом, а потом три головы разом повернулись друг к другу. Начался беззвучный разговор — одни только движения, взгляды, короткие кивки. Василиса затаила дыхание, не смея прерывать. Чешуя дракона лязгнула. Мускулы напряглись. Центральная голова снова посмотрела на неё, и в алых глазах плясали теперь не угли, а настоящее, живое пламя интереса. — Знаешь что, Василиса? — сказала она. — Мне надоело спать в пещерах. А тебе, я смотрю, надоело бояться. Есть у меня одно предложение… но оно не терпит возражений. И прежде чем Василиса успела спросить, какое, дракон шагнул вперёд, пригнулся к самой земле — и одним плавным, невесомым движением подхватил её когтями под её ослабевшее тело, приподнял, встряхнул легонько, и вот Василиса уже сидит верхом на его могучей спине, между основаниями трёх шей, там, где чешуя была помельче и теплее, нагретая изнутри глубинным жаром. Она ахнуть не успела. — Держись, — рявкнули три головы разом. Мир рухнул. Земля ушла из-под ног буквально. Брёвна, пепел, книга, свечи, всё это рвануло вниз, сокращаясь до размеров спичечного коробка, пока Василиса в ужасе вцепилась обеими руками в острый гребень перед собой. Сердце, казалось, пробивало рёбра изнутри. Ветер ударил в лицо такой силы, что глаза сами зажмурились, волосы вырвались из косы и хлестали по спине, по рукам, по драконьей чешуе. — Не спеши закрывать глаза! — крикнула левая голова, и Василиса послушалась, открыла. И замерла. Земля. Вся, целиком, как на ладони. Деревня — горстка крошечных огоньков, и один из них теплится там, где остался её дом. Река — серебряная нитка, перерезающая чёрный бархат леса. Озёра — тусклые зеркала, в которых дрожит луна. Тучи, которые ещё минуту назад клубились над избой, остались теперь где-то внизу, белые, пушистые, похожие на огромное стадо, а вокруг — чистое, бесконечное, пронзительно-звёздное небо. Она дышала облаками. Одно из них, мягкое и влажное, прошло мимо неё, оставив на коже прохладный, влажный след. Василиса протянула руку, и пальцы утонули в серебристой вате, не встретив никакого сопротивления. Слёзы снова потекли по её щекам. Но теперь совсем другие. — Ты первая из людей, — пророкотала центральная голова, чуть обернувшись, чтобы видеть её. — Кто видит землю с такой высоты. И облака рядом. И звёзды, вот они, протяни руку. Василиса протянула. До звёзд было далеко, но казалось, ещё чуть-чуть… ещё чуть-чуть… Дракон накренился вправо, закладывая широкий круг над лесом, и Василиса вскрикнула уже не от страха, а от чистого, ни с чем не сравнимого восторга. Ветер свистел в ушах, где-то там, внизу, осталась её прошлая жизнь, с её рамками, запретами, родительским вздохами. А здесь — небо. Свобода. Полёт. — Ну как тебе, Василиса? — спросила правая голова Она не ответила. Не могла. Только крепче вцепилась в гребень, прижалась щекой к тёплой чешуе и улыбнулась так, как не улыбалась никогда в жизни. Снизу, с земли, уже кто-то кричал. Мать, отец, соседи — всех перебудил гром, все высыпали на улицу и теперь тыкали пальцами в небо, крестились, падали в обморок. А Василиса летела. И ничего важнее этого полёта для неё сейчас не существовало. --- Они летели долго. Сквозь ночь, сквозь рваные облака, сквозь холодные звёздные россыпи. Василиса давно перестала дрожать — то ли привыкла, то ли жар, исходящий от драконьей чешуи, согревал лучше любой печи. Ветер свистел в ушах, волосы разметались, пальцы онемели оттого, что она вцепилась в гребень мёртвой хваткой, но глаза её — серые, широко распахнутые не закрывались ни на миг. Горыныч молчал. Все три головы смотрели вперёд, туда, где на горизонте, среди зубчатых пиков, начинало сереть небо — первый намёк на рассвет. А потом они пошли на снижение. Василиса почувствовала это раньше, чем увидела: давление, перепад высоты, и вдруг внизу, среди клочьев тумана, проступили очертания. Горы. Настоящие, древние, с острыми, как клыки, вершинами. Ни одной зелёной травинки — только серый камень, синие тени, да кое-где, в расщелинах, белый, не тающий даже летом снег. Но между двумя самыми высокими пиками, в седловине, куда ветер, казалось, не заглядывал никогда, стояло нечто. Замок. Василиса ахнула, и ветер унёс её голос в пропасть. Это был не человеческий замок. Не те каменные мешки с узкими бойницами, которые строили князья для защиты от врагов. Это было нечто древнее, вырубленное прямо в скале, уходящее в неё корнями на сотни саженей вглубь. Шпили — неестественно тонкие, чёрные, устремлённые в небо, как копья. Стены не из тёсаного камня, а из чешуи. Вернее, из такого же материала, что покрывал самого Горыныча: тёмного, мерцающего, с глубокими бороздами, словно замок вырос здесь сам собой. Башен было девять. Или тринадцать, Василиса сбилась со счёта, потому что одни башни переходили в другие, накладывались, прятались за выступами, а в центре, над главным входом, нависала огромная голова, высеченная из чёрного базальта, с алыми глазами, которые, казалось, следили за приближающейся гостьей. Дракон пошёл на посадку. Вход в замок был устроен не для людей. Огромная арка, шириной с добрую деревенскую улицу, вела внутрь горы. Горыныч сложил крылья и скользнул в темноту проёма, бесшумно, как привидение. Он приземлился на каменный пол без единого звука. — Слезай, — сказала центральная голова. Василиса попыталась разжать пальцы. Они не слушались. Пришлось отдирать их от гребня по одному — левая, правая, левая, правая. Ноги коснулись пола и тут же подкосились — слишком долгое напряжение, слишком сильная дрожь. Она ухватилась за драконью лодыжку, постояла секунду, переводя дыхание, и только тогда подняла голову. И замерла. Замок внутри оказался огромен. Не просто огромен — грандиозен. Пол из тёмного полированного камня уходил вдаль, теряясь в сумраке. Колонны — в три обхвата толщиной — уходили вверх так высоко, что их вершины тонули во мраке. Своды терялись где-то на недосягаемой высоте, и оттуда, сверху, свисали сталактиты — или люстры? — длинные, сияющие тусклым голубоватым светом, похожие на сосульки из застывшей магии. Вдоль стен, на разных уровнях, вились галереи, соединённые лестницами, но лестницы эти были рассчитаны на дракона — широкие, с низкими ступенями, где каждая ступень была высотой Василисе по пояс. Где-то в глубине журчала вода — подземный ручей, может быть, или фонтан. Пахло здесь древностью, сыростью, чем-то металлическим и ещё — бумагой. Василиса повернула голову на запах, как охотничья собака. И забыла, как дышать. В северной части зала, занимая всю стену от пола до самого свода, простиралась библиотека. Это были не привычные ей стеллажи в дьяконской келье. Это было книжное царство. Полки — чёрное дерево, инкрустированное серебром и костью — уходили вверх на недосягаемую высоту. По ним скользили, перекатываясь на колёсиках, специальные лестницы — такие высокие, что Василиса не могла разглядеть их верхние площадки. На полках — не десятки и не сотни. Тысячи томов. Кожаные переплёты, пергаментные свитки в тубусах, какие-то странные книги с металлическими застёжками, книги размером с человека, книги размером с её ладонь, рукописи на незнакомых языках, карты в разворотах — огромные, во всю стену, звёздные атласы и чертежи невиданных машин. И тишина. Глубокая, торжественная, как в храме. Василиса сделала шаг. Второй. Забыла про уставшие ноги, про холод, про боязнь дракона. Она подошла к ближайшему стеллажу, протянула руку, коснулась корешка — кожа была тёплой, словно живой. — Это… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Это всё… твоё? Змей Горыныч, который всё это время стоял сзади и наблюдал, тихо фыркнул. — Моё, — сказала центральная голова. — Копилось веками, — добавила правая. — Здесь есть книги, которые люди сожгут, не поняв и страницы, — закончила левая. Василиса медленно повернулась. Слёзы — снова, сколько ж можно! — стояли в её глазах, но сейчас это были слёзы такого счастья, что она даже не пыталась их прятать. — Можно… — голос её сел, и она прочистила горло. — Можно мне здесь остаться? Навсегда? Три головы переглянулись. И — впервые с момента появления дракона — усмехнулись одновременно. — А ты куда собралась, Василиса? — спросила центральная. — Мы ж тебя не для того притащили, чтобы обратно в ту деревню отпустить. Правая чуть наклонилась и подмигнула — подмигнула! — огромным алым глазом. — Бери первую книгу, грамотейка. Я вижу, тебе не терпится. Василиса не заставила себя упрашивать. Она шагнула к стеллажу, вытащила первый попавшийся том — тяжёлый, в чёрном переплёте с серебряными углами — и прижала его к груди, как самое дорогое сокровище в мире. --- В деревню князь пожаловал через три дня. Въехал на вороном коне, в сопровождении десятка дружинников — в кольчугах, при мечах, с лицами суровыми, как на иконах. Солнце только-только поднялось из-за леса, петухи ещё не отпели вторую смену, а у крайней избы уже толпился народ. Бабы кутались в платки, мужики стояли с непокрытыми головами, детишки вились под ногами, пока матери не отшлёпывали их и не отгоняли в сторону. Князь спешился. Был он не стар — лет тридцати с небольшим, русые волосы падали на плечи, борода клином, глаза серые, цепкие, нос с горбинкой. Одет богато: кафтан из заморского бархата, сапоги из мягкой зелёной кожи, на поясе — меч в ножнах, украшенных яхонтами. Звали его Владимир Всеволодович, а в народе, за глаза, — Волк. Потому что если брался за что — не отпускал. — Ну? — сказал он, обводя толпу взглядом. — Докладывайте. Что за чудище? Куда девицу унесло? Мужики переглядывались, переступали с ноги на ногу, мяли шапки в руках. Никто не хотел говорить первым. — Ты, Андрей, — князь ткнул пальцем в отца Василисы. Тот стоял бледнее полотна, с красными глазами — видать, все три дня не спал, не ел, всё глядел на небо. — Твоя дочь? Рассказывай. Андрей шагнул вперёд, качнулся, упал бы, если бы сосед под локоть не подхватил. — Княже… — голос его сел. Он откашлялся в кулак. — Змей, княже. Трёхглавый. Из земли, из огня… В ночь перед Вознесением явился. Стены вышиб, светом полыхнул — и… и дочь моя, Василиса… — Жива? — перебил князь. — Не знаем, княже, — подала голос из толпы мать, Вероника Петровна, худая, страшная, с таким лицом, будто её саму перемололо жерновами. — Унёс. В небо унёс. Мы… мы видели. Вся деревня видела. Летела на нём, как… как ведьма какая. Светилась. Толпа загудела. Кто-то перекрестился, кто-то сплюнул через левое плечо. — Не ведьма она, — резко сказал князь. — Не смейте. Девка грамотная, с умом. Сказывали мне о ней. Не здесь, правда, сказывали, а по ярмаркам. Говорили, таких мозгов сроду в бабах не было. Теперь, выходит, были. Он замолчал, обвёл взглядом деревню, лес вдалеке, горы на горизонте — едва заметные, синие. — Дракон в горах? — спросил он. — Туда, княже, — сказал старик, самый древний в деревне, опирающийся на клюку. — Туда и улетел. В Чёрные Зубы. Там, сказывают, замок его. Древний. Никто оттуда не возвращался. — Значит, я буду первый, — отрезал князь. Он повернулся к дружине, хлопнул ладонью по седлу. — Готовьте коней. Берём с собой лучших. Ищите проводника, кто до гор знает дорогу. — Княже… — старик покачал головой. — Не ходи. Не для нас то место. Не для смертных. — А я, — сказал князь, сверкнув глазами, — я за правду иду. Девицу от чудовища освободить. Негоже русской красавице у дракона в лапах сидеть. Честь наша это. И моя — княжеская. Он полез в седло, взял поводья. — Выступаем через час. Кто не успел — того не жду. И ускакал к своему шатру, что был разбит на лугу за деревней, оставив за собой гулкий шёпот. — Пропадёт, — сказала одна баба. — Спасёт, — возразила другая. — Василису не спасти, — тихо, так, чтобы никто не слышал, пробормотала знахаркина внучка, что стояла в самом конце толпы. — Она сама теперь — как дракон.