СВАДЕБНЫЙ ТОРТ

Кэтти смотрела на себя в зеркало и не узнавала себя, и это было не то необычное чувство, когда смотришь на своё отражение после долгой разлуки, а то глубокое отчуждение, когда ты понимаешь, что женщина в белом платье, с фатой и букетом белых роз в руках, — это ты, но ты не выбирала это платье, не выбирала эти розы, не выбирала мужчину, который ждёт тебя у алтаря. Церковь была маленькой, старой, с каменными стенами, которые помнили несколько поколений невест, и витражами, которые бросали цветные тени на скамьи, где сидели гости — её мать в первом ряду, с идеальной укладкой и улыбкой, которая стоила ей нескольких сеансов у ботокса, и тётки, которых Кэтти видела раз в год на Рождество, и кузены, которые играли на телефонах, и подруги, с которыми она не разговаривала последние полгода, потому что мать сказала, что они плохо на неё влияют. За окнами светило солнце, и воздух в церкви был пропитан запахом ладана и цветов. — Всё будет хорошо, — сказала мать, подходя к ней сзади и поправляя фату, которая съехала набок, и её голос был таким спокойным, как будто она говорила не дочери, а себе. — Кевин — хороший человек. У него дом, машина, стабильная работа. Он не будет тебя бить, не будет пить, не будет гулять по ночам. Чего ещё надо для счастья? Кэтти не ответила. Она смотрела на себя в зеркало и думала о том, что мать права — Кевин не будет бить, не будет пить, не будет гулять. Он вообще ничего не будет, потому что он слишком правильный, слишком смущённый, слишком боится сделать что-то не так. Они встречались восемь месяцев, и за это время он поцеловал её всего три раза. Она не злилась на него, понимала, что он просто не знает, не умеет, боится. Но она не хотела быть его учителем, не хотела брать его за руку и вести в спальню, не хотела говорить ему «делай так, а не эдак». Она хотела, чтобы он сам хотел, сам брал, сам делал так, чтобы у неё подкашивались колени. Но он не умел. И она выходила за него, потому что мать сказала, что лучше быть с хорошим, но скучным, чем с плохим, но весёлым. — Ты готова? — спросила мать, и Кэтти кивнула, потому что кивнуть было легче, чем сказать «нет», и потому что она знала, что если скажет «нет», то мать устроит скандал, и гости будут перешёптываться, и Кевин будет стоять у алтаря и краснеть.

***

Она шла к алтарю под музыку, которую выбрала мать, и смотрела на Кевина, который стоял у ступеней в чёрном костюме и белой рубашке, с галстуком, который был завязан слишком туго. Его лицо было красным, потому что он волновался, и его руки дрожали. Он смотрел на неё с таким обожанием, что ей стало стыдно за свои мысли. Он был хорошим. Он был добрым. Он приносил ей цветы по пятницам, и запомнил, что она любит белые розы, и никогда не повышал голос, и открывал перед ней дверь, и помогал снять пальто. Всё, что она хотела от мужчины три года назад, когда только начала встречаться. Теперь она это получила, и ей было этого мало, потому что человек привыкает к хорошему, а плохое забывает, и то, что раньше казалось мечтой, теперь казалось нормой. Она подошла к нему, и он взял её за руку. Его ладонь была влажной, и он сжал её пальцы так сильно, как будто боялся, что она убежит. Священник говорил что-то о любви, о верности, о том, что муж и жена — одна плоть, и Кэтти кивала, и улыбалась, и смотрела на гостей, на мать, которая плакала в платочек, на тёток, которые перешёптывались, на кузенов, которые играли на телефонах, и на одного мужчину в заднем ряду, который не играл на телефоне и не перешёптывался, а просто сидел и смотрел на неё. Она не сразу узнала его. Сначала она подумала, что это кто-то из друзей Кевина, потому что он сидел на стороне жениха, но потом он наклонил голову, и свет упал на его лицо. Она увидела его профиль, и её сердце пропустило удар. Говард. Он был её последним парнем — тем, после которого она решила завязать с «плохими, но весёлыми». Он был красивым, высоким, с тёмными волосами и серыми глазами. Они встречались четыре месяца, и за это время он научил её тому, чего она не знала о своём теле, и тому, что оргазм может быть не просто приятным завершением, а чем-то, что вышибает дух и заставляет забыть, как тебя зовут. Он ушёл так же внезапно, как появился, сказал, что уезжает в другой город, что не хочет серьёзных отношений, что она заслуживает кого-то лучше, и исчез, оставив её с разбитым сердцем и телом, которое помнило каждое его прикосновение и не хотело забывать. Она думала, что больше никогда его не увидит. Она надеялась, что больше никогда его не увидит. Но он сидел в заднем ряду, в чёрном костюме, который сидел на нём как влитой, и смотрел на неё, и его серые глаза не отрывались от её лица. — Согласна ли ты, Кэтти, взять в мужья Кевина... — услышала она голос священника, и она кивнула.

***

Банкетный зал находился в двадцати минутах езды от церкви, в старом особняке на окраине города, где когда-то жили фабриканты, а теперь устраивали свадьбы и корпоративы. Кэтти сидела за столом молодожёнов, и её лицо болело от улыбки, которую она надевала, как маску, ровно в тот момент, когда кто-то из гостей поднимал бокал и говорил тост. Она кивала, и улыбалась, и делала маленькие глотки шампанского, которое было слишком сладким, и смотрела на Кевина, который сидел рядом и держал её за руку. Ей было жаль его, но она не могла заставить себя чувствовать то, что не чувствовала. Она отпила шампанское и посмотрела в зал, на гостей, которые танцевали и смеялись, и на мать, которая сидела во главе стола. И на Говарда, который сидел в углу, за столиком, где никто не танцевал, и смотрел на неё. Он не улыбался, просто смотрел, и его взгляд был таким тяжёлым, таким знакомым, что у неё перехватило дыхание. — Ты в порядке? — спросил Кевин. Он наклонился к ней, и его дыхание пахло шампанским и мятой. — Да, — сказала она, и она улыбнулась ему той улыбкой, которая была одновременно благодарной и виноватой, и он улыбнулся в ответ. — Ты сегодня самая красивая, — сказал он, и это было правдой, но она не хотела быть красивой для него, она хотела быть красивой для себя, и для того, кто умел смотреть на неё так, что у неё подкашивались колени, и этот человек сидел в углу и пил виски, и его взгляд говорил ей то, что Кевин не мог сказать даже после восьми месяцев встреч. Она встала, и её ноги дрожали. Она сказала Кевину, что ей нужно поправить платье, что она скоро вернётся, и он кивнул.

***

Подсобка находилась в конце коридора, за кухней, где гремели посудой и кричали повара. Кэтти открыла дверь и шагнула в полумрак, и её туфли зацокали по бетонному полу. Она услышала, как дверь закрылась за ней, как щёлкнул замок, и как чьи-то шаги приближаются. Она не обернулась, потому что знала, кто это. — Ты выходишь замуж, — сказал Говард, и его голос был низким, спокойным, как будто он говорил о погоде, а не о том, что она только что поклялась в вечной верности другому мужчине. Она повернулась к нему. Он стоял в двух шагах от неё, и его серые глаза смотрели на неё с тем самым выражением, которое она помнила три года, как будто он изучал её, как будто хотел понять, изменилась ли она, и что изменилось, и можно ли с ней делать то же, что и раньше. — А ты пришёл... Он не ответил. Он смотрел на неё, и его взгляд скользил по её лицу, по её шее, по её плечам, по её груди, которую обтягивало белое кружево свадебного платья, и она чувствовала, как этот взгляд касается её кожи, как он оставляет следы, как он раздевает её, не прикасаясь. Она стояла, не двигаясь, её руки дрожали. — Ты красивая, — сказал он, и это были не пустые слова, она слышала в его голосе удивление, как будто он не ожидал, что она будет такой красивой в этом платье, которое выбрала не она. Он шагнул к ней, и расстояние между ними исчезло. Она почувствовала тепло его тела, запах его парфюма, его дыхание на своей щеке. Его рука легла на её талию, и она не отшатнулась. Он притянул её ближе, и Кэтти почувствовала, как его член упирается ей в бедро через ткань его брюк и её платья. — Я скучал по тебе, — сказал он. Она не знала, правда это или ложь, и ей было всё равно, потому что её тело уже не слушалось, оно таяло под его руками, под его взглядом, под его дыханием, и она знала, что если он сейчас поцелует её, она не сможет остановиться, даже если за дверью будет стоять её мать, и Кевин, и все гости, и священник, который только что обвенчал их. — Мы не должны, — прошептала она, и это были последние слова, которые она сказала перед тем, как его губы коснулись её шеи. Он целовал её шею, сзади, где волосы переходят в кожу, и это место было таким чувствительным, что она вздрогнула. Его губы были горячими, сухими. Она почувствовала, как мурашки побежали по позвоночнику, от шеи до самого копчика, как её колени стали ватными, как она начала заваливаться на бок, но он держал её за талию и не дал ей упасть. Его руки скользнули по её спине, нащупывая молнию платья, и она слышала, как он дышит, тяжело, прерывисто, как его пальцы дрожат, когда он пытается расстегнуть застёжку. И это знание — что он тоже нервничает, что он тоже хочет её, что он не просто играет, — заставило её осмелеть и поцеловать его в губы. Это был голодный, жадный поцелуй, как будто они оба три года ждали этого момента и не могли больше терпеть. Его язык ворвался в её рот, и она впустила его. Их языки встретились, и она застонала в его рот. Молния на платье поддалась, и ткань начала сползать с её плеч. Ее кожа уловила, как прохладный воздух касается её спины, её лопаток, её позвоночника, и как его руки скользят по обнажённой коже. Он отстранился от её губ и посмотрел на неё. Его серые глаза потемнели, стали почти чёрными, и она увидела в них то, что помнила три года: голод, который не насыщался, желание, которое росло с каждым разом. — Раздевайся. Она стянула платье вниз. Оно упало на бетонный пол, белое, тяжёлое, усыпанное стразами, которые блестели в тусклом свете лампочки. Кэтти осталась в одном белье — белом, кружевном, с маленькими бантиками на бёдрах, — и он смотрел на неё, на её грудь, на её живот, на её бёдра, и его взгляд был таким тяжёлым, что она почувствовала, как её соски затвердели под, как низ живота стал влажным. Говард подошёл к ней и развернул, прижимая спиной к своей груди. Он расстегнул её лифчик одним движением, уверенно, как будто делал это тысячу раз, и кружево упало на пол. Её грудь оказалась открытой. Он взял её в руки, сжал, и она почувствовала, как его пальцы играют с её сосками, сжимают их, отпускают, снова сжимают. Кэтти откинула голову ему на плечо, и закрыла глаза, и застонала. Он спустил её трусики медленно, не торопясь. Его пальцы скользили по её бёдрам, по ягодицам. Она ощущала, как ткань касается её кожи, как он тянет её вниз, как воздух касается её влажной промежности. Его колени упёрлись в её, и его член каснулся её ягодиц через ткань его брюк. Он наклонился и поцеловал её в плечо, потом в шею, потом в затылок. Его губы были горячими, его щетина царапала её кожу, и она выгнулась, прижалась к нему. — Повернись, — сказал он, и она повернулась к нему лицом. Говард взял её за талию и поднял. Её ноги обвили его бёдра, её спина упёрлась в стену, и она почувствовала, как его член касается её входа, скользит по влажной плоти, дразнит, но не входит. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, что? — Войди в меня. Он вошёл в неё не сразу. Сначала просто прижался головкой к влажной плоти, надавил, но не вошёл, и она почувствовала, как её тело само подаётся вперёд, пытаясь насадиться, но он отодвинул бёдра, не дал, заставил ждать. Он держал её на весу, прижав к стене, но не давая стене касаться её лопаток, и она болталась в его руках, как тряпичная кукла, и единственной точкой опоры была его рука у неё под ягодицами и его член у её входа. Его пальцы на её ягодицах сжимались и разжимались, и она чувствовала, как его ногти впиваются в её кожу. — Ты так хочешь меня? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. Она видела, как его член пульсирует, как он весь напряжён, как ему трудно не войти. — Да. Он вошёл в нее одним плавным движением, которое она не успела отследить, и вдруг он был внутри, и она почувствовала, как её тело раскрывается, растягивается, принимает его. Говард начал двигаться не так, как она помнила. Раньше он брал её жёстко, быстро, почти грубо, и она кончала через минуту, задыхаясь от напора. Сейчас он двигался медленно, почти лениво, и каждый его толчок был размеренным, глубоким. Он входил и замирал, давая ей почувствовать, как он пульсирует внутри неё, и она сжималась вокруг него, пытаясь удержать, заставить войти глубже, но он не поддавался. Его рука скользнула с её ягодиц на талию, потом выше, на грудь, и он сжал её сосок так, чтобы она вздрогнула. — Вот так, — сказал он и поцеловал её в шею, в то место, где бьётся пульс. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, минута, может быть, десять. Она потеряла счёт его толчкам, потеряла чувство пространства, потеряла себя. Было только его тело, прижатое к её, его член внутри неё, его дыхание на её шее, его пальцы на её груди. Где-то за стеной играла музыка, тихо, приглушённо, кто-то смеялся, звякали бокалы, и это был другой мир, мир, в котором она была невестой Кевина, а в этом мире, в подсобке, она была просто женщиной, которую трахал мужчина, которого она не могла забыть. Она кончила неожиданно. Не было нарастающей волны, не было «сейчас, ещё чуть-чуть», просто вдруг её тело свело судорогой, и она вцепилась ногтями в его плечи, а её крик застрял в горле, потому что она закусила губу, чтобы не заорать на всю подсобку. Он не остановился. Он продолжал двигаться в ней, медленно, глубоко, и её тело сжималось вокруг его члена. Она чувствовала, как её оргазм длится, длится, не заканчивается, как волны, которые накатывают одна за другой, и каждая новая волна слабее предыдущей, но всё ещё достаточно сильная, чтобы выбить из неё тихий, сдавленный стон. Он кончил через несколько секунд. Она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как горячая струя ударяет в её стенки, как он замирает, прижавшись к ней. Его пальцы на её талии всё ещё сжимались, но уже слабее, расслабленнее. Он не вышел из неё. Стоял, прижавшись, и его член, всё ещё твёрдый, пульсировал внутри неё. И в этот момент дверь открылась. Просто распахнулась, и на пороге оказался Кевин. С бутылкой шампанского в руке. В чёрном костюме и белой рубашке, с галстуком, который он ослабил после тостов. Его лицо было растерянным, глаза скользнули по комнате — по коробкам, по стеллажам, по её платью, которое валялось на полу, по ней, голой, прижатой к стене, с ногами, обвившими бёдра Говарда, и по Говарду, который всё ещё был внутри неё. Кевин не кричал. Не швырнул бутылку. Не захлопнул дверь. Он просто стоял и смотрел на них, и его лицо ничего не выражало, только в глазах было что-то, чего она никогда не видела. Тишина длилась несколько секунд. Кэтти смотрела на Кевина, и её сердце колотилось где-то в горле, и она ждала крика, скандала, хлопка двери. Но Кевин молчал. И она вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. Не хочет объяснений, не хочет прощения, не хочет скандала. Она хочет, чтобы он остался. Чтобы он тоже захотел. Чтобы он показал ей, что он не только правильный и смущённый, но и тот, кто может взять. Она посмотрела на него, выдохнула и сказала: — Чего стоишь? Присоединяйся. Говард, услышав это, усмехнулся и вышел из неё, оставляя пустоту, которая тут же заполнилась ожиданием. Он с осторожностью отпустил ее, отошёл на шаг, застегнул ширинку, но не ушёл. Встал у стены, скрестил руки на груди, смотрел на Кевина с лёгкой усмешкой. Кевин не двигался. Стоял, сжимая бутылку шампанского, и смотрел на неё — на её лицо, раскрасневшееся, с припухшими губами, на её грудь, которая всё ещё была открыта, на её бедро, по которому стекала сперма Говарда. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. А затем он захлопнул дверь, поставил бутылку на стеллаж. Снял пиджак, кинул куда-то к ее платью. Начал расстёгивать пуговицы на рубашке, и его пальцы дрожали. — Ты уверена? — спросил он, и его голос был хриплым, почти незнакомым. — Более чем, — ответила она и протянула к нему руку. Кевин сделал шаг. Один шаг, потом второй, и вот он уже стоял перед ней, и его рубашка была расстёгнута до середины груд. Он пах по-другому, не как Говард — не виски и табаком, а чем-то свежим, мыльным, с лёгкой ноткой ландыша. Она положила ладонь ему на грудь, и он вздрогнул от её прикосновения, потому что она никогда не трогала его там, не с таким очевидным желанием. Её пальцы скользнули по его ключицам, по плечам, по шее, и он стоял, не двигаясь, как человек, который боится, что если пошевелится, то спугнёт удачу. Она расстегнула остальные пуговицы на его рубашке, и ткань упала на пол, а он остался с голым торсом — узкоплечим, с плоским животом с едва заметными очертаниями пресса, с редкими волосками на груди, которые темнели к пупку и терялись за поясом брюк. — Ты дрожишь. — Волнуюсь, — сказал он, и она вдруг поняла, что он никогда не делал этого — не был третьим, не был с женщиной, которая только что кончила от члена другого мужчины. — Не бойся, — сказала она, и она взяла его за руку и приложила его ладонь к своей груди. Его пальцы были холодными, и они лежали на её коже неподвижно, как мёртвые. — Вот так, — сказала она, и он сжал. Кэтти почувствовала, как его пальцы впиваются в её плоть, как его дыхание становится глубже, и как его член начинает твердеть в брюках. Говард стоял у стены и смотрел на них, и его лицо ничего не выражало, но она видела, как его рука сжимает край стеллажа, и как его кадык дёргается, когда он сглатывает. Он не торопил, не подсказывал, просто ждал, и его присутствие было как третья рука, которая гладила её затылок и шептала «давай, покажи ему, покажи, что ты умеешь». Она опустилась на колени. Бетонный пол был холодным, шершавым, и она чувствовала, как цементная крошка впивается в её колени, оставляя маленькие красные точки. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас был только Кевин, стоящий перед ней, с расстёгнутой рубашкой и трясущимися руками, и его член, который она видела впервые, хотя они встречались восемь месяцев. Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Его лицо было красным, глаза блестели, и он смотрел на неё так, будто она была не его женой, а кем-то, кого он боялся и хотел одновременно. Она услышала, как его дыхание сбивается, когда она провела пальцами по его ширинке. — Ты уверена? — Я уже сказала, — ответила она, и она расстегнула его брюки. Ткань разошлась, и она увидела его член — не такой большой, как у Говарда, но красивый, ровный, с идеально очерченной головкой. Он был твёрдым, и она чувствовала, как он пульсирует, когда она взяла его в руку. Он был гладким, горячим, и его кожа была такой мягкой, что она задержала дыхание на секунду, просто ощущая его вес на своей ладони. Она наклонилась и провела языком по головке, медленно, пробуя его вкус, привыкая к нему. Он был пресным, почти сладким, с лёгкой солоноватой ноткой. Кевин застонал, громко, не сдерживаясь, и его рука легла на её затылок. Пальцы у него были холодными, и они дрожали, когда он касался её волос. Он не давил, не направлял, просто держался, как будто боялся упасть, и это прикосновение было таким робким, таким неуверенным, что она захотела показать ему, как это делается. Она взяла его в рот, её губы сомкнулись вокруг него, а её язык заскользил по его члену. — Кэтти, — прошептал он, и её имя прозвучало как признание в том, что он проигрывает, что он сдаётся, что он готов на всё, лишь бы она не останавливалась. Она не остановилась. Она сосала его ещё несколько минут, чувствуя, как его пальцы сжимаются в её волосах, как его бёдра напрягаются, как он приближается к грани. А потом она выпустила его член изо рта, поднялась с колен и посмотрела на него. — Не торопись, — сказала она. — Сначала мы кое-что сделаем. Она подошла к столу и легла на него грудью. Холодная столешница прижалась к её животу, к её грудям, и она почувствовала, как мурашки побежали по коже. Ноги она развела в стороны, встала на носочки, тело наклонила вперёд так, что её ягодицы оказались открытыми, приподнятыми, готовыми. Говард подошёл к её голове. Она слышала его шаги, уверенные, неспешные. Он встал перед её лицом, и она подняла голову и увидела его член, влажный после первого раза, с капелькой его спермы. Стол был узковат, позволял ей дотянуться до его паха, и она взяла его член в рот, не мешкая. Она сосала его медленно, смакуя, и её язык водил по венам, которые вздувались на его члене. Кевин подошёл сзади. Она не видела его, но почувствовала, как его руки легли на её ягодицы. Его пальцы были неуверенными, дрожали, и она чувствовала, как он замер на секунду, как будто не знал, что делать дальше. А потом его руки раздвинули её ягодицы, и она услышала, как он выдохнул, шумно, сдавленно, и его член коснулся её входа. Он вошёл медленно. Не так, как Говард, а осторожно, как будто боялся сделать больно. Она чувствовала, как он растягивает её, как заполняет. Он замер, когда вошёл до конца, и она услышала, как он выдохнул — не то всхлип, не то стон. — Двигайся, — сказал Говард. Его голос был спокойным, ровным, и Кевин начал двигаться. Сначала неуверенно, короткими толчками, как будто пробовал, не причиняет ли он ей боль. Потом глубже, смелее. Его пальцы впились в её ягодицы, и она чувствовала, как он набирает темп, как его дыхание сбивается, как он забывает о страхе и просто трахает её. Его член двигался внутри неё ритмично, глубоко, и каждый его толчок отзывался в ней новой волной удовольствия, нового «да, ещё, пожалуйста». Она сосала Говарда в такт толчкам Кевина. Глубже, когда Кевин входил. Медленнее, когда выходил. Говард сжимал её волосы, направлял, но не давил. Она слышала, как он дышит, и чувствовала, как его член становится твёрже. Кевин кончил первым. Она почувствовала, как его пальцы впились в её ягодицы, как он замер, как горячая сперма заполнила её. Он застонал, его тело выгнулось, и он упал на неё, тяжело дыша. Его лоб коснулся её спины, и она чувствовала, как его сердце бьётся у её позвоночника. Она продолжала сосать Говарда. Его член был горячим, пульсирующим, и она чувствовала, как он кончает, как его сперма заполняет её рот. Она проглотила, не задумываясь, и он застонал. Говард вышел из её рта, отступил на шаг и застегнул ширинку. Его лицо было спокойным, как будто ничего не произошло, как будто он не трахал её в подсобке на её собственной свадьбе. — Ты в хороших руках, — сказал он, и он посмотрел на Кевина, который всё ещё стоял, прижавшись к её спине. Его лицо было растерянным, счастливым, испуганным. — Пока. Он повернулся и вышел. Дверь за Говардом закрылась, и Кэтти вздрогнула плечами, но не подняла головы. Она всё ещё лежала на столе, и её щека касалась холодного дерева. Сзади стоял Кевин. Она чувствовала его руки на своих бёдрах — они всё ещё дрожали, но уже не так, как в начале. В начале они дрожали от страха, от непонимания, от того, что он не знал, куда поставить руки и как двигаться. Теперь они дрожали от напряжения, от того, что он только что кончил в неё, а она всё ещё была мокрой, и горячей, и её тело сжималось вокруг его члена, который уже начал мягчать, но не спешил выходить. Он вышел. Медленно, осторожно, и она почувствовала, как его сперма вытекает из неё, смешиваясь с её влажностью, стекая по её бедру, по внутренней стороне колена. Она слышала, как он отступил на шаг, как его дыхание постепенно выравнивается, как он пытается понять, что делать дальше. Она выпрямилась и повернулась к нему. Он стоял в двух шагах, и его рубашка была расстёгнута, и его брюки были расстёгнуты, и его член, всё ещё мокрый, свисал вниз. Он смотрел на неё, и его глаза были растерянными, но не испуганными — скорее удивлёнными, как у человека, который только что открыл дверь в комнату, о существовании которой не подозревал, и теперь не знал, заходить или закрыть. — Ты как? — Я… — начал он, и замолчал, потому что не знал, что сказать. — Я хочу ещё. — Тогда возьми, — сказала она и легла на спину на стол. Столешница была холодной. Её лопатки коснулись дерева, и она почувствовала, как её позвоночник выгибается, когда она прижала бёдра к телу, согнув ноги в коленях. Её стопы упёрлись в край стола, и она развела колени в стороны, открываясь ему. Руки она откинула за голову, и она смотрела на него снизу вверх, на его лицо, на его грудь. Кевин навис над ней. Его тело было напряжённым, и он удерживал себя на вытянутых руках. Его ладони упёрлись в стол по бокам от её плеч. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица. Он смотрел на неё, и в его глазах не было сомнения, только вопрос — можно? Она взяла его лицо в ладони и притянула к себе, поцеловала его в губы — впервые по-настоящему, не тот робкий поцелуй на Новый год, когда он боялся высунуть язык, а глубокий, влажный, с языком и зубами, и он ответил. Его язык скользнул между её губ, и она почувствовала его вкус — шампанское, мятная паста. Его член коснулся её входа, и она почувствовала, как он хочет войти. Она раздвинула ноги шире, её стопы упёрлись в его бёдра, и она сжала их, притягивая его ближе. Он вошёл медленно, глубоко, и она почувствовала, как он заполняет её. Он замер, когда вошёл до конца, и она чувствовала, как его член касается её шейки матки. Он начал двигаться, глубоко, ритмично, как будто он всю жизнь только этим и занимался, как будто его тело знало, что делать, даже когда мозг отказывался верить. Его руки скользли по её телу — от её плеч к груди, от груди к животу, от живота к бёдрам, — и он гладил её, сжимал, ласкал, и она чувствовала, как его пальцы находят её клитор, как он нажимает на него в такт своим толчкам, как она теряет контроль. Это был не тот Кевин, который боялся поцеловать её на прощание. Это был кто-то другой, сильный, уверенный, голодный, и он брал её так, как она хотела, чтобы её брали. Она чувствовала, как оргазм нарастает где-то глубоко внизу живота, как волна, которая поднимается всё выше и выше, вот-вот накроет её с головой. Она кончила. Неожиданно, резко, и её тело выгнулось, а её крик вырвался наружу, и она не пыталась его сдерживать. Она кончала долго, дольше, чем с Говардом, и её внутренние мышцы сжимались вокруг его члена. Он застонал, и его толчки стали глубже, и он кончил следом за ней. Она почувствовала, как его сперма заполняет её, как смешивается с его спермой от прошлого раза, и как вытекает из неё, тёплая и липкая, стекая по её бедру на стол, на пол. Он упал на неё, тяжело дыша, и его лицо уткнулось в её шею. Она обняла его и прижала к себе. Её пальцы запутались в его волосах. — Ты хорош.

***

Они вышли из коридора в зал, и свет ударил в глаза — яркий, золотистый, от люстр и гирлянд, которые мать заказала у флориста за две недели до свадьбы. Кэтти зажмурилась на секунду, потому что после полумрака подсобки этот свет казался ослепительным, почти болезненным. Она почувствовала, как Кевин сжал её руку. — Всё хорошо? — спросил он, и она кивнула. Они прошли к своему столу, и гости зааплодировали. Мать улыбалась из-за своего бокала, и тётки перешёптывались, и кузены играли на телефонах, и всё было так, как должно быть на свадьбе, где всё идёт по плану, и никто не знает, что невеста только что кончила на столе в подсобке, а жених впервые в жизни трахал так, что у неё подкосились колени. Кэтти села на стул, и её ноги задрожали. Она чувствовала, как его сперма вытекает из неё, впитываясь в кружево трусиков, которые она натянула второпях, не успев вытереться. Кто-то подошёл с бокалом, кто-то сказал тост, кто-то поцеловал её в щёку, и она кивала, улыбалась, делала маленькие глотки шампанского, которое было слишком сладким, и смотрела на Кевина, который сидел рядом и держал её за руку. Когда заиграла музыка, Кевин встал и протянул ей руку. Она поднялась. Её ноги были ватными. Она чувствовала, как его сперма вытекает из неё, и надеялась, что никто не заметит, как она идёт, слегка сгибая колени, чтобы не размазать пятно по платью. Он обнял её за талию, и его рука легла на то место, где под тканью скрывались следы от его пальцев. — Ты дрожишь. — Всё в порядке, — ответила она и положила голову ему на плечо, и они начали танцевать. Он вёл её неуверенно, как и в первый раз, когда они танцевали на дне рождения его сестры, и она тогда подумала, что он никогда не научится, что он всегда будет таким. Но сейчас она чувствовала в его руках что-то новое — осторожность, внимание. — Ты был сегодня неожиданным, — сказала она, провела пальцами по его щеке, и его щетина — лёгкая, потому что он брился утром, — царапнула её кожу. — Я сам не ожидал, — признался он, и в его голосе появилась усмешка, которой она никогда не слышала. Кэтти поняла, что это только начало, что он не будет прежним, что она открыла в нём что-то, чего никто до неё не видел, и теперь это принадлежит только ей. — Если бы я знала, что ты такой, — сказала она, и она прижалась к нему ближе, а её губы коснулись его уха, — я бы не ждала свадьбы. Он засмеялся, и его рука скользнула ниже, почти на её ягодицу. Она почувствовала, как его пальцы сжимаются, как его член снова начинает твердеть. Кэтти отстранилась и посмотрела на него с улыбкой. — Не здесь, — сказала она, и он кивнул. Его рука вернулась на её талию, и они продолжили танцевать. За окнами темнело, гости расходились, и мать плакала в платочек, и тётки целовали её на прощание, и кузены играли на телефонах, и Кэтти стояла у выхода и улыбалась. Её лицо болело от улыбки, её ноги дрожали, и она знала, что когда они останутся одни, в номере отеля, где их ждёт кровать с белыми простынями и шампанское в ведёрке со льдом, она покажет ему всё, чему научилась за эти годы, и он покажет ей, что он не только хороший, но и хорош.