Пятьдесят шесть попыток проснуться

      Город, пару часов назад радовавший туристов своими видами, сейчас молчал. Гости удалялись от Эйфелевой башни, чтобы неизменно вернуться к ней в девять вечера и сделать пару прекрасных кадров на фоне заката и парижской достопримечательности. Центр города затих, он словно безмолвно следил за своими жителями, упуская из внимания приезжих и незнакомых людей. Эйфелева башня и Марсовы поля замерли, будто стушевавшись перед лицом опасной, но такой привычной для парижан угрозы.       Здесь часто случалось что-то «из ряда вон выходящее», «необычное» и «опасное». Настолько часто, что никто уже не придавал этому особого значения: люди смотрели новости и обходили стороной опасную часть города, выжидая, когда же появятся эти двое.       «Эти двое» появлялись почти сразу. Для Ледибаг и Кота Нуара это уже давным-давно стало работой, за которую им платят лишь признанием и любовью горожан.       Однако спустя несколько лет злодеи стали для жителей не чем-то страшным и неожиданным, а поводом закатить глаза и обходить стороной эпицентр сражений. Так произошло и в этот раз: никто не обратил должного внимания на огромного Паука-Жнеца с уродливым человеческим лицом. «Фу, блять», — испуганно прозвучало от кого-то из работников, прежде чем длинное лезвие с резким свистом прошло сквозь его тело.       Когда супергерои подоспели к месту происшествия, было уже поздно. Трупы возвышались горой рядом с Эйфелевой башней, но какая у Паука была цель — никто не понимал. Сам злодей тоже был немногословен. — Что это такое?       Кот Нуар в ужасе смотрел на багровое озеро, в которое только что чуть не вляпался ногами. Это было по-настоящему отвратительное зрелище, от которого молодого человека подташнивало. Он никогда не боялся вида крови и давно привык к странным, даже неприятным запахам, но это… Сладковатый аромат тухнущего мяса, будто прилипающий к одежде и рукам, был просто невыносим. Парень рефлекторно прикрыл рукой рот, чтобы не поделиться с асфальтом своим обедом. — Судя по всему — трупы. Ледибаг старательно дышала ртом. Она не так ярко чувствовала запахи, как Кот, но легче от этого не становилось. Девушка повернулась к напарнику, пригнувшемуся за огромным кустом, и присела. Она судорожно пыталась определиться с дальнейшими действиями.       Монстры зачастую были нелогичными, страшными и дьявольски злыми, но никогда прежде никто из них не был массовым убийцей, получавшим удовольствие от процесса. Всех злодеев объединяло их жгучее желание заполучить талисманы героев. А этот огромный паук сейчас просто восседал на вершине Эйфелевой башни, держась блестящими длинными лапами за перекладины. Он не искал героев, не ждал, пока они появятся, не звал их. Его уродливое лицо на брюшке не выражало ни единой эмоции. Лицо даже не было похоже на человеческое, да и располагалось в довольно странном месте.       Ледибаг махнула рукой Коту, чтобы тот не высовывался из укрытия, и, выпрямившись во весь рост, уверенно шагнула вперед. Она замахала руками, привлекая к себе внимание всех восьми глаз. — Кто ты и что тебе нужно? — крикнула она, когда головогрудь существа развернулась в её сторону и глаза на брюхе нехотя приоткрылись. Только тогда девушка заметила, что у этого необычного паука на самом деле нет лап: вместо них из тощего тельца торчат длинные тонкие лезвия. Где-то внутри Ледибаг заорала маленькая Маринетт, которая осознала, что на самом деле лезвия у этого здоровенного чудовища не бордовые, — они были обагрены кровью.       Как же она ненавидела пауков и всё, что с ними связано. — Мне бы твои серьги… — скрипучим голосом ответил Жнец.       На фоне небольшой башни паук казался чем-то противоестественным и нереально огромным. Он, перебирая лапами, начал спускаться с вершины сердца Парижа. Иронично, что по этому сердцу паук проходился остриём своих чудовищных лап, оставляя глубокие следы на кованом железе. «Боже, оно ещё и стальное…» — пронеслось в голове у девушки, и она рефлекторно сделала шаг назад, занимая более удобное положение. В руках само собой появилось йо-йо. Ледибаг доставала его чуть ли не машинально. За столько лет она научилась доверять своим рефлексам и интуиции, которые не подводили её ещё ни разу. А вот голова и критическое мышление зачастую мешали ей и подводили в самый неожиданный момент. Девушка едва заметно очертила круг рукой, подсказывая Коту, что нужно делать, и, едва уловив движение напарника боковым зрением, двинулась вперёд. — Это нужно твоему хозяину, — пренебрежительно кинула она, — а что нужно именно тебе?       Мари уже не могла быть аккуратной в выражениях, а тошнотворный запах трупного гниения не давал дышать, думать и нормально двигаться. Она надеялась, что сможет хотя бы отвлечь внимание или заговорить зубы. В идеале — просто поставить изначальную цель злодея под сомнение. В их практике уже многое случалось: люди сами отказывались от акум, злодеи пытались напасть на хозяина. Но никогда Маринетт Дюпен-Чэн не видела такой вопиющей жестокости.       Жнец, перебирая лапами-лезвиями, спустился с Эйфелевой башни и направился к девушке, которая была на расстоянии двух прыжков. Чудовище оттолкнулось всеми лапами, в прыжке полетев в сторону Ледибаг, и, не долетев всего ничего, рухнуло к её ногам. Сбоку мелькнул жезл. Мелькнул и снова пропал. Руки девушки привычным движением раскрутили йо-йо, и за долю секунды тонкая, но прочная нить намоталась вокруг огромной туши. Обычно Ледибаг хватало одного взгляда, чтобы понять, где хотя бы примерно находится злосчастное насекомое, но в этот раз дела обстояли иначе. Героиня пробежалась глазами по распластавшемуся на земле существу и не увидела ничего, что могло бы послужить пристанищем для генномодифицированной бабочки. Монстр лежал на спине, как беспомощный жучок, которого случайно опрокинуло навзничь. Иллюзия безопасности для девушки вдруг закончилась, и паук, выгнув лапы в неестественное положение, перевернулся, вновь обретя опору. — Я хочу, чтобы люди уходили с честью, — Жнец, постукивая лезвиями по брусчатке, двинулся на маленькую фигурку, — я хочу, чтобы люди перестали брать на себя ответственность, которую брать не должны. — Лезвия противным звуком просвистели по мостовой, пересчитывая каждый камень. — Хочу, чтобы все чувствовали то, что чувствую я. Едва увернувшись от паучьей туши, Ледибаг старательно раскрутила йо-йо и побежала под Эйфелеву башню. Привычный план — самый надёжный относительно огромных врагов: загнать под башню, накрутить на опоры йо-йо и разрушить врага к чертям. Естественно, вместе с самой башней. Однако остаётся всё тот же важный вопрос: где акума? Обычно вещи, в которых прячется злобный мотылёк, отличаются внешне или являются чем-то слишком вычурным, практически демонстративным.       Но не здесь.       Не сейчас.       Литое тело монстра без ярких красок, без странных дизайнерских решений, свойственных изощрённому владельцу Нууру. Холодное оружие и огромный мохнатый паук с уродливым — возможно даже не человеческим — лицом.       Лицом скорби.       Лицом потерь.       Лицом ужаса.       Как найти слабую точку у монстра, который соткан из ночных кошмаров арахнофоба и холодного оружия? Куда бить?       Пока юная девочка в красном костюме старательно раскручивала своё орудие и била невпопад, Кот Нуар заговаривал зубы и бил по всем точкам, которые хотя бы в теории могли оказаться слабым местом. Один из отчаянных ударов пришёлся на «сустав» чудовища — послышался треск, металлический лязг, и лезвие беспомощно повисло, слегка замедляя Жнеца. Юноша обрадовался и тут же начал лупить по остальным паучьим лапам. Он остервенело бил акуматизированного, стараясь угодить в ту самую хрупкую точку, и расправился с ещё одной лапой. Хоть это и не сильно замедлило врага, оно дало хоть какую-то надежду на победу. В мгновение ока Кот оказался около своей напарницы. — Мне кажется, акума в одной из его лап, — произнёс он, подавляя рвотные позывы.       В ответ девушка лишь сосредоточенно кивнула.       Чем ближе они подходили к Эйфелевой башне, тем сложнее становилось дышать. Казалось, удушливый смрад распространялся на весь город, желая навсегда его уничтожить. Чудовище оказалось прямо под башней, и Ледибаг незаметно выдохнула. Йо-йо привычно обвивает опоры достопримечательности, Кот отточенным движением разрушает башню, и волшебная нить тут же сковывает Жнеца. Монстр барахтается в магических путах, словно муха, угодившая в паутину. — Супершанс!       В руки героини падает игрушечный гробик, но она не придаёт этому значения и тут же просит Кота Нуара расправиться с отвратительно длинными лезвиями. Юноша с упоением проходится по ним когтистыми пальцами, одно за другим они рассыпаются в пепел, как будто их никогда и не было. Но они пусты.       Ни одно из лезвий не выпускает на волю чёрную бабочку.       С искренним непониманием Ледибаг смотрит на распластавшееся мохнатое тело. Лицо на брюхе чудища слегка улыбается. — Кот, — в смятении произносит девушка, разглядывая маленький гробик в своей ладони, — кажется, нам нужно именно паука… ну…       Молодой человек с ужасом смотрит на свою напарницу, пытаясь понять, шутка ли это. Он не знает последствий своих сил на человеке, ведь единственный раз, когда катаклизм был использован на чём-то живом — был использован на Бражнике. Он не видел, как это отразилось на злодее, но ему стало чуть проще от воспоминаний: после катаклизма Бражник всё так же преследовал их, не давая покоя ни днём, ни ночью. Кольцо запищало, но молодой человек вновь сжал кулак, и когтистая ладонь пропала в тёмной дымке. Он смело приблизился к Жнецу и приложил ладонь к его уродливому лицу. Чудище с визгом перекатилось, осело и перестало барахтаться.       Холодный фиолетовый свет озарил опоры башни, и эспланаду больше не занимала огромная отвратительная туша Паука-душегуба. Теперь около Ледибаг на земле лежал молодой человек, он не двигался и не подавал признаков жизни. В тревожном ожидании она подкинула в воздух маленький гробик, сказав привычные слова. Кот Нуар заворожённо наблюдал за разлетающимися по городу божьими коровками, с ужасом осознавая, что бойня Паука-Жнеца не ограничилась районом Эйфелевой башни.       Светящиеся божьи коровки облепили бездыханное тело неизвестного юноши, словно штопая его раны, собирая частички его души воедино. Когда розовая дымка рассеялась, молодой человек всё так же лежал, но уже не был похож на бездыханный труп: лицо порозовело и было понятно, что он хотя бы дышит. Бабочка была моментально устранена, но откуда она вылетела — никто не увидел и не успел понять. — Как тебя зовут? — Ледибаг присела рядом с недавним злодеем и протянула ему руку. — Пьетро, — он протянул руку в ответ. — Где я?       Девушка замялась, но вкратце рассказала о произошедшем, стараясь не напугать нового знакомого. Он внимательно выслушал героиню и спросил лишь одно: — Это всё шло от больницы до Эйфелевой башни?       Она кивнула и выжидающе уставилась, ожидая какой-то интересной истории, которые зачастую звучали в таких ситуациях. Но то, что Ледибаг услышала, заставило её лишь посочувствовать недавнему злодею.

***

      Утро Пьетро начиналось как обычно: ранний подъём, душ, кофе и быстрые сборы на любимую работу. Он работал в ботаническом саду: юноша обожал ухаживать за растениями, которые отвечали ему за заботу своим ароматом, цветением и восхитительным внешним видом.       Этот день не отличался от остальных. Молодой человек запустил протокол поливальной машины, замешал микс удобрений и отправился в свою каморку, чтобы надеть фартук и в дальнейшем пересадить некоторые растения: у них уже близился срок переезда из цветочных горшков в общее пространство.       В каморке Пьетро выложил из карманов все вещи. Телефон, небрежно кинутый на диванчик, зазвонил: коснувшись мягкой обивки, он вдруг вспомнил о своём предназначении. — Слушаю? — С удивлением отозвался молодой человек.       Телефон звонил настолько редко, что он тут же понял — это что-то невероятно важное. — Здравствуйте, вас беспокоит администрация больницы… — голос на том конце провода дрожал. — Вам нужно срочно приехать к нам.       Остальное было как в тумане: молодой человек схватил свои вещи, наспех запер все двери и выбежал на улицу. По-старинке он остановил первый попавшийся автомобиль и через считанные минуты был уже в клинике, ожидая у кабинета главного врача. Нервная, но весьма приветливая девушка в приёмной пригласила молодого человека войти. — Что-то с отцом? — Пьетро смотрел на седого мужчину в огромных очках. — Ему лучше?       Мужчина мотнул головой и жестом показал гостю на стул. — Что произошло? — Юноша не унимался.       Его можно было понять: в этой больнице уже несколько месяцев в искусственной коме лежал его отец, подключённый к аппарату искусственной вентиляции лёгких. — Вашего отца, к сожалению, больше нет с нами. — Дежурно заявил седовласый мужчина.       Пьетро, ранее отказавшийся от предложения присесть, вмиг рухнул на кресло, ещё не осознавая, что только что сказал ему собеседник. Юноша пытался узнать, что произошло, когда произошло, но главврач не спешил отвечать на вереницу вопросов. Всё выглядело так, будто от него что-то скрывают, — и это было чистой правдой. Спустя пару минут Пьетро узнал всё о произошедшем, и эта правда разорвала в клочья его любящее сердце. — Ваш отец… — престарелый мужчина долго собирался с мыслями, чтобы рассказать о сложившейся ситуации. — Сегодня в десять часов утра ваш отец стал жертвой врачебной ошибки. Его отключили от аппаратов жизнеобеспечения вместо другого пациента.       Пьетро не мог поверить своим ушам. Как такое возможно? Только вчера он видел отца, сидел у его койки и представлял, как они вдвоём отправятся в поход после полного выздоровления отца. Юноше постоянно говорили: «Шансов мало, готовьтесь к худшему». Но тогда хотя бы были шансы: не слишком много, но были. А что сейчас? Сейчас он даже не успел попрощаться, не успел обнять любимого отца в последний раз.       Говорят, что надежда умирает последней.       Вот и сейчас произошло точно так же: сначала умер отец, а потом умерла надежда.       Молодой человек в гневе ударил по столу, начал было распинаться по поводу того, что «засудит на хрен эту шарашкину контору», но спокойное лицо оппонента доводило до бешенства. Собеседник был спокоен. Словно для их больницы это стандартная ситуация, на которую не стоит и обращать внимания. «Извините за вторжение, — прозвучало в голове. — Я могу вам помочь?»       И он уже знал. Весь Париж знал, что происходит, когда в голове возникает чужой голос с предложением помощи. И мало кто в этом городе в момент слабости и отчаяния мог отказаться от такого щедрого предложения.

***

      Ледибаг старалась подавить жалость, которая неконтролируемо растекалась по её лицу. Она и представить не могла, что такое действительно могло произойти в их прогрессивном городе с такими отличными специалистами. — Хочешь, я схожу с тобой в больницу, чтобы забрать вещи твоего отца? Потом можем посидеть и поговорить где-нибудь, если захочешь… — Я был бы очень благодарен. — Мы сходим, — Кот Нуар положил руку на плечо напарницы.       Они договорились встретиться прямо у больницы и разошлись в разные стороны. Естественно, это было во имя безопасности. Ледибаг убежала в один из переулков с тупиком, где был хороший обзор на дорогу. Внимательно осмотревшись, она перевоплотилась. Тикки привычно села на руку. — Что ты задумала? — Спросила квами, запихивая в рот огромный круассан. — И почему тут круассан, а не мои любимые макаруны? — Ничего я не задумала, — отмахнулась Маринетт и облокотилась спиной на кирпичную стену. — Хочу поддержать человека и понять, что он чувствует из-за смерти родного человека.       Тикки лишь недоверчиво окинула девушку взглядом и многозначительно кивнула. Она всё прекрасно понимала. Квами видела, как мучается Маринетт из-за своей лжи, как терзает себя за собственную трусость. Маленькая помощница постоянно поддерживала идею Мари рассказать правду Адриану, но та всё никак не могла решиться на такой важный шаг.       Маринетт Дюпен-Чэн боялась.       Боялась с тех самых пор, как Ледибаг убедила мальчика в исключительном героизме его отца. Боялась еще сильнее с тех пор, как нашла это злополучное письмо среди вещей Адриана. Как она расскажет ему об этом вообще? «Прости, Адриан, я нашла письмо твоего отца и решила, что тебе не стоит его читать, но теперь передумала».       Так?       И сколько секунд тогда Адриану Агресту понадобится, чтобы превратить её из «просто девушки» в «бывшую девушку»?       Или, может быть, Ледибаг придёт к Адриану и скажет, что солгала, потому что его злодей-отец попросил её это сделать? О каком доверии герою Парижа может идти речь в таком случае? Мысли путались, собирались в огромный шумный улей в голове. Это угнетало. Маринетт уже просто не могла смотреть в глаза юноше. Ледибаг в этом плане повезло гораздо больше — она редко виделась с одноклассником в городе при выполнении своих обязанностей. А вот Мари… Мало того, что они были вместе в школе, на каждом уроке, на каждой перемене, в школьном кафе… Помимо этого, они были парой, счастливой парой влюблённых, которые наконец-то нашли друг друга в этом — полном неожиданностей и печали — мире. Маринетт считала, что ей искренне повезло, пока Адриан не знает, кто она такая на самом деле.       Ледибаг и Кот Нуар увиделись на крыше одного из зданий подле больницы. Они предполагали, что их новый знакомый ещё где-нибудь в пути, но заприметили знакомую сутулую фигуру: Пьетро уже сидел на лавочке, обнимая большую коробку с вещами. — Расскажи нам о каждой вещи, — попросила девушка, едва спустившись на землю.       В действительности вещей было немного. Большую часть этой коробки занимала одежда, которую невозможно было впихнуть в коробочку поменьше. Помимо одежды и ключей от дома, там был лишь телефон и небольшой брелок-фотоальбом. Пьетро рассматривал его как маленький мальчик, бережно державший в своих руках мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. — Я могу рассказать только об этой вещи, — он прошёлся пальцем по корешку миниатюрного фотоальбома. — Этот альбомчик я сам сделал ему, когда отец вернулся. — Откуда вернулся? — Кот Нуар устроился на лавочке, поджав под себя ноги. — Освободился из тюрьмы, — пробубнил юноша. — Правда, тогда я этого ещё не знал…       Ледибаг с опаской взглянула на нового знакомого, в ответ он лишь кивнул. Да, его отец отбывал наказание в местах лишения свободы. Да, его отец не был идеальным. Но он всё ещё был его любимым отцом. — Я узнал об этом через несколько месяцев после его освобождения, — поведал Пьетро. — До этого момента моя матушка говорила, что отец находится в другой стране, с какой-то там святой гуманитарной миссией. Но каждый раз называла разную причину и выдумывала разные подробности. Тогда я понял, что что-то не так.       Мари слушала молодого человека и улавливала облегчение. Облегчение знать правду, неприятную и горькую, но правду.       Мать Пьетро долго пыталась убедить сына, что отец — святой души человек, который сейчас выполняет чудовищно важную для человечества миссию, но на самом деле он сидел в тюрьме за непредумышленное убийство. — Тебе стало проще, когда ты узнал правду об отце? — аккуратно спросила девушка, стараясь не заглядывать собеседнику в глаза. — Или ты хотел бы остаться в неведении и думать, что он — святой? — Конечно, лучше знать правду. Так я хотя бы понимаю его. Идеальных людей не существует. — Я бы тоже хотел знать такие подробности, — аккуратно вклинился Кот Нуар. — А сам отец скрывал это от тебя? — Пытался первое время. — Он шумно выдохнул. — Боялся, что я слишком юн и не пойму этого.       Пьетро улыбнулся, поднял брелок-фотоальбом и открыл самую первую страничку. Этот сувенир он сделал сам, постоянно пополняя пустые файлики мини-фотографиями с совместного отдыха. Там было с десяток фотографий молодого человека с отцом, начиная с самого глубокого детства. Он тыкал в каждую фотокарточку и рассказывал какую-то забавную историю, связанную с этим днём.       Спустя несколько часов задушевных разговоров молодые люди разошлись: Пьетро отправился заниматься похоронами и готовиться к судебным тяжбам по поводу врачебной ошибки, Кот Нуар решил прогуляться по крышам и полюбоваться закатными пейзажами, а девушка в пятнистом костюме отправилась домой, грустно осознавая, что предаёт единственного дорогого ей человека своим лживым молчанием. Идеальных людей не существует, но разве не именно это и делает их людьми?

***

      Мари сидела на кровати, стараясь отойти от такого насыщенного дня. Сражения часто выматывали её физически, но так тяжело морально ей было впервые. На самом деле, не окажись она в такой ситуации, она снова сказала бы пару дежурных фраз и удалилась с места происшествия, даже не вспомнив о злодее через пару дней. Но сейчас она сидит на кровати, прижав колени к груди, и раскачивается вперёд-назад. Париж за окном снова живёт своей жизнью, но в комнате стоит гробовая тишина, и нарушают её лишь редкие тяжёлые вздохи. Тревожное дыхание вот-вот сменится всхлипами и горькими слезами.       После видеозвонка с Адрианом Маринетт вообще выбило из колеи: молодой человек заметно расстроился, когда речь зашла о сегодняшнем происшествии. Конечно, он знал и о произошедшем, и о мотивах. Об этом знали все. Каждая атака акумы оказывалась в новостях едва ли не в прямом эфире.       Вспоминая, как Адриан Агрест улыбался сквозь боль и сочувствие, Мари заплакала. «Какая же ты трусливая сволочь», — шептала она в собственные ладони, размазывая по щекам слёзы и сопли.       Каждый раз в такие моменты она утешала себя тем, что от правды может стать только хуже. Что Адриан полностью разочаруется и в себе, и в отце, и в героине Парижа, которая лгала ему столько времени. Правду знают только два человека: Ледибаг и Натали. И если первая дала обещание отцу своего любимого парня и бережёт его чувства, то вторая бережёт свою шкуру, опасаясь, что её причастность к злодеяниям начальника быстро станет достоянием общественности.       Маринетт искренне считала, что должна во что бы то ни стало рассказать Адриану всю правду о его отце. И будь что будет.       Но не сейчас.       Она обязательно выберет подходящий для этого момент.       Но не сейчас.       Прямо так, в позе эмбриона, девушка легла на кровать и уснула от усталости.

***

      Утро началось далеко не с кофе и не со сладких потягиваний в своей огромной кровати. Утро началось с фразы «Маринетт, ты опаздываешь», прозвучавшей от мамы, которая бесцеремонно затарабанила в люк с той стороны.       Как и вчера.       Девушка же в это время лежит на спине, раскинув руки в стороны. Она напоминает огромную морскую звезду, застрявшую в розовом одеяле с принтом из крошечных чёрных точек. Вообще, на этикетке было написано, что это леопардовые пятна, но по факту всё оказалось чуть прозаичнее. Маринетт ещё сильнее жмурится, отпихивает ногами одеяло и резко встаёт на кровати. Глаза лучше оставить плотно закрытыми ещё хотя бы на пару секунд: она точно помнит, что вчера безостановочно рыдала, поэтому не рискует сразу распахнуть веки и всмотреться в новый мир. Девушка делает это медленно, стараясь чувствовать, как разлипаются ресницы после долгого сна.       Взглянув на часы, она понимает, что действительно сильно опаздывает.       Как и вчера.       С горечью осознавая, что уже не успеет помыть голову, Маринетт быстро втискивается в привычную одежду, захватывает из пекарни первый попавшийся пакетик с круассанами и мгновенно вылетает из дома.       Она бежит по знакомым улицам, минуя все «маяки», которые обычно считала по дороге в школу: красивый фонарный столб, на котором каким-то образом приварен цветочный горшок с чудесным вьющимся растением; тележку с домашними сладостями; старый фонтан, у которого голуби дерутся за крошки хлеба. Всё настолько привычное и обыденное, словно этот путь всегда был и будет совершенно одинаковым при любых обстоятельствах.       Впереди ждёт дорога, на которой обычно проезжает по одной машине в час. Маринетт по привычке не сбавляет скорость, прежде чем перейти дорогу. Оглушительный гудок взрывает воздух. Откуда-то из-за поворота вылетает автомобиль. Обувь предательски скользит по мокрому от ночного дождя асфальту, и в глазах моментально темнеет. «Я умру вот так глупо?» — проносится в голове.       И тут, словно благословение свыше, кто-то дёргает девушку за локоть. Грубо, больно и с такой силой, что рюкзак скатывается с плеча и падает на тротуар. За ним падает и Мари, не успев ни за что зацепиться. — Ты в порядке? — какой-то парень испуганно помогает ей встать. — Будь осмотрительнее. — Спасибо, — шепчет девушка, ошарашенно глядя прямо в глаза спасителю. Сердце бьётся где-то в горле, начинает тошнить от выброса адреналина.       Она цела. Боже, она действительно цела и почти невредима.       Всё происходит почти как вчера. Вчера она тоже чуть не попала под машину, и вроде даже на этом же месте.       Или попала?       Кто-то дёрнул её вот так же за локоть, или это просто чувство дежавю?       Маринетт пыталась вспомнить, болел ли у неё копчик до этого момента.       Вроде нет.       Девушка быстро вскинула руки к лицу, чтобы рассмотреть сегодняшние (или вчерашние?) ссадины, но ладони оказались чистыми, как и запястья. Наручные часы тоже оказались целы и исправно работали. В очередной раз убедившись, что опаздывает, Мари идёт дальше, но уже не торопится и смотрит по сторонам, словно откуда-то из-за любого поворота может вырулить очередная машина. У неё и раньше было чувство дежавю, но оно никогда не было таким ярким и реальным, как сейчас.       Она заходит в здание школы вместе со звонком, оповещающим о начале занятий. Уши привыкают к тишине и шарканью ног, расходящихся по кабинетам, а в носу — запах чьих-то ядрёных духов. Девушка бежит к кабинету и очень вовремя: она заходит в кабинет со всеми, будто и не опаздывала вовсе. — Опять проспала? — Алья кладёт руку на плечо подруги. Её совершенно не удивляет запыхавшееся лицо Маринетт. — Чертовски странное утро, — тихо произносит Мари, аккуратно присаживаясь на своё место. — Рассказывай.       И Маринетт рассказывает. Рассказывает со всеми неприглядными подробностями: про маму вместо будильника, про машину и даже про больную задницу. — Забавно, — протянула Алья и придвинулась поближе. — Звучит как какая-то временная петля в фильме. У тебя сегодня что, «День сурка»? — Я читала про временные петли, но не хотела оказаться в одной из них. — Дежавю часто так ощущается, — мягко улыбнулась Алья, вновь кладя руку на плечо подруги. Ей казалось, что собеседницу такой жест успокоит. — Мозг просто перезагружается. — Нет, — качает головой Маринетт, и в этом движении есть что-то по-детски упрямое. — Дежавю — это как случайно заметить знакомое лицо в толпе. А это... это как смотреть в зеркало. Ты знаешь каждую черточку и знаешь, что будет, если улыбнёшься отражению.       Остаток урока они провели молча. Мари размышляла о том, что будет дальше, и напуганно сопоставляла все свои действия, надеясь, что это просто чертово дежавю. Может, её дни стали настолько однообразны, что мозг просто перестал их воспринимать и просто ждёт чего-то нового? Она смиренно ждёт окончания этого урока, послушно конспектирует материал, переглядывается с Адрианом и улыбается ему, стараясь не вспоминать о своей лжи. Тикки отдыхает в маленькой сумочке и не высовывается, даже не двигается. Будто она перестала существовать.       Всё было как обычно. Маринетт не могла точно сказать, был ли уже этот день, потому что каждый день невероятно похож на предыдущий. Может, на самом деле у неё всегда утро проходит так? Может, это просто сотни одинаковых утренних промежутков, которые она никогда не замечала? — С тобой всё хорошо? — Адриан разворачивается к девушке по окончании урока. — Ты какая-то странная сегодня. — Да, всё отлично, — она улыбнулась. Нет, об этом она больше говорить не станет. — Просто по пути чуть не попала под машину. Всё ещё слегка в ступоре. — Ты цела? — Юноша испуганно начал ощупывать подругу.       Со стороны это выглядело странно и даже вызвало недоумение у Альи. Заметив это, Мари поднялась с места, продемонстрировав свою целостность, и быстро замяв тему. Она умела убегать от разговоров и успешно этим навыком пользовалась.       Оставшиеся уроки проходили монотонно и неинтересно. В большей степени виной всему было желание Маринетт изменить сегодняшний день, чтобы чувство дежавю наконец не преследовало её.       У неё получилось.       Сегодня домой она шла одна — и это было главным отличием сегодняшнего дня от вчерашнего. Вчера Маринетт Дюпен-Чэн пригласила подругу в гости, чтобы не остаться наедине со своими мыслями, но сегодня она решила запереться в четырёх стенах и хорошенько всё обдумать. К тому же, Алья подозрительно активно расспрашивала её о пропаже Габриэля Агреста. Ещё раз поднимать эту тему Мари не хотела.       Казалось бы: дома и стены помогают. К сожалению, случай Маринетт был каким-то исключением из правил. Она бы с превеликим удовольствием расслабилась сейчас в ванной, вместо того чтобы наказывать себя прохладным душем. Но не могла себе этого позволить.       Она виновата.       Она лгунья.       С тех пор, как Габриэль Агрест исчез, исчезло и спокойствие девушки. Целыми днями она думала лишь о том, как сказать Адриану правду и объяснить ему всю ту ложь, в которой совсем недавно сама и уверяла его. Вернее, не Маринетт. Ледибаг. Любое действие имеет последствия, и благие намерения периодически хуже, чем самая неприглядная правда. Если ещё пару недель назад Маринетт свято верила в то, что оберегает Адриана, скрывая правду о его отце, то сейчас… Сейчас, замечая, как её парень страдает от банальной неизвестности, она изменила своё мнение. Сейчас она хотела бы вернуться в тот день и переиграть всё от и до. Изменить судьбу Габриэля, Адриана. Осчастливить всех — себя в том числе.       Возможно, лучше знать правду?       Тикки же сказала, что поддержит любое решение Маринетт.       От размышлений её оторвал сигнал серёжек. Серьги нежно завибрировали, извещая о сообщении. Уже через пару минут Ледибаг и Кот Нуар сидели на одной из крыш, и девушка снова поймала себя на мысли, что всё это уже было. Точно так же, слово в слово, на этой же крыше, с этим же человеком, в это же время.       Девушка едва заметно поморщилась, тоскливо осознавая, что всё-таки угодила во временную петлю.       Они снова познакомились с огромным Пауком-Жнецом, снова задыхались от смрада, снова его победили и снова выслушали историю Пьетро об отце. «Надо прожить это точно так же, как всё было вчера», — думает девушка и делает всё то же самое, вплоть до вечерней истерики со слезами.       Правда, истерика со слезами была действительно искренней.

***

      Утром она проснулась от голоса мамы. Та же фраза. Тот же настойчивый стук. «Маринетт, ты опаздываешь».       Маринетт не стала вставать. Она знала, что уже опаздывает, и даже знала, на сколько минут.       На кухне мама гремит посудой, за окном щебечут птицы, где-то вдалеке кричат маленькие дети, идущие в школу.       Так же, как вчера. И как позавчера.       Страх заставлял её следовать тому же маршруту: одеться, выбежать из дома, пробегать все свои привычные «маяки» и чуть не попасть под машину. Вновь почувствовать на своём локте чужую руку. В третий раз услышать: «Ты в порядке?»       Сегодня она даже не взглянула на спасителя: лишь кивнула, поблагодарила за спасение и пошла дальше.       Снова Алья со своим «опять проспала?» — Временная петля, — пробурчала Мари, глядя на школьную доску.       Подруга рассмеялась, приняв это за шутку и плохое настроение Маринетт. Но, увы, она не шутила. Но об этом знала только она.       Маринетт Дюпен-Чэн вновь прожила этот день: слово в слово, жест в жест.       Вновь уверила Адриана, что всё хорошо.       Вновь пошла домой одна.       Вновь победила огромного паука.       Вновь выслушала историю Пьетро.       Вновь вернулась домой.       Вновь разрыдалась в подушку.       Она надеялась, что это всё кончится, но наутро всё повторилось. Вновь «Маринетт, ты опаздываешь».       На четвёртый круг она не пошла в школу, сославшись на плохое самочувствие. Ей действительно было паршиво.       С пятого — перестала бежать на дорогу.       На девятый — перестала заниматься самобичеванием вечером.       Тринадцатый круг кончился прямо на лавочке: она осталась с Пьетро подольше, моргнула в полночь и снова оказалась в своей постели.       До двадцать шестого круга Маринетт пыталась менять хоть какие-то мелочи: рассказать всё Алье, попасть под машину, зайти в школу с другой стороны, гонять голубей у фонтана.       На пятьдесят шестой круг Ледибаг отдала пауку свои серьги. Ей всё надоело. Она не понимала, что от неё требуется, и решила примитивно сдаться. Всё это время она старалась поменять день, сделать всё иначе, не пойти в школу, не сражаться со злодеем.       Не помогло.       Всё вновь повторилось.       Мама снова будила её и тарабанила в закрытый люк.       Десятки одинаковых утр, десятки одинаковых вечеров, десятки одинаковых мелочей. Как это всё надоело. Десятки дней, за которые Маринетт Дюпен-Чэн так и не смогла собраться с духом, чтобы совершить правильный — по её мнению — поступок.       Девушка решительно встала на кровати и тут же отыскала Тикки среди мягких одеял и подушек. — У нас проблема, — совершенно серьёзно произнесла она, усаживая сонную квами на ладонь. — Я во временной петле, которую не могу разорвать почти второй месяц. — Чего?       Мари подробно рассказала о каждом из своих дней, не упуская ни одной важной подробности, и умоляюще посмотрела на свою маленькую помощницу. Естественно, некоторые «мелочи» она упустила. Огромные глаза смотрели на хранителя с тревогой. Тикки словно не верила во всё это. Она даже не подозревала, что один раз она это уже слышала. — Теперь понятно, почему я впервые за свою долгую жизнь просыпаюсь в панике. — Квами многозначительно посмотрела на героиню. — Почему ты не сказала мне об этом раньше?       Маринетт не смогла ответить на этот вопрос, да и не успела бы. Время близилось к выходу из дома, и девушка сделала то, что делала десятки дней до этого: оделась, схватила пакетик с круассанами и привычно вышла из дома. На этот раз она уже не бежала.       Сначала она хотела двигаться всё тем же путём, но что-то внутри подсказывало, что сейчас ей нужно что-то иное.       Ей обязательно нужно свернуть с пути. — Сегодня мы не идём в школу, — девушка открыла сумочку и улыбнулась своей квами. — Сегодня мы прервём цикл. — Что ты собираешься делать? — Волшебное существо нахмурилось. — Давай лучше обсудим твои действия… — Хорошо. Сначала я старалась менять мелочи, — тяжело вздохнула Мари, — потом, немного осмелев, я начала менять какие-то более крупные события. Но я не попробовала лишь две вещи. — Она выжидающе уставилась на Тикки, словно опасалась продолжать. — Я приму любое твоё решение, Маринетт, — мягко отозвалась квами. — Я ни разу не попробовала предотвратить заражение человека акумой, — выдохнула девушка, — и не пыталась рассказать Адриану правду об отце. — А ты готова рассказать ему всё? — У меня были десятки одинаковых дней, чтобы обдумать это. И все эти десятки дней я лгала ему в глаза. — Грустно ответила Мари. — Надоело.       Маринетт Дюпен-Чэн не считала себя святой. Поначалу она лишь хотела сделать как лучше: дать Адриану поверить в то, что его отец — самый настоящий герой. Она не учла лишь один момент: молодой человек на самом деле давно не знал, кем на самом деле является Габриэль Агрест. Нет-нет, не про то, что его отец был тем самым злодеем, который держит в страхе весь город. Но Адриан знал о том, что его отец далеко не герой и даже близко не стоял.       Отец всегда был сдержан, скуп на эмоции. При встрече с героями он не скрывал своего презрения к ним. Он давным-давно перестал заниматься воспитанием Адриана, заменив отцовскую заботу на гиперконтроль. Мальчик не понимал истинных мотивов своего единственного родителя, но всем своим естеством чувствовал, что он отошёл на второй план — стал не нужен. Даже не чувствовал — понимал. Ему было с чем сравнить. До смерти матери всё было совсем иначе. Немного повзрослев, Адриан понял, как больно было его отцу переживать потерю любимого человека, но вместе с тем совершенно не понимал, как можно так отвратительно относиться к сыну — единственной в мире оставшейся частичке того самого любимого человека. И вот, в какой-то момент оказывается, что Габриэль опять выбрал кого угодно, кроме сына.       Сначала он выбирал путешествия во имя лечения матери, затем — работу, а потом он и вовсе соизволил выбрать человечество.       Глупости.       Это не в его духе.       Ледибаг летела по крышам, снова и снова репетируя речь, что сейчас выдаст незнакомому юноше, который ещё не успел получить печальные новости. Ведь ничего печального ещё не произошло. — Тебе нужно прямо сейчас навестить отца, — выдала она, едва завидев Пьетро. Отрепетированные слова улетучились из головы. — Обязательно пробудь с ним до вечера.       Пьетро явно не ожидал такого утреннего визита. До этого момента он никогда не видел Ледибаг так близко, не то что бы заговорить с ней. Но её слова были настолько убедительны и категоричны, что он тут же отправился в больницу, бросив лишь скудное «спасибо» вслед удаляющейся фигуре, пока она не пропала из виду.       На самом деле фигура уже наблюдала с крыш.       Маринетт решила, что если сегодня она не завершит петлю — она сдастся. Конечно, она рассказала квами всё, что делала все эти дни, но даже не заикнулась о том, что в это время творилось у неё в голове.       Ворох мыслей о правильности и неправильности поступков, возможные последствия и страх не давали девушке спокойно выдохнуть.       Маринетт привыкла всё планировать до самых мелких деталей и сейчас была готова воплотить в реальность все, до одной.       Пришло время освободить место и в шкафу, и в голове.       С крыши невысокого здания она наблюдала за спешащим в больницу Пьетро, мысленно взмолившись о чуде спасения. И, судя по всему, это чудо произошло. Спустя час наблюдений за больницей Ледибаг увидела выходящего из дверей молодого человека. Он не рыдал, не выглядел как-то расстроенно или грустно, и девушка поняла, что хотя бы одно дело за сегодня она сделала.       Перевоплотившись в укромном уголке, Маринетт направилась в школу.       Сегодня она посидела на оставшихся уроках, поболтала с Альей, которая старалась узнать подробности боя с Бражником, поболтала с Адрианом и вновь поймала себя на том, что старается контролировать каждое своё слово. Нет, Адриану точно нужно знать правду. Как говорил Пьетро: «идеальных людей не существует».       Даже Алья уже о чём-то догадывалась. А если та начнёт копать — точно докопается до истины. Но сейчас слишком рано, да и нет настроения обсуждать эту неприятную тему.       Маринетт прекрасно помнила, как именно её подруга отреагировала, когда узнала правду об отце Адриана. Тогда даже пришлось пойти на крайние меры и попросить Кота Нуара уничтожить воспоминания девушки. Второй раз она попросту не выдержит такого давления. «Может, получится сделать так и с Адрианом в случае чего?» — размышляла Маринетт, рассматривая блондинистый затылок. — Нам надо посекретничать, — заявила Алья по окончании уроков, когда Адриан хотел куда-то утащить свою девушку. — Давай мы с тобой увидимся вечером и сходим поищем Андре, — извиняющимся тоном произнесла Маринетт. — Насладимся мороженым и побудем вдвоём. — Хорошо, мы как раз хотели посмотреть фильм, который вам вряд ли понравится. — Адриан кивнул и, помахав девочкам рукой, ушёл с Нино.       Маринетт и Алья пришли домой вместе. Сейчас Мари была ещё не готова к разговорам о Габриэле Агресте и планировала обходить эту тему как можно дольше. Если не получится — она расскажет правду. Однако у неё была и тема поинтереснее, чем рассказы о сражении с Бражником. — Вам принести что-нибудь? — Сабин приветливо улыбнулась, едва завидев девушек.       Маринетт буркнула, что и сама в состоянии в случае чего спуститься за ужином или десертом. Ей не слишком нравилась такая манера поведения мамы. Девушка понимала, что это лишь издержки воспитания и в этом нет ничего плохого, но моментами такая настырность и заботливость подбешивали.       Девочки забрались в комнату Мари и кинули к подоконнику вещи. Ещё по дороге Маринетт обещала рассказать подруге что-то очень важное, поэтому Алья с нетерпением ждала, пока брюнетка наглухо закроет люк и они смогут наконец-то подняться на балкон.       На балконе было прохладно. Париж жил своей жизнью, Эйфелева башня горела яркими огнями, привлекая своим блистательным видом туристов. Десятки людей в отдалении ловили удачные кадры: фотографировали башню, ставили её на ладошку и просто старались запечатлеть момент своего путешествия.       В воздухе витал аромат сладкой-сладкой выпечки и горького-горького кофе. С первого этажа — непосредственно из пекарни — доносились голоса родителей, которые смеялись и ворковали друг с другом. Иногда Мари смущало такое поведение родителей, но ей очень нравилось, что они не стесняются показывать свою любовь на людях.       Балкончик нисколько не изменился, поэтому Алья сразу уселась на своё любимое и привычное место. Шезлонг слегка прогнулся, и девушка просто улеглась на него, стараясь полностью расслабиться. — Рассказывай, — произнесла госпожа Сезар, — я готова выслушать. — Она сложила руки на груди, шутливо насупив брови. — Я переживаю этот день уже в пятьдесят седьмой раз. — Мари облокотилась на перила спиной. — И что же я сейчас скажу? — С недоверием протянула подруга. — Нет. Ты на моём балконе сидишь впервые за всё это время. — Маринетт шумно выдохнула. — Сегодня я решила изменить всё с самого раннего утра.       И Маринетт Дюпен-Чэн начала свой длинный рассказ о прошедших днях: о том, как старалась исправить хоть что-то, о том, как пыталась рассказать Алье о временной петле, о том, как они с Котом Нуаром сражались против злобной твари, оказавшейся вполне себе милым молодым человеком. Она рассказала почти то же самое, что говорила утром Тикки. Однако тут Мари не скрыла некоторые детали. Она обмолвилась и о том, как рыдала по вечерам первые несколько недель, принимая важное для себя решение, ну и как отдала серьги злодею буквально вчера. — Что за решение? — Алья слушала буквально открыв рот. — Спроси у Нино, в кино ли они с Адрианом? — Мари наклонила голову. — Только сделай это как-нибудь не подозрительно.       Алья непонимающе уставилась на подругу, но просьбу всё-таки выполнила, и обстоятельства сложились невероятно удачным образом: парни недавно пришли в кинотеатр, и сеанс начался только что. Две секунды — и перед Альей стоит Ледибаг. — Мне нужно сделать одну мелочь, — с горечью произнесла она. — Я буду через пятнадцать минут.       Ледибаг пожала плечами, словно извиняясь за свой внезапный порыв, и тут же удалилась с балкона. На самом деле она переживала, что не сможет. Что ей не хватит духу, не хватит смелости совершить задуманное и поговорить начистоту. Но она уже бежала, перебираясь с крыши на крышу, облетая дом за домом. Этот путь она знала как свои пять пальцев, но ей было очень непривычно видеть эти домишки сверху. Она бежала к Адриану.       Вернее, Ледибаг бежала к Адриану. Ей очень нужно было успеть осуществить первую часть задуманного, пока она не струсила. На самом деле этот план она обдумывала уже несколько дней, бесконечных и долгих дней.       Особняк для неё стал уже чем-то привычным. Его величественность больше не пугала, особенно когда знаешь все тайные ходы. Улизнуть от взора камер тоже не составило труда, и Ледибаг без проблем пробралась в комнату Адриана через открытое окно. Юноша не страдал привычкой закрывать всё наглухо перед выходом из дома.       Коробка с детскими фотоальбомами стояла всё там же — в углу комнаты, прикрытая сверху лишь папкой с грамотами о детских достижениях. Девушка аккуратно вернула письмо туда, откуда взяла его, поставила всё на свои места и аккуратно удалилась через то же открытое окно.       Сегодня она ещё вернётся сюда, но тут уже не будет такой умиротворённой тишины.       К подруге она вернулась через пятнадцать минут, как и обещала. За всё это время Алья даже с места не двинулась. — Может, теперь ты наконец расскажешь, что происходит? — Тебе очень не понравится то, что я скажу, — она выдохнула и, прежде чем начать, отправила обеих квами поиграться в комнате. — Ты помнишь тот бой с разоблачителем? — Ну да, — мисс Сезар цокнула языком. — Винсент опять выставил себя клоуном и поплатился за это. Клоун. — А про тайны и секреты ты помнишь?.. — Я помню, что секрет был, но твоё это божьекоровочное чудо всё исправило, и я не помню, что именно я должна была знать.       Маринетт уселась прямо на пол рядом с шезлонгом. Половицы чуть скрипнули. И как ей теперь рассказать Алье о том, что произошло? Она прекрасно помнила реакцию подруги во время того злополучного сражения, как и свою просьбу Коту Нуару. — Это я попросила стереть тебе память, — жёстко произнесла девушка. Она боялась, что в моменте струсит и начнёт мямлить, поэтому отчеканила эту фразу так, будто гордится своим поступком. — Всё исправило не моё чудо, а чудо Кота. Алья открыла рот, чтобы что-то сказать или спросить, но Маринетт моментально подняла руку. — Нет, сначала скажу я, — всё так же жёстко произнесла брюнетка. — Я либо снова струшу, либо забуду о чём-то упомянуть.       Она на пару секунд умолкла, шумно выдохнула и продолжила рассказывать Алье о том, что знает сама. Маринетт ещё в первый день заметила неподдельный интерес подруги к ситуации, сложившейся с Габриэлем Агрестом. Так уж вышло, что Алья Сезар очень тонко чувствовала ложь, и даже здесь предчувствие её не обмануло: всё оказалось совсем не так, как рассказывала Мари изначально.       Иронично, что её силой была сила иллюзий.       Когда Маринетт рассказывала о самой болезненной в её жизни битве, Алья понимающе молчала и внимала. В голове девушки складывался пазл, она начинала всё больше и больше понимать Мари и то, как ей было сложно решиться рассказать всё это сейчас. Но когда речь зашла про письмо Габриэля для сына — лисичка взорвалась. — Подожди, — с непониманием произнесла она, — ты скрыла от него письмо его отца, которое нашла в его же доме, в его же детском альбоме? — Да, — Мари уткнулась лицом в колени. — Ну ты и дура. — Алья в ярости. — Знаю.       Казалось, что Маринетт вот-вот заплачет, но она всё-таки сдержалась и поведала Алье свой план по исправлению своей ошибки. Она рассказала, как запихнула это самое письмо обратно в тот же альбомчик, как собирается поговорить с Адрианом после кино и как планирует обойти раскрытие своей личности перед юношей. — Ты помогала ему снимать фильм про его отца, — раздражённо напомнила Алья. — «Ледибаг» пришла и солгала на камеру, рассказывая, каким хорошим был Габриэль. — Чисто технически я не слишком много соврала, — оправдывалась Маринетт, — почти всё, что ты тогда сказала, было правдой. — А Леди Амели, случайно, не из-за вашего фильма чуть не разнесла город?       Мари замолчала. Её подруга была права, как и всегда. Естественно, она пришла к этому логическому выводу какими-то своими окольными путями, но она была права. Маринетт понимала, что очень виновата не только перед Адрианом, но и перед всем городом. Она должна была исправить ситуацию, пока Габриэля Агреста не вознесли на уровень бога. И, между прочим, процесс уже запущен. — Ты молодец, что стараешься всё исправить, — эта похвала от подруги стала для Мари самыми приятными словами за всю её долгую петлю. — Спасибо… — Она снова уткнулась лицом в колени.       Они так и сидели молча: Алья обдумывала что-то, сидя в шезлонге, а Маринетт качалась из стороны в сторону на холодном полу балкончика, практически в ногах у подруги. Единственное, что сейчас волновало Мари, — Адриан Агрест и его душевное состояние. Она не глупа и прекрасно понимает, что мальчику будет невероятно трудно принять новую реальность, в которой его отец был беспощадным злодеем.       Девочки просидели в тишине минут сорок, сходили перекусить, и Алья ушла к Нино. — Буду ждать новостей, — произнесла она на прощание и удалилась.       Маринетт снова осталась наедине со своими мыслями, но времени их все сортировать у неё уже не было. Если Нино уже свободен — Адриан тоже уже на пути домой.       Через пару минут Ледибаг восседала на матрасе на полу комнаты юноши. Долго ждать не пришлось: через пару минут Агрест-младший зашёл в комнату и ошалело разглядывал Ледибаг. — Надо поговорить. — Она похлопала по матрасу, приглашая присесть рядом. — Что-то случилось? — Мальчишка — а именно так он сейчас выглядит — послушно сел. И… Ледибаг начала свой рассказ со сдержанных извинений, но своему плану следовать не стала. Заготовленная речь словно не хотела выходить из её уст, предательски застряв в горле. — Прости меня, Адриан Агрест, — произнесла она, стараясь скрыть волнение, — я должна была сразу сказать тебе всю правду. — Воздух словно состоял из нитей, и сейчас они были предельно натянуты. — Твой отец не был героем. — Нити порвались, из окна повеял лёгкий ветерок. — Что? — Адриан непонимающе смотрел на неожиданную гостью щенячьими глазами, внимая каждому слову. Девушка встаёт с импровизированной кровати и быстро подходит к коробке с детскими фотоальбомами. — Покажешь?       Адриан в замешательстве рассматривает её. Смотрит и не узнаёт свою напарницу: её поведение, манеры, действия. Она напряжена, как зажатая пружина, и его это чертовски смущает. Он никогда не видел её такой. И надеялся, что больше не увидит. — Я не понимаю… — вслед за ней юноша встал с кровати.       Вместо ответа Ледибаг запускает руку в коробку и вытаскивает альбомы один за другим. Она знает, какой нужно вытащить. И она прекрасно знает, что будет после того, как они его откроют. Девушка аккуратно перебирает все эти бумажные воспоминания, по очереди берёт альбомчики за обложку и беспощадно трясёт их. Из некоторых вывалились несколько фотокарточек, из каких-то — билетики на аттракционы или в театр. По итогу у ног девочки образовался целый ворох такой дорогой сердцу Адриана макулатуры, среди которой лежало и то самое письмо. Она выудила его и протянула молодому человеку, демонстративно прошла мимо и уселась обратно на матрас. Альбом с шестёркой на обложке лежал поодаль, но уже был не нужен.       Девушка наблюдала за тем, как Адриан проходится по тексту и его глаза округляются. Он выглядел подавленным и печальным. — Это правда? — единственное, что он спросил. — К сожалению. — Ледибаг кивнула. — Почему ты сразу не сказала мне правду? — Адриан был зол и растерян. — Я обещала твоему отцу, что ты не узнаешь о том, что он был злодеем, и запомнишь лишь времена, когда Габриэль был хорошим отцом. — Она шумно выдохнула. — Но это стало выходить за рамки простого обещания. Сейчас стоит выбор: твоё спокойствие или Париж. Я не могу допустить, чтобы злодея чествовали как героя. Мой выбор очевиден. — Как ты узнала об этом письме? Это был вопрос, которого она до ужаса боялась. Как и того, что он вспомнит о своём фильме про отца. — Совершенно случайно. — Отмахнулась девушка. Она тут же перевела тему и поведала о событиях в день гибели Габриэля, отчего на глазах Адриана навернулись слёзы. — Почему же ты решила рассказать об этом именно сейчас? — полушепотом произнёс он, сдерживая ком в горле. — Почему именно сегодня? — Потому что для меня это уже пятьдесят седьмой вторник на этой неделе, — без тени сомнения произнесла девушка. — Я во временной петле, которую всё никак не могу разорвать. Возможно, из-за тебя. — Она облокотилась локтями на колени. — Я хочу побыть один, — чеканя каждое слово, сказал юноша. — Хочу, чтобы сейчас ты ушла. Ничего не ответив, Ледибаг исчезла через окно.

***

      Золотой час Парижа настал, и довольные туристы стягивались обратно к Эйфелевой башне. Кто-то хотел сделать живописные кадры, кто-то хотел насладиться чудесными видами достопримечательности, а кто-то и вовсе решил поцеловаться на закате на фоне башни. Всё это было оправданно, всё-таки Париж — город любви. Человеческой любви, любви к искусству, любви к природе, любви к красоте… Продолжать этот список можно бесконечно, и он никогда не закончится.       Вот и Маринетт Дюпен-Чэн стояла на своём балкончике, безмолвно любуясь городом. Её радовало такое количество людей, влюблённых в её город. Она и сама была в него давно влюблена.       Но сейчас Мари была отчаянно глубоко погружена в свои мысли. Девушка ждала звонка, сообщения — хоть какую-нибудь весточку, чтобы понимать, что с Адрианом всё хорошо. К тому же, они вообще-то собирались искать Андре и есть мороженое. Но он молчал. На её сообщения молодой человек тоже не ответил, более того — он их даже не прочитал.       Это её первый вторник, в который она всё-таки решилась раскрыть все карты. Первый вторник, когда она была честна со всеми и сама с собой. Первый вторник, когда она желала, чтобы петля продолжилась, чтобы не было так невыносимо страшно.       Телефон завибрировал. Маринетт с надеждой уставилась на экран, но это был не Адриан. «Как всё прошло?» — спрашивала забавная фотография Альи.       И Мари не знала, что ответить. И правда, как всё прошло? Город ещё не погряз в разрушениях, значит, Адриану хватило сил взять себя в руки и не акуматизироваться. Но в то же время он не отвечал своей девушке, значит, он был слишком раздавлен новой реальностью, в которой его отец — самый отвратительный злодей, изводивший город довольно продолжительное время. Значит, он был слишком раздавлен ложью: стоило ему поверить в отцовский героизм, как всё разрушилось о суровую реальность, как карточный домик.       Нужно было сразу пресечь надежду.       Нужно было сразу сказать правду.       Девушка взглянула на незамысловатые наручные часики. До конца петли было ещё долго, но она хотела сегодня лечь спать по своей воле. «Я пока не знаю», — коротко ответила Мари подруге. «Позвони, как освободишься. Люблю тебя», — написала она Адриану и спустилась обратно в комнату.       Девушка забралась на кровать: она ничего не убрала, не делала уроков, не ходила в душ и не чувствовала ни капли вины за это. Она лишь заплакала. От жалости к Адриану, от тяжести своего бремени, отчасти от жалости к себе.       Мари поудобнее устроилась на кровати, смяла одеяло поудобнее и закрыла глаза в надежде уснуть. Через полчаса попытки увенчались успехом.       Самым сложным было не рассказать правду.       Самым сложным будет жить с её последствиями.

***

      Утро началось далеко не с кофе и не со сладких потягиваний в своей огромной кровати. Утро началось с фразы «Маринетт, ты опаздываешь», прозвучавшей от мамы, которая бесцеремонно затарабанила в люк с той стороны.       Как и вчера. «Вставай уже, иначе опять придётся брать с собой в школу что попало», — прибавилось через минуту, и Маринетт резко распахнула глаза.       На этот раз они дико болели от слёз.