Колючки

Парикмахерская называлась «Холихедские гарпии». Название досталось от прошлой владелицы, что оно обозначало, никто не знал, но менять его не собирались — слишком дорого обходилась новая вывеска. Джинни Уизли работала здесь уже четвёртый год. Старший мастер, лучшая по окрашиванию, единственная, кто брался за сложные стрижки, от которых отказывались другие. Внутри было тесно, но уютно. Гвеног Джонс, управляющая, выбрала для салона тёплые терракотовые тона: стены цвета обожжённой глины, деревянные стойки, мягкие кожаные кресла цвета карамели. На подоконниках стояли живые растения в горшках — их поливала Зола Фаррелл, двухметровая девица, которая помнила профессиональный регби и любила сплетничать. В углу у стойки администратора почти всегда кипел чайник: Гвеног считала, что клиент должен чувствовать себя как дома. Поэтому рядом с кассой стояли коробки с пакетированным чаем — чёрным, зелёным, ромашковым, — банка растворимого кофе и жестяная коробка с печеньем, которое вечно таскал Бен, вечно взлохмаченный стажёр. Большое зеркало занимало всю стену над рабочими креслами. Джинни научилась его не замечать. Она вообще научилась многому не замечать за последние полгода, с тех пор как её муж, Гарри Поттер, подал на развод. Гарри был знаменитостью. Снимался в блокбастерах, ходил по красным дорожкам, улыбался с обложек глянца. Три года брака превратили Джинни из парикмахера-стилиста в «жену Поттера», а потом — в «бывшую жену Поттера». Жёлтая пресса писала, что он ушёл к коллеге по съёмочной площадке. Сам Гарри в интервью говорил о «творческих разногласиях». Джинни не читала интервью, не смотрела его фильмы и выключила телевизор навсегда после того, как увидела его лицо на экране в программе новостей. Теперь у неё была маленькая квартира, кот, которого Гарри терпеть не мог, и работа в «Холихедских гарпиях». Этого хватало, чтобы не думать. Чтобы не смотреть в зеркала. Чтобы не отвечать на вопросы. Коллеги попались понимающие — в душу не лезли, про Поттера не спрашивали. Джинни перекрасила волосы и никогда не представлялась клиентам по имени. В тот вторник Гвеног ушла пораньше — подхватила вирус. Зола была на больничном вместе с маленькой дочкой. Бен умолял отпустить его на свидание. Джинни осталась одна. Она закончила с клиенткой — той самой, которая каждые две недели осветляла корни и тонировалась в пепельный блонд. Сняла парикмахерский пеньюар, смахнула волосы с одежды, взяла деньги. Часы показывали без пяти восемь. До закрытия оставалось пять минут. Она уже сняла рабочий фартук и переобулась в кеды, когда входная дверь звякнула колокольчиком. — Мы закрыты, — сказала Джинни, не оборачиваясь. — Приходите завтра. — На дверях написано «до девяти», — ответил спокойный голос. Джинни повернулась. На пороге стояла девушка. Длинные светло-русые волосы, спутанные, стриженные явно не профессионально. Огромный вязаный кардиган, резиновые сапоги травяного цвета, в руках — потрёпанная книга без обложки. — По будням. А сегодня суббота, — сказала Джинни. — Я заплачу вдвойне, — сказала девушка. Джинни вздохнула. Кредит за оборудование, счёт за свет, корм для кота. Она натянула фартук обратно и кивнула на кресло. — Садитесь. Девушка повесила кардиган на крючок и уселась в кресло, положив книгу на колени. Джинни накинула пелерину, застегнула сзади. — Как стрижём? — Снимите колючки, — сказала девушка. — Они серые и колются. Джинни замерла. — Что? — Колючки вокруг головы, — повторила девушка терпеливо. — Красные — злость, рваные серебряные — печаль. А серые — когда человек думает, что никому не нужен. У вас, кстати, их много. Джинни сжала челюсть. Она не любила чужих замечаний. Не любила психов. Не любила, когда лезут в душу. Но девушка смотрела на неё с таким спокойствием, что злиться не получалось. «Ненормальная», — подумала Джинни. «Кофе? Чай?» — хотела спросить она машинально, потому что того требовала вежливость. Но тут же посмотрела на часы — уже поздно, чтобы ещё посуду мыть. Она не предложила. Просто взяла расчёску. — Как вас подстричь? — Просто уберите колючки, — девушка закрыла глаза. — Расчёсывайте и стригите, пока волосы не запоют. Вы поймёте. Джинни вздохнула, стараясь скрыть раздражение, и провела расчёской по спутанным прядям. Волосы были сухими, без блеска, но не ломкими. Чьи-то неумелые руки пытались их подстричь и сдались на середине. — Вам не больно? — спросила она, распутывая особенно плотный узел. — Нет, — ответила девушка. — У вас добрые пальцы. Руки Джинни на секунду замерли. — У мамы тоже были такие, — добавила девушка тихо, почти про себя. — Она говорила, что руки помнят всё, даже когда голова забывает. Джинни не ответила. Она не спрашивала, жива ли мать Луны. Она начала стричь молча, быстро, профессионально. Подровняла концы, убрала неровности, сделала мягкую форму вокруг лица. Девушка в кресле не шевелилась, только иногда начинала тихо напевать — мелодию без слов, похожую на колыбельную. Джинни работала и старалась не смотреть в большое зеркало. Но в какой-то момент поймала в нём отражение девушки — та смотрела не на себя, а на неё. Смотрела с выражением, которое Джинни не умела читать: не любопытство, не оценка. Будто разглядывала не лицо, а что-то за ним. — Вы закончили? — спросила девушка. Джинни опустила расчёску. Сняла накидку, стряхнула волосы. — Готово. Девушка посмотрела на себя в зеркало. Простая стрижка до подбородка, мягкие слои, открытые скулы. Она улыбнулась. — Колючек стало меньше. Спасибо. Она заплатила — и правда вдвойне — положила деньги на столик у кассы и вышла. Колокольчик звякнул. Джинни осталась одна. Пол был усыпан русыми волосами, пахло шампунем. Она посмотрела в большое зеркало — на себя. Усталая женщина в грязном фартуке, с отросшими корнями и морщиной между бровей. Она отвела взгляд и пошла мыть полы. Через три недели девушка пришла снова. Волосы отросли ровно настолько, чтобы потерять форму. Джинни заметила это сразу — профессиональная привычка. — Садитесь, — сказала она. Девушка села в то же кресло. Джинни расстегнула пелерину. — Вы помните меня? — спросила девушка. — Вы платили вдвойне, — ответила Джинни. — Конечно помню. — Меня зовут Луна. — Джинни. Имя слетело с языка само. Джинни про себя выругалась. Однако девушка никак не стала его комментировать. Либо не признала жену того самого, либо не интересовалась личной жизнью знаменитостей. — Кофе или чай? — спросила Луна, оглядываясь на стойку с чайником. — Там на коробке написано «спросите у мастера». Джинни хмыкнула. Это Гвеног наклеила, чтобы клиенты не стеснялись. — Чай: чёрный, зелёный, ромашковый. Кофе только растворимый. — Ромашковый, пожалуйста, — сказала Луна. Джинни поморщилась. Ромашковый чай она считала отвратительным — пресным, с привкусом сена. Но клиент всегда прав. Она налила кипяток в кружку, бросила пакетик, поставила на подлокотник кресла. Луна взяла кружку обеими руками, вдохнула пар и улыбнулась. — Пахнет летом, — сказала она. — Мама заваривала такой, когда я болела, — добавила Луна. — Говорила, что ромашка убирает страхи. Я до сих пор верю. Она не казалась грустной. Просто говорила факты, как о погоде. Джинни ничего не ответила, начала расчёсывать волосы. Те были лучше, чем в прошлый раз. — Как стрижём? — Так же, — сказала Луна. — Только сегодня я буду читать. Не дожидаясь ответа, она раскрыла книгу и начала вслух: «И тогда садовник сказал луне: "Ты слишком яркая, ты пугаешь мои цветы". А луна ответила: "Цветы сами пугаются своей тени"». Она замолкла. — Я эту книгу читала маме, когда она лежала в больнице, — проговорила Луна, перелистывая страницу. — Она уже не могла говорить, но улыбалась. Я думала, если читать достаточно громко, все страхи уйдут. Хорошо, что других клиентов в салоне не было. Джинни слушала и стригла. Она старалась не смотреть в большое зеркало. Луна продолжила читать. Джинни вдруг поймала себя на том, что слушает не слова, а голос. Низкий, чуть сонный, как радио, которое оставили включённым на ночь. Она стригла медленнее, чем обычно. Мягче. В какой-то момент подняла глаза и встретилась с собой в отражении. Женщина в зеркале не выглядела злой или уставшей. Просто сосредоточенной. Луна отпила ромашковый чай и продолжила читать. Закончила она уже после того, как Джинни сняла накидку и стряхнула волосы. Посмотрела на себя в зеркало, повертела головой. — Хорошо, — сказала она. — Колючки почти ушли. — Это чай помог? — сухо спросила Джинни. — Нет, — серьёзно ответила Луна. — Ты. Она заплатила и ушла. Джинни смотрела на остывшую кружку с остатками ромашкового чая и думала о том, что впервые за долгое время кому-то было хорошо в её кресле. Не просто «нормально». Она вылила чай в раковину, вымыла кружку и поставила на место. Через месяц Луна стала появляться регулярно. Раз в неделю, по вторникам, ближе к закрытию. Иногда — подстричь кончики. Иногда — просто посидеть в углу, пока Джинни работает с другими клиентами. Джинни не возражала. Она и сама не заметила, как привыкла к её присутствию. К её тихому голосу. К тому, что Луна всегда просила ромашковый чай, а пила его медленно, маленькими глотками, иногда забывая и оставляя остывать. — Он противный, — сказала Джинни как-то, глядя, как Луна щурится от удовольствия после очередного глотка. — Вкусы разные, — ответила Луна. — Тебе кофе, да? С молоком и двумя ложками сахара. — Откуда ты знаешь? — Твоя кружка на сушилке всегда с коричневым налётом, — спокойно сказала Луна. — И ты держишь сахарницу рядом с феном. Джинни замолчала. Она не замечала за собой этой привычки. И не знала, что Луна вообще смотрит на её кружку. В другой раз — уже в ноябре, когда за окном темнело рано — Луна пришла с отцом. Джинни как раз заканчивала с последним клиентом. Гвеног сидела на кассе, заполняла бумаги, попивая чай из своей любимой кружки с надписью «Лучшая босс». Зола мыла полы, напевая что-то попсовое. Колокольчик звякнул дважды — сперва вошла Луна, следом мужчина с усами, в растянутом свитере, с горящими глазами. — Дорогая моя! — воскликнул он, увидев Джинни. — Та самая девушка с музыкальными ножницами! Луна рассказывала! Он протянул руку. Джинни осторожно пожала. — Ксенофилиус Лавгуд. Я веду канал на ютубе. Изучаю голоса духов в бытовых приборах и привычных предметах. Луна дала послушать запись ваших ножниц — там на двадцатой секунде отчётливо слышно "вернись"! Вы знаете, о ком речь? — Папа, — мягко сказала Луна, — она работает. — Я уже закончила, — сказала Джинни, хотя на самом деле ещё не стерилизовала инструменты. Ксенофилиус засиял. Он достал из кармана диктофон и маленькую коробочку с проводами. — Можно записать ещё немного? Духи металла особенно активны по вторникам! Гвеног подняла голову от бумаг, посмотрела на него поверх очков. — В нашем салоне не снимают без разрешения, — сказала она железным голосом, отставляя кружку с чаем. — Это запись, а не съёмка. — Всё равно. Луна взяла отца за руку. — Папа, давай в другой раз. Джинни обещала. — Я не обещала, — сказала Джинни. Луна посмотрела на неё. Долго, спокойно. Улыбнулась. — Обещала, — сказала она. — Ты просто забыла. Гвеног фыркнула, отхлебнула чай. Зола замерла со шваброй, прислонившись к стене. Джинни чувствовала их взгляды на затылке. — Ладно, — сказала она. — Приходите в воскресенье. Я работаю до трёх. Ксенофилиус просиял, поблагодарил и вышел. Луна задержалась на пороге. — У тебя золотистые искры сегодня, — сказала она тихо. — Маленькие, но красивые. И чайник кипит, между прочим. Она кивнула на стойку, где закипающий чайник начинал булькать, и вышла. Зола присвистнула. — Джинни, ну и странные у тебя друзья. — Она не друг, — сказала Джинни. — Клиент. — Клиенты не приходят с папашами-экстрасенсами. Джинни не ответила. Она подошла к стойке, выключила чайник и налила себе кофе — в этот раз чёрный, без сахара. Гвеног пододвинула к ней банку с печеньем. Джинни взяла одно, хотя не хотела есть. Чайник остывал, пар тянулся к терракотовым стенам, за окном моросило. В воскресенье Ксенофилиус не пришёл. Вместо него пришла Луна с диктофоном и извинилась. — Отец увлёкся холодильником. Ему показалось, что мотор говорит на древнегреческом. Он будет расшифровывать неделю. Гвеног в воскресенье не работала. Зола сидела на кассе, смотрела сериал в телефоне. В салоне было тихо, пахло кофе и мокрыми пальто — на улице лил дождь. Джинни кивнула на кресло. Луна села, положила диктофон на колени. Джинни накинула пеньюар, застегнула сзади. — Ромашковый? — спросила она. — Да, пожалуйста. Джинни налила кипяток, бросила пакетик в кружку. Поставила на подлокотник. Сама взяла свою кружку с кофе. — Что я должна делать с диктофоном? — спросила она. — Стричь. Я буду записывать. — Зачем? — Отец ищет голоса. Я помогаю. Джинни пожала плечами. Она стригла Луну уже четвёртый раз. Движения стали привычными. Она знала, как лежат её волосы, как реагируют на расчёску, где нужно срезать чуть больше, чтобы форма держалась. Луна держала диктофон неподвижно и тихо напевала. — Что ты поёшь? — спросила Джинни. — Песню ножниц, — серьёзно ответила Луна. — Они любят, когда о них поют. После стрижки Луна убрала диктофон в карман, отпила остывший ромашковый чай. — Противный, — сказала Джинни. — Ничуть, — ответила Луна. Потом вдруг сказала: — Твои волосы отросли. Корни уже сантиметров пять. — Знаю. — Ты скрываешь рыжий. — Я закрашиваю седину. — У тебя нет седины, — спокойно заметила Луна. — Ты боишься быть собой. Джинни резко опустила ножницы на столик. — Ты пришла стричься или лезть в душу? Луна не обиделась. Она просто посмотрела на Джинни в большое зеркало, где отражалась уютная терракотовая стена, горшки с растениями на подоконнике и две женщины — одна злая, темноволосая, рыжеватая в корнях, другая светловолосая и спокойная. — Ты злишься, потому что я права, — сказала Луна. Джинни выдохнула. Сжала кружку с остывшим кофе. — Уходи, — сказала она тихо. — Я устала. Луна встала, сама сняла накидку, аккуратно сложила на кресле. Достала деньги и положила на столик. У двери обернулась. — Я тебе завидую, — сказала она тихо. — Ты не смотришь на себя в зеркало. А я всегда вижу свои колючки. Каждый день. Пауза. — Твои сейчас очень острые, — добавила она. — Но это пройдёт. Я приду во вторник. Она вышла, не дождавшись ответа. Джинни стояла посреди пустого салона. В большом зеркале отражалась женщина с покрасневшими глазами и рыжими корнями, которые кричали о том, кем она была на самом деле. Рядом на подлокотнике остывала кружка с ромашковым чаем — недопитая. Зола выглянула из подсобки. — Всё нормально? — Всё нормально, — сказала Джинни. Она вылила чай в раковину, вымыла обе кружки и поставила на сушилку. Во вторник Луна не пришла. И в следующий вторник тоже. Джинни стригла других клиентов, мыла полы, спорила с Золой из-за графика. Гвеног спросила, всё ли в порядке. Джинни сказала, что да. Зола сказала, что странная девчонка перестала ходить и слава богу. Бен уточнил, не хочет ли Джинни пойти выпить после смены. Джинни отказалась. В третью среду — уже почти декабрь, на улице лежал мокрый снег — Луна появилась снова. Она выглядела иначе. Не внешне — тот же кардиган, те же сапоги, потрёпанная книга в руках. Но что-то изменилось. Может быть, тени под глазами. Может быть, то, как она держала плечи — чуть ниже, чуть более устало. Она села в кресло и долго молчала. Джинни посмотрела на накидку, взяла расчёску. Стрижка не требовалась — волосы отросли, но форму ещё держали. Луна пришла не за стрижкой. — Ромашковый? — спросила Джинни. — Да, — сказала Луна. Джинни налила кипяток, бросила пакетик. Поставила на подлокотник. Сама взяла кружку с кофе — горьким и обжигающим. Луна отпила маленький глоток, поморщилась и поставила кружку. — Я ссорилась с отцом, — наконец сказала она. — Он потратил все деньги на осциллограф. У нас нечего есть. — Мне некуда больше идти, — тихо добавила она. — Только сюда. Здесь тихо. И ты не задаёшь вопросов. Она сжимает кружку обеими руками — не потому, что замёрзла, а потому что не знает, куда деть пальцы. Джинни смотрит на её руки. Локти в дырах. Под ногтями — типографская краска. Она вдруг понимает, что Луна не просто «странная». Она — уставшая. Так же, как сама Джинни. — Прости, — сказала Луна. — Я не должна была. Ты не любишь, когда лезут в душу. — Ты не лезешь, — сказала Джинни. — Ты сидишь в кресле. Луна слабо улыбнулась. — Мне не нужна стрижка. Я просто хотела посидеть здесь. Ты не против? Джинни посмотрела на часы. До закрытия — два часа. Ни одного клиента. За окном темнело, снег бился в окна, стены салона казались особенно тёплыми. — Оставайся, — сказала она. Луна кивнула, достала очередную странную книгу и начала читать вслух. Джинни села в соседнее кресло, взяла манекен для отработки и начала тренировать какое-то плетение. Она слушала голос Луны. Чай остывал. Кофе тоже. Им было всё равно. В кабинет заглянула Гвеног, увидела их, покачала головой и ушла, ничего не сказав. На стойке закипал чайник. Зола выключила его и, не глядя на Джинни, налила себе чёрного чая. Через час Луна закрыла книгу. — У тебя были золотистые искры, — сказала она. — Сейчас они вернулись. — Я не знаю, что это значит, — сказала Джинни. — Это значит, что тебе хорошо. Джинни подумала. Помолчала. — Наверное, — сказала она. В январе Джинни смыла тёмную краску. Насколько это было возможно. Концы — вернее, большую часть волос — пришлось состригать. Она пришла на работу с рыжими волосами — короткими, торчащими в разные стороны, непривычными даже для неё самой. Зола присвистнула, поправляя горшки с растениями на подоконнике. Гвеног одобрительно кивнула, отхлёбывая кофе из своей кружки. Бен сказал, что так лучше. Луна пришла во вторник, как обычно. Увидела Джинни и улыбнулась — широко, по-настоящему, как в тот первый раз, когда Джинни подстригла её. — Ты вернулась, — сказала Луна. — Я не уходила, — ответила Джинни. — Твои волосы, — Луна кивнула на её голову. — Они как огонь. — Они просто рыжие. — Огонь, — повторила Луна. — Красивый. Джинни почувствовала, как щёки теплеют. Она отвернулась к столику с инструментами, делая вид, что проверяет ножницы. — Ромашковый? — спросила она. — Сегодня кофе, — сказала Луна. — Хочу попробовать, что ты любишь. Джинни налила кофе в кружку, поставила на подлокотник. Луна отпила, поморщилась — горько. — Противный, — сказала она. — Привычный, — ответила Джинни. Они улыбнулись друг другу в отражении большого зеркала, и Джинни взяла расчёску. В марте Гарри Поттер дал интервью, где сказал, что «всегда будет благодарен Джинни за те годы, что они были вместе». Джинни прочла заголовок в телефоне, скролля новости между клиентами, и не почувствовала ничего. Ни боли, ни злости. Только лёгкое удивление — как будто речь шла о чужой жизни. Она отложила телефон и усадила стричься мужчину, который хотел «просто покороче, но длину не трогать». На стойке кипел чайник. Гвеног разливала чай по кружкам. Зола мыла полы и напевала. — Можно включить радио? — спросила Луна из своего угла. Она сидела на старом табурете, вязала что-то жёлтое и пила кофе. — Включи, — сказала Джинни. Луна нажала кнопку. Из динамика полилась попса, и Джинни улыбнулась — просто так, без причины. В апреле они впервые поцеловались. Это случилось после закрытия, когда все ушли, а Джинни мыла полы. Луна пришла помочь — просто взяла швабру и начала водить рядом. — Не надо, — сказала Джинни. — Я сама. — Тебе тяжело, — сказала Луна. — Твои плечи подняты. Колючки вылезли. — У меня нет колючек. — Есть. Серые. Сейчас я их сниму. Луна оставила швабру, подошла к Джинни сзади и положила руки ей на плечи. Просто держала, не массируя, не нажимая. Джинни замерла. Чужие руки на её теле — этого не было так давно, что она забыла, каково это. — Вот, — сказала Луна. — Одни убрала. Джинни повернулась к ней лицом. Луна не убирала руки. Она была ниже на полголовы, её короткие волосы с золотистым отливом пахли ромашкой. Она смотрела на Джинни спокойно, без страха, без ожидания. Джинни поцеловала её первой. Это было коротко, почти по-дружески — в уголок губ. Луна не отстранилась. Наоборот, улыбнулась. — Твои золотые искры вспыхнули, — сказала она. — Я их даже не трогала. — Заткнись, — ласково сказала Джинни и поцеловала снова. Швабра упала на пол. Вода медленно растекалась по линолеуму. Им было всё равно. В мае Джинни впервые за долгое время посмотрела в большое зеркало. Не мельком, не краем глаза, чтобы поправить выбившуюся прядь. А встала перед ним, как перед зрительным залом, и посмотрела. Из отражения на неё глядела рыжая женщина с короткой стрижкой и морщинкой между бровей, которая стала меньше. Губы её были чуть приоткрыты, глаза — спокойны. За её спиной на подоконниках зеленели растения. На стойке дымился чайник. Стены салона выглядели особенно уютными в вечернем свете. — Ну, — сказала Джинни своему отражению. — Привет. Луна сидела в кресле, дожидаясь своей очереди на стрижку. Она смотрела на Джинни и не говорила ни слова. Только улыбалась той своей отстранённой улыбкой, от которой у Джинни внутри загорались маленькие тёплые лампочки. В руках Луна держала кружку с чёрным кофе — горьким, противным, но она пила его маленькими глотками и не морщилась. Джинни подошла к стойке, налила себе ромашковый чай — пресный, с привкусом сена, который она ненавидела. Отпила. Поморщилась. — Противный, — сказала она. — Ничуть, — ответила Луна. Они смотрели друг на друга через большое зеркало, и Джинни думала о том, что странно пить то, что тебе не нравится, только потому, что это нравится кому-то другому. И что это, наверное, и есть та самая штука, которую называют по-разному. Луна поставила пустую кружку на подлокотник. — Подстрижёшь меня? — спросила она. — Подстригу, — сказала Джинни. Она взяла расчёску, встала за спиной Луны и провела пальцами по её волосам. Мягко, медленно, слыша, как пряди поют под её руками — или, может быть, это просто ветер шумел за окном.