the beauty of payback

      Когда Шейн просыпается, он обнаруживает, что всё ещё лежит сверху на Илье — именно так, как уснул накануне. Его щека плотно прижата к груди Ильи, и какое-то мгновение Шейн просто остаётся неподвижным, вслушиваясь в успокаивающую мелодию его сердцебиения. От одного только взгляда на спящее лицо Ильи его собственное сердце начинает биться быстрее — от чистого, почти болезненного счастья.              Шейн всё ещё не может до конца поверить, что Илья здесь, рядом с ним, в его постели, и выглядит спокойнее, чем когда-либо прежде. Илья настолько красив, что одного его вида достаточно, чтобы Шейн вспыхнул от той нежности, что копилась в нём почти десятилетие: простое любопытство медленно таяло, превращаясь сначала в осторожную привязанность, а затем — в тихую, преданную любовь.       Возможно, эта привязанность каким-то образом стала между ними чем-то осязаемым — связью между двумя душами, всегда настроенными друг на друга, потому что проходит совсем немного времени, прежде чем Илья шевелится рядом с ним, словно ощущая настороженное бодрствование своей второй половины. Его глаза открываются едва-едва, и взгляд сразу находит Шейна — будто Илья хочет убедиться, что тот всё ещё здесь.       Шейн устало улыбается ему.       — Доброе утро.       — Доброе утро, — бормочет Илья в ответ; голос у него ещё хрипловатый и сонный. Некоторое время он просто смотрит на Шейна, открыто и мягко. А потом тихо говорит:       — Ты мне нравишься.       У Шейна от этих слов сердце делает безумный кульбит. Радость, распирающая грудь, разливается по всему телу — теплее солнечного света, льющегося сквозь окна.       — Ты мне тоже нравишься, — тихо отвечает Шейн, ощущая всю тяжесть этих слов и всё то, что за ними скрывается. Он невольно думает, чувствует ли Илья то же самое, когда укладывает голову ему на плечо и закрывает глаза, наслаждаясь тем, как пальцы Ильи бережно перебирают его волосы.       Какое-то время они просто лежат в постели, не разговаривая, просто существуя рядом — купаясь в тепле друг друга, пока их сердцебиение и тихое дыхание постепенно сливаются воедино. Шейн мог бы провести весь их отпуск именно так — прижавшись к Илье, там, где нависшие угрозы реального мира не способны до них дотянуться. У них есть две недели, чтобы спрятаться от всего, но Шейн отчаянно хочет большего: хочет, чтобы это длилось вечно.       Шейн даже не понимает, сколько проходит времени, прежде чем Илья мягко целует его в лоб и уговаривает подняться. Вместе они идут в ванную чистить зубы — бедро к бедру; их пальцы скользят по фарфору раковины, руки переплетены. Эта нежная тишина следует за ними, пока Илья внезапно не шлёпает Шейна по заднице, вырывая у него удивлённый вскрик. Шейн обзывает его придурком, на что Илья лишь невинно пожимает плечами, стягивает с себя бельё, швыряет его в Шейна и затем заходит в душ.       У Шейна мелькает мысль присоединиться к нему, но вместо этого он решает одеться, позволяя Илье побыть немного наедине с собой и окончательно проснуться. Шейн выходит в гостиную и усаживается на один из барных стульев у кухни, ожидая, пока Илья закончит принимать душ. Заодно он достаёт телефон и обнаруживает несколько непрочитанных сообщений от Хейдена и одно — от мамы. Шейн мысленно обещает ответить позже и позволяет себе редкий момент полной бесполезности: проваливается в очередную кроличью нору YouTube и пересматривает, кажется, все существующие в интернете видео с котами.       Проходит пять минут, затем десять. О том, сколько времени миновало, Шейн осознает лишь тогда, когда слышит позади тихие шлепки босых ног. Впрочем, очень быстро выясняется, что босые у Ильи не только ноги.       Илья стоит наверху небольшой лестницы совершенно обнажённый; капли воды всё ещё стекают по безупречно вылепленному телу, а влажные волосы зачёсаны назад. В его расслабленной позе есть что-то от древнеримских статуй, которые Шейн видел в музеях: резкие линии мышц выглядят, будто их высекли прямо из камня, а мягкий член спокойно касается бедра.       Илья, без малейшего смущения, предстаёт перед Шейном, словно нарочно позволяя собой любоваться. Его голова чуть склонена набок в приглашающем жесте, а губы изгибаются в той самой улыбке, которая неизменно сводит Шейна с ума. Шейн смотрит на него столь же бесстыдно; его губы невольно приоткрываются — одновременно от удивления и восхищения.       Он никогда не смог бы устать смотреть на Илью — одетого или обнажённого — и чувствовать на себе его взгляд. И всё же сейчас в этом зрелище есть что-то иное: Илья здесь, в его коттедже, купается в тёплых лучах утреннего солнца, словно довольный кот, который просит, чтобы его погладили.       И Шейн вполне может сделать нечто большее, чем просто погладить.       — В шкафу сзади лежат чистые полотенца, — говорит Шейн, всё ещё не сводя с Ильи глаз.       — О, я знаю, — отвечает Илья. Теперь в его голосе меньше сонной хрипотцы, но под привычной самоуверенностью прячется мягкая, тягучая интонация. — Полотенце бы только мешало. Я вообще-то пришёл дополнить тебе завтрак.       Илья выразительно указывает взглядом вниз, многозначительно вскинув брови. Шейн коротко смеётся и качает головой.       — Невероятно, — выдыхает он с тёплым недоверием. — Ты просто невыносим.       — По-моему, я самое то, — отвечает Илья, и Шейн мысленно признаёт: справедливо. — Что, не хочешь?       Шейн позволяет своему взгляду скользнуть ниже, давая Илье прекрасно понять, на что именно он смотрит. На его губах появляется лёгкая улыбка, и он невинно пожимает плечами.       — Я этого не говорил, — отвечает Шейн.       Усмешка Ильи становится шире. Он тихо смеётся, довольно щурясь, и манит Шейна к себе движением пальцев. Этот жест ощущается как лёгкий рывок поводка, и от этой мысли в животе Шейна вспыхивает что-то горячее и порочное.       — Иди сюда, — зовет Илья.       Это не приказ — не совсем, — но звучит именно так: уверенно, властно, так, что сопротивляться невозможно. Впрочем, Шейн и не был против. Он поднимается, оставляя телефон на стойке, и направляется к Илье с видом человека, точно знающего свою цель. Илья терпеливо ждёт, лениво опираясь на перила. Шейн поднимается по ступенькам и сразу оказывается вплотную к нему, но не целует. Он задерживается совсем близко, не сводя взгляда с идеального изгиба губ Ильи.       Шейн тянется к нему, кладя ладонь на твёрдую грудь. Илья следит за каждым его движением с хищным вниманием, пока Шейн медленно проводит рукой ниже, к напряжённому животу. От предвкушения у Ильи слегка открываются губы. Кончики пальцев Шейна дразнят влажную дорожку волос под пупком, приближаясь к тому месту, где Илья хочет его больше всего — но так и не касаясь.       Когда вместо этого Шейн уводит руку к его бедру, губы Ильи складываются в преувеличенно обиженную гримасу. Впрочем, пожаловаться он не успевает — Шейн заставляет его замолчать поцелуем. Поцелуй выходит мягким; медленным танцем губ, которые едва размыкаются. Илья довольно выдыхает прямо ему в рот и прижимается ближе, жадно стремясь почувствовать сквозь одежду тело Шейна рядом. Тяжёлая ладонь Ильи, сомкнувшаяся на его затылке, вырывает похожий звук уже у Шейна, и внезапно он снова оказывается прижатым к окну позади — совсем как вчера, только теперь в этом движении почему-то гораздо больше нежности.       Влажная кожа Ильи неприятно липнет к одежде Шейна, пропитывая ткань водой, но Шейну совершенно всё равно, когда Илья целует его, словно у них впереди целая вечность, — уверенно, но бережно. Шейн обвивает Илью руками, притягивая ещё ближе. Кончики пальцев скользят вдоль соблазнительного изгиба позвоночника, и он чувствует, как тело Ильи послушно подаётся навстречу прикосновению, будто тому никогда не бывает достаточно.       Очень скоро нежность между ними перерастает во что-то куда более горячее: губы раскрываются по-настоящему, языки встречаются, тихие стоны растворяются в поцелуе. Одной рукой Илья обхватывает лицо Шейна, а второй скользит по его груди, быстро забираясь под футболку. Шейн встречает это прикосновение искренней улыбкой, которую тут же поглощает жадный поцелуй. Он невольно думает, что же такого неотразимого Илья находит в его груди, раз снова и снова тянется к ней при любой возможности, — впрочем, Шейн никогда не был против.       Затем Илья меняет положение, проталкивая колено между его ног. Когда оно проходится по члену Шейна, тот слабо стонет: он уже немного возбуждён и невольно подаётся навстречу давлению, вызывая у Ильи насмешливое фырканье.       — Быстро, — с ухмылкой замечает Илья.       — Замолчи, у тебя самого стоит, — отвечает Шейн без настоящей злости.       — У меня всегда стоит, когда ты рядом.       Шейн прыскает от смеха и — одновременно, в отместку за недавнее шутливое наказание — шлёпает Илью по голой заднице. Илья тут же превосходит его, издав протяжный и совершенно бесстыдный стон — куда более громкий, чем того заслуживал сам удар.       — О, так теперь ты хочешь меня отшлёпать? — дразнит Илья; его голос опускается до низкого, мурлыкающего тембра. — Хочешь перегнуть меня через что-нибудь и сказать, какой я плохой?       — Бог мой… — бормочет Шейн сквозь смех.       Порочная ухмылка Ильи касается уголка его губ, а затем скользит к шее — Илья жадно целует и прикусывает его кожу. Голова Шейна тут же запрокидывается назад, веки дрожат и закрываются сами собой, пока он беззащитно открывается Илье, жадный до каждого прикосновения губ, до каждого касания языка. Твёрдый член Ильи упирается ему в живот, пока сам Илья осыпает поцелуями чужую шею, поднимаясь к уху; его дыхание горячее и сбивчивое на пылающей коже Шейна.       — Ты когда-нибудь думал об этом?       — О чём? О том, чтобы тебя отшлёпать? — с усмешкой спрашивает Шейн. — Ну, вот только что подумал.       Илья фыркает.       — Что-то слабовато. Поэтому и говорят, что у тебя самый слабый замах во всей МХЛ.       — «Говорят»? — сухо переспрашивает Шейн с понимающей улыбкой. — А кто говорит, ты?       — Я, — охотно соглашается Илья, ухмыляясь. — Но нет. Я не об этом спрашивал.       Илья тянется к нему и мягко перехватывает руку Шейна, лежащую у него на бедре. Шейн замирает, когда Илья проводит его ладонью по округлой, крепкой ягодице, а затем ещё дальше, направляя так, что кончики пальцев Шейна едва касаются колечка мышц между ними.       — Вот об этом, — поясняет Илья низким от желания голосом. — Ты думал об этом?       Шейн ошеломлённо смотрит на него, потеряв дар речи; во рту внезапно становится совершенно сухо.       Шейн не думал об этом — не всерьёз. Может быть, один или два раза, но каждый раз эти мысли были мимолётными: не более чем осторожными «а что, если…» во время дрочки. Ну или в тот раз, когда Илья посмотрел на него в момент оргазма — с приоткрытыми губами и напряжённо сведёнными бровями, словно это трахали его самого, — и Шейн потом целую неделю не мог выбросить это выражение лица из головы.       Шейну нравилось, когда его трахали. Он предпочитал именно это, и прекрасно знал, что Илье тоже нравится трахать его. Если уж совсем честно, стоило Илье оказаться внутри него, как Шейн напрочь терял способность думать о чём-либо ещё — тем более о том, чтобы лишить себя этого удовольствия.       Но теперь, когда Илья вслух озвучил возможность поменяться местами, Шейн внезапно понял, что больше ни о чём другом думать не может.       Смог бы он заставить Илью потеряться в ощущениях так же, как Илья заставлял теряться его? Смог бы довести его до оргазма без рук — одним только членом? Смог бы сделать Илье настолько хорошо, что тому показалось бы, что он умирает, как это всегда ощущал сам Шейн?       — Я… может быть, — выдавливает Шейн, прочищая горло. — Это… ты хочешь?..       — Я хочу того, чего хочешь ты, — легко отвечает Илья. — Но иногда я думаю об этом. Иногда… — он замолкает; зубы скользят по уху Шейна, словно напрашиваясь на укус. — …иногда я этого хочу.       Шейн шумно сглатывает. В голове внезапно становится слишком много мыслей, слишком много желаний. Кожа покрывается мурашками — от предвкушения и нервозности одновременно; тревога и возбуждение сливаются в одно обжигающее чувство.       К тому моменту, когда Илья опускает руку вниз и вынимает член Шейна из шорт, его дыхание уже сбивается. Он прижимается ещё ближе, не оставляя между ними ни миллиметра пространства, и Шейн тихо стонет от этого ощущения; ресницы дрожат, когда пальцы Ильи обхватывают их обоих сразу. Пока Илья начинает медленно двигать рукой — неторопливо, дразняще, — он продолжает целовать шею Шейна. Шейн невольно сжимает пальцы на бедрах Ильи, содрогаясь всем телом от его ласк, и из горла Ильи вырывается странный звук — не то стон, не то всхлип, резко оборванный в ту самую секунду, когда он должен был сорваться с губ.       Шейн колеблется всего секунду, а потом осторожно повторяет движение. Его ладони медленно скользят по ягодицам Ильи, изучая, ощупывая, следя за реакцией. Илья сам подаётся навстречу его рукам, принимая прикосновение — поощряя его.       — Ты правда… думал об этом? — осторожно спрашивает Шейн, неожиданно осознавая, насколько ему любопытно.       Илья утвердительно мычит куда-то ему в шею, а затем снова поднимается к его губам. Они отстраняются друг от друга с влажным звуком, но Илья остаётся совсем рядом, и при каждом вдохе его губы едва касаются губ Шейна.       — Да, — отвечает Илья тихо; в признании слышится тяжесть желания, а не стыда или сомнений.       Эти слова обрушиваются на Шейна как удар кувалды. Он смотрит на Илью слегка удивленно — и до невозможности возбуждённо.       — Расскажешь? — просит Шейн.       Это звучит почти как мольба — куда более искренняя, чем все игривые приказы Ильи, — но ответ Ильи остаётся таким же честным, несмотря на насмешливый изгиб губ. Он тихо мычит, делая вид, будто обдумывает ответ.       — Мне нравится твой член. Красивый… большой, очень красивый, — говорит он наконец; голос у него становится ниже и жарче, когда зубы впиваются в пухлую нижнюю губу Шейна, игриво оттягивая её. Потом Илья опускает взгляд вниз, жадно наблюдая, как член Шейна трётся о его собственный, и Шейн обнаруживает, что тоже не может отвести глаз, полностью заворожённый этим зрелищем. — Мне нравится брать его в рот. Нравится вот так чувствовать его. И я начал думать… как ещё он мог бы мне понравиться.       Пальцы Ильи сильнее сжимаются вокруг них, а движения его запястья стремительно ускоряются — словно он уже не способен себя сдерживать. Шейн задыхается у его губ, жадно тянется к его теплу, одновременно сильнее сминая пальцами его ягодицы и отчаянно притягивая ближе. Они снова целуются — быстро, беспорядочно — и признание Ильи частично тонет под горячим напором их губ.       — Ты всегда так красиво скачешь на мне. Может, и трахать меня будешь так же красиво, — шепчет Илья, звуча почти опьянённым собственным возбуждением. — Я знаю, на что способны твои бёдра, Шейн.       — Блять, Илья, — выдыхает Шейн, чувствуя лёгкое головокружение. — Ладно, ладно, бля, просто…       Они вваливаются обратно в спальню, всё ещё не отрываясь друг от друга, продолжая жадно лапать чужое тело. Где-то по дороге теряется футболка Шейна, а пока он стаскивает с себя шорты и боксеры, Илья демонстративно устраивается на кровати — одно колено подтянуто вверх, ноги неприлично широко разведены. В его позе нет ни намёка на покорность; только разгорячённая уверенность. Илья разглядывает Шейна из-под полуопущенных век и ободряюще кивает ему.       — Ты сейчас испачкаешь постель, — не удерживается Шейн, замечая, как влажная кожа Ильи оставляет на простынях тёмные пятна.       Илья закатывает глаза — скорее с нежностью, чем с раздражением.       — Да, а через минуту мы сделаем её ещё грязнее, — замечает он, игриво поводя бровями. — И липче, кстати.       Шейн тихо смеётся и качает головой, после чего быстро хватает из шкафа свежее полотенце и бросает его Илье. Тот делает вид, что страшно недоволен, но всё же расстилает полотенце и укладывается поверх него, готовый уступить Шейну в этой его странной бытовой привычке.       Когда Шейн забирается сверху, он чувствует нервозность. Поза сама по себе для него не нова — раньше он уже сидел верхом на Илье и наслаждался каждой секундой этого, — но сейчас всё ощущается иначе. Теперь он нависает над Ильёй, прекрасно понимая, к чему всё идёт. Шейн невольно вспоминает свои неудачные попытки с Роуз и задаётся вопросом, не повторится ли всё снова, несмотря на то, что Илья действительно его привлекает. Но затем Илья притягивает его в новый поцелуй — медленный, мягкий — и напряжение в теле Шейна быстро тает, превращаясь в тёплую податливость.       Шейн любил целовать Илью — любил его рот, его порочный язык и жар довольных звуков, которые Илья снова и снова издавал прямо ему в губы. Илья отвечал с тем же пылом: его руки жадно скользили по обнажённой спине Шейна, пока он наконец не похлопал его несколько раз по бедру, явно намекая переходить к делу.       Шейн сглатывает и, отстранившись, медленно проводит ладонью вниз по поднятой ноге Ильи, приближаясь к тому месту, которого уже касался раньше. Илья наблюдает за ним из-под тяжёлых век и разводит ноги ещё шире, давая Шейну больше пространства.       — А ты когда-нибудь…? — начинает Шейн.       — Да, — легко отвечает Илья.       Судя по всему, выражение лица у Шейна становится очень красноречивым, потому что Илья тихо смеётся, а в его глазах вспыхивает откровенное удовольствие.       — Ты ревнуешь? — с явным восторгом спрашивает Илья, и щёки Шейна тут же вспыхивают жаром. — Ревнуешь, что это был не ты… как это у вас говорят? Не ты «сорвал мою вишенку»?       — Нет, — врёт Шейн, потому что да, он немного ревнует. Может быть, даже очень. Сам не понимает почему. Он прочищает горло, пытаясь придумать достойный ответ. — Зато я знаю, что точно справлюсь лучше.       Даже для собственных ушей это звучит совершенно неубедительно, и Шейну приходится сдержаться, чтобы не скривиться от неловкости из-за попытки подколоть того, кому вообще выпала честь трахать Илью — скорее всего, того самого сына тренера, о котором Илья однажды упоминал. Но Шейн не хочет думать ни о нём, ни о любом другом мужчине, который когда-либо прикасался к Илье — к его заднице или к другой части тела.       Илья же, напротив, выглядит абсолютно довольным заявлением Шейна.       — О, правда так думаешь? — дразнит он с острой ухмылкой. — Ну давай, милый. Покажи, что умеешь делать своей хоккейной клюшкой.       — Фу, не называй это так, — фыркает Шейн, одновременно смеясь и морщась от отвращения, пока тянется к тумбочке за смазкой.       Илья, всё с той же самодовольной ухмылкой засранца, наблюдает, как Шейн выдавливает немного смазки на пальцы, а затем приподнимает бёдра в явном приглашении.       Когда Шейн подводит один палец к входу, Илья опускает руку вниз и обхватывает основание собственного члена, демонстрируя, насколько он возбуждён, — и это на мгновение полностью отвлекает Шейна. Тот замирает, медленно обводя пальцем напряжённое кольцо мышц и внимательно следя за выражением лица Ильи, пока осторожно усиливает давление. Ресницы Ильи едва заметно дрожат, но для Шейна это ощущается почти так же ошеломляюще, как жёсткий нокаут на льду.       Когда палец наконец скользит внутрь, они оба одновременно стонут — причём стон Шейна выходит почти громче, чем у Ильи. Он медленно вводит палец до конца, внимательно выискивая хоть малейший намёк на дискомфорт на лице Ильи, но не находя ничего подобного.       — Всё хорошо? — всё равно спрашивает Шейн.       Илья кивает. Пока Шейн продолжает осторожно двигаться, Илья лениво поглаживает собственные яйца и основание члена, не отрывая взгляда от движений его руки. Чистое желание в глазах Ильи заставляет Шейна наклониться и поцеловать его, и Илья тут же жадно отвечает. Шейн просовывает руку под поднятое колено Ильи и поднимает его ещё выше, освобождая себе больше пространства. Его палец входит глубже, а вскоре за ним следует и второй.       Растяжение двумя пальцами вырывает из Ильи следующий выдох — низкий, густой от жара. Шейн ненадолго замирает, позволяя ему привыкнуть к ощущению и перевести дыхание. Затем начинает двигать пальцами медленно, внутрь и наружу, пытаясь найти ту самую точку, от которой у него самого всегда кружилась голова. Илья неизменно находил её безошибочно — будто видел Шейна изнутри и наизусть знал каждую мышцу и каждый участок кожи.       — Да, — шипит Илья одобрительно, задевая зубами нижнюю губу Шейна. — Вот так, Холландер.       То, как Илья выдыхает его фамилию — почти как молитву, — заставляет Шейна дрожать от желания. «Шейн» звучало лично, мягко, нежно — совсем не так, как он когда-либо представлял собственное имя. Но «Холландер» всегда звучало грязно, всегда заставляло его щёки вспыхивать жаром, а член — пульсировать от потребности. Близость имён больше не пугала его, но в такие моменты Шейн всё равно хотел, чтобы Илья не переставал называть его именно так.       Шейн осторожно сгибает пальцы, привыкая к ощущению того, что делает это не с собой, а с кем-то другим. Это странно, но приятно. И определённо легче, чем делать подобное самому себе. Когда Шейн ласкал себя пальцами — по просьбе Ильи или в те периоды, когда разлука становилась слишком невыносимой и одной руки на члене уже не хватало, — он постоянно мучился с неудобным углом. А сейчас мог двигаться свободнее, исследовать глубже, лучше. Их губы продолжают касаться друг друга почти непрерывно; иногда поцелуи становятся короткими, но глубокими и жадными, однако большая часть внимания Шейна сосредоточена на том, чтобы доставить удовольствие Илье — сильнее, чем на собственном наслаждении.       Илья продолжает шептать ему похвалу, пока одна из них внезапно не обрывается на полувздохе. Его бёдра резко подаются навстречу руке Шейна, жадно ища большего контакта, и Шейну приходится прикусить язык в надежде не выдать торжествующий звук от собственной находки.       — Блять, — выдыхает Илья, вплетаясь пальцами в волосы Шейна и притягивая его в новый поцелуй — на этот раз долгий.       Шейн ускоряет движения, каждый раз сильнее нажимая на найденную точку — точно так же, как всегда делал для него Илья.       — Тебе хорошо? — спрашивает Шейн.       Он хотел, чтобы это прозвучало низко, грязно, соблазнительно, но вопрос всё равно выходит почти осторожным — сбившимся от предвкушения дыханием. Илья кивает, а на его губах снова появляется дразнящая ухмылка.       — Практиковался на себе, сладкий? — лениво интересуется Илья. — Часто трахаешь себя пальцами, когда меня нет рядом, м?       Вместо ответа Шейн двигает пальцами — на этот раз так, что Илья резко втягивает воздух, а его грудь заметно вздрагивает от силы вдоха. Шейн неожиданно ощущает, как по нему прокатывается волна власти. Что-то похожее он уже испытывал рядом с Ильёй — например, в Вегасе, когда понял, насколько сильно влияет на него, — но никогда настолько остро. Никогда так, будто действительно способен полностью разрушить его изнутри.       И, кажется, Шейну это нравится.       — Замолчи, — говорит он, хотя мягкая улыбка на губах выдаёт всю ту уверенность, которую он пытался вложить в голос.       Илья смеётся, склоняя голову набок и бросая на него вызывающий взгляд.       — А ты заставь меня.       Приказы Ильи всегда было легко выполнять, но на этот раз желание подчиниться оборачивается мгновенным провалом, потому что, когда Шейн опускается ниже и берёт член в рот, продолжая одновременно двигать пальцами, Илья становится кем угодно, только не тихим.       — Блять, — выдыхает он низко и хрипло.       Тяжёлая ладонь Ильи ложится на голову Шейна, пальцы вплетаются в его короткие волосы, пока тот обхватывает губами влажную головку члена, жадно ловя на языке солоноватый вкус. Теперь пальцы скользят легче; ритм и угол наконец становятся идеальными. Шейн даже не осознаёт, в какой момент добавляет третий палец — тот уже внутри, по самую костяшку, усиливая давление на простату. Звук, который тот издаёт, действует почти как наркотик: приглушённый, будто удивлённый стон, эхом прокатывающийся между ними, полный нетерпения и желания.       Шейн поднимает взгляд, втягивая щёки и проводя языком вдоль горячего, пульсирующего члена Ильи. Илья смотрит прямо на него — раскрасневшийся, с приоткрытыми от ошеломления губами. Между бровей залегла складка, и выражение его лица выглядит почти мучительным — но самым прекрасным образом. Дыхание у него тяжёлое и рваное, вырывается в такт движениям пальцев Шейна.       Он красивый. Невероятно, блять, красивый.       — Шейн… — предупреждающе выдыхает Илья, потянув его за волосы.       У Шейна возникает почти непреодолимое желание проигнорировать предупреждение — продолжать сосать и двигать пальцами, пока Илья не выгнется над кроватью и не кончит ему в рот. Но желание угодить всё-таки побеждает фантазию. Шейн нехотя отстраняется, тихо простонав от разочарования, хотя всё равно не удерживается и целомудренно целует влажную уздечку на головке члена Ильи — хотя бы ради того, чтобы подольше сохранить его вкус на языке.       Из горла Ильи вырывается чудесный звук — что-то среднее между неверящим смешком и тёплым стоном. Шейн коротко ухмыляется ему в ответ, затем немного неловко указывает сначала на кровать, потом на самого Илью.       — Тебе стоит… гм… — начинает он. — Перевернуться?       Илья приподнимает бровь, игриво улыбаясь. Шейн ждёт, что тот начнёт спорить или скажет что-нибудь такое, от чего остатки крови — а её в мозгу и так почти не осталось, потому что большая часть давно прилила к члену — хлынут ему в щёки, превращая его в переспелый помидор. Но в конце концов Илья всё же послушно делает, как ему сказали.       Он медленно переворачивается, открываясь Шейну с такой естественной лёгкостью, что тот всё равно краснеет. Бёдра Ильи приподняты, голова повернута достаточно, чтобы снова многозначительно подвигать бровями.       — Ну давай, — мурлычет Илья. — Покажи, как ты справишься лучше.       Шейн прикусывает готовое сорваться «заткнись» и тянется за смазкой. Его взгляд цепляется за оставленную на тумбочке упаковку презервативов — и Илья тут же замечает это.       Вчера Шейн узнал, что Илья всё это время словно берег себя для него и, похоже, давно отказался от прежней привычки спать со всеми подряд. Тогда Шейн решился попросить о том, о чём думал уже очень давно: чтобы Илья трахнул его без презерватива и кончил внутри него. Ощущения стоили всего беспорядка после, но сейчас Шейн не уверен, захочет ли Илья того же, оказавшись по другую сторону ситуации.       — Хочешь, чтобы я…? — спрашивает Шейн, кивнув в сторону презервативов.       — Нет, — говорит Илья, и звучит это так, будто ему даже не нужно раздумывать — словно именно на это он и надеялся; от одной мысли об этом член Шейна тут же отзывается резкой пульсацией. — Расплата, да? Будет честно только, если ты тоже кончишь мне в задницу.       Шейн издает тихий смешок, в котором смешиваются удивление и желание. Он кивает самому себе и поворачивается, чтобы смазать свой член, добавляя больше смазки, смешивая предэкулят и смазку. Все это время Шейн наблюдает за растущим удовольствием Ильи.       Сердце Шейна колотится так громко, что он едва слышит собственное дыхание, пока устраивается позади Ильи. Его дрожащая рука ложится Илье на талию, удерживая его ровно, пока он направляет себя. Илья упирается в руки, когда член Шейна прижимается к его входу, и на мгновение кажется, будто время полностью останавливается.       Блять, он правда собирается это сделать, ошеломлённо думает Шейн. Он позволит мне это сделать.       Шейн глубоко вдыхает и начинает медленно входить.       Скольжение оказывается легче, чем он ожидал. Это вырывает звук у них обоих — поражённый стон, пропитанный шоком и жаром. Шейн проводит успокаивающей рукой по пояснице Ильи, заставляя себя двигаться медленнее, входя дюйм за дюймом, пока пахом не прижимается к ягодицам Ильи.       Так горячо. Так чертовски тесно. Шейн в шоке смотрит на их соединённые тела, потрясенный ощущением. Всё уже настолько отличается от того, как было с Роуз, но потом он едва заметно двигается — совсем чуть-чуть — и голова Ильи падает между плечами с таким соблазнительным звуком, что Шейн почти уверен: на мгновение у него темнеет в глазах.       — Ох, блять, — стонет Илья почти недоверчиво, будто не ожидал, что это будет настолько приятно. Может быть, раньше так никогда не было, и Шейн каким-то образом сделал это иначе — каким-то образом сделал лучше. От этой мысли Шейна пробирает дрожь желания, потребность угодить; вытянуть из Ильи ещё больше этих звуков, заставить его чувствовать себя хорошо. Шейн склоняется над спиной Ильи, упираясь в кровать, и мягко целует его в плечо, а затем в шею — повторяя то, что Илья много раз делал для него самого.       — Ты в порядке? — спрашивает Шейн, и его собственный голос звучит напряжённо и тяжело, будто он пробежал много миль.       — Да, да, — торопливо отвечает Илья, поворачиваясь через плечо, чтобы взглянуть на Шейна, и слегка кивает, пытаясь успокоить. Его лицо раскраснелось от возбуждения, кожа блестит уже больше от пота, чем от остатков воды после душа. Шейн встречается с его затуманенным взглядом и жадно рассматривает, пока Илья не приподнимает бровь и нетерпеливо не подаётся назад.       — Ну же, Холландер, — поддразнивает Илья. — Давай.       Ещё одна команда — ещё одно непреодолимое желание подчиниться и сделать всё как надо. Шейн повинуется мгновенно и начинает двигаться, с благоговением наблюдая, как голова Ильи снова опускается, а из его горла вырывается ещё один звук.       Какая-то часть Шейна скорбит о том, что он не может видеть лицо Ильи в таком положении, но когда его берут сзади, он всегда кончает сильнее всего, и, может быть, для Ильи это тоже сработает так же. Шейн хочет, чтобы Илья испытал этот уровень удовольствия, хочет, чтобы тот растаял на кровати и растворился в той ошеломляющей дымке, в которую он всегда погружал его самого.       Поначалу движение его бёдер кажется неловким. Шейн пытается найти ритм, который ощущался бы естественно, когда сама поза настолько непривычна по сравнению с тем, что они обычно делают, но после нескольких проб, ошибок и неловких перестановок ему всё же удаётся подобрать подходящий угол для толчков. По крайней мере, по Илье всё ещё было слышно, что ему нравится происходящее: с его губ срывались резкие горячие выдохи, совпадая с ритмом движений Шейна, и тот невольно воспринимал это как свою маленькую победу.       Шейн прижимается лицом к шее Ильи, крепко зажмурившись, пока сосредотачивается на том, чтобы не сбиваться с ритма, позволяя своему телу преследовать влажное тепло Ильи. Он пытается между толчками осыпать поцелуями красивое созвездие родинок, рассыпанных по спине Ильи, но в основном просто держит приоткрытый рот у его влажной от пота кожи, иногда проводя по ней языком, пробуя её вкус.       Звук того, как его член скользит туда-сюда, грязные, как и резкие шлепки кожи о кожу, когда он двигает бёдрами навстречу Илье, каждый раз входя глубоко. Тело Ильи принимает его с опьяняющей лёгкостью: ноги расходятся шире, освобождая для него больше места, приглашая Шейна ещё глубже, пока его рот продолжает выдавать резкие стоны и тихо прошептанные похвалы вперемешку на английском и русском. Шейн впитывает всё это без остатка и отвечает тихими всхлипами и собственными стонами — почти более громкими, чем у Ильи.       Шейн чувствует себя псом во время течки, вбиваясь в Илью и звуча настолько жалко и нуждающеся, будто это его сейчас имеют. Это заставило бы его сгореть от стыда, если бы не ободряющее движение бёдер Ильи, который толкается прямо ему навстречу, встречая его посередине — награждая за старания.       Шейн запоминает каждое дыхание, каждый стон, дрожь и приглушённый звук, пока всё это не отпечатывается у него в мозгу навсегда. Наблюдать за тем, как Илья получает удовольствие, всегда возбуждало его до смешного сильно, но это — нечто совершенно другое; от этого он чувствует себя почти пьяным от желания, и собственного, и Ильи. Смотреть, как тот разваливается под его руками, под его прикосновениями, ощущается даже лучше, чем жаркое тесное тепло, сжимающее его член, будто умоляющее остаться, разрушить, присвоить. Его бёдра начинают двигаться сами по себе, быстрее теперь, подстёгнутые внезапной переменой в дыхании Ильи, стремясь довести его до полного краха.       Вдруг плечи Ильи опускаются, и он ещё глубже вжимается в кровать, будто больше не может удерживать себя на руках. Его пальцы впиваются в простыни, грудь тяжело вздымается вокруг звука, которого Шейн никогда в жизни прежде от него не слышал — громкого, звенящего в пространстве между ними.       — Блять, Шейн, — всхлипывает Илья — буквально всхлипывает, и Шейн едва не кончает прямо в тот же миг. Спина Ильи выгибается навстречу Шейну, тело сжимает его ещё крепче, явно приближаясь к краю, над которым сам Шейн уже висит, и от этого осознания его бёдра сбиваются и останавливаются, а дыхание застревает в горле.       Шейн судорожно хватается за талию Ильи, потеряв дар речи от собственного желания, тяжело дыша ему в шею и отчаянно пытаясь отсрочить оргазм. Илья поворачивает голову через плечо, чтобы посмотреть на него, и от этого зрелища у Шейна перехватывает дыхание.       Илья выглядит полностью разбитым — ошеломительно, невозможно красивым. Его глаза затуманены, зрачки расширены до предела. Светлые кудри липнут ко лбу, а маленькие капли пота стекают по изгибу бровей и дальше по переносице, создавая впечатление слёз удовольствия. Губы приоткрыты, пока он смотрит на Шейна смесью растерянности и нарастающего отчаяния, и кончик его языка едва заметно показывается наружу.       Этого недостаточно. Шейн хочет видеть больше — всего его целиком.       — Что- — начинает Илья, но Шейн резко перебивает его, хлопнув по боку.       — На спину, — выпаливает Шейн — умоляет? Просит? Даже собственным ушам его голос кажется бредовым, дрожащим от силы желания. — Пожалуйста? Пожалуйста. Я хочу видеть тебя.       Шейн слышит, как Илья ругается по-русски, и внезапно влажное тепло вокруг его члена исчезает — Илья отстраняется и переворачивается на спину. Он напрочь промахивается мимо полотенца, но Шейну уже абсолютно плевать: он поспешно устраивается между разведённых ног Ильи. О беспорядке можно будет подумать потом, если это позволит ему увидеть, как Илья окончательно теряет себя.       Они оба стонут, когда Шейн снова входит в Илью. Эта поза куда менее удобна, чем предыдущая, и Шейну требуется больше времени, чтобы найти правильный угол, но всё это стоит того, когда он видит, как выражение лица Ильи рассыпается во что-то почти божественное, сто́ит Шейну наконец правильно отвести его ноги назад и открыть для себя идеальную траекторию для толчков.       — Блять, Холландер, — рычит Илья. Он быстро просовывает руку между их телами и обхватывает свой член, крепко сжимая его. — Да, твою мать, вот так. Дай мне это.       Голова Ильи резко откидывается назад, падая на подушки, пока он начинает лихорадочно двигать рукой. Шейн хочет наклониться и поцеловать его; хочет проглотить все эти чудесные звуки, срывающиеся с губ Ильи, но он слишком отвлечён тем, как лицо Ильи искажается удовольствием по мере того, как тот стремительно приближается к оргазму. Шейн чувствует то же пламя внизу живота — он так близко, чертовски близко, но хочет сначала увидеть, как кончит Илья.       Шейн сжимает бёдра Ильи дрожащими пальцами, наверняка оставляя синяки.       — Илья, — стонет он, и имя слетает с его губ словно молитва. — Илья.       — Шейн-       Брови Ильи сводятся вместе, губы приоткрываются в беззвучном вскрике, тело напрягается, сжимая Шейна вокруг, пока где-то глубоко в груди наконец не вырывается сломанный стон. Сквозь мутную дымку Шейн наблюдает, как Илью накрывает оргазмом: его член дёргается в сильных толчках, заставляя пальцы побелеть от напряжения. Большая часть спермы попадает на его живот, и от этого зрелища у Шейна перехватывает дыхание — ему хочется слизать всё до последней капли языком.       Увы, наслаждаться зрелищем Ильи, разваливающегося от удовольствия, Шейну долго не дают, потому что Илья тут же тянется к нему и втягивает в поцелуй — настолько беспорядочный, что его едва ли вообще можно назвать поцелуем. Их зубы почти болезненно сталкиваются, но никому из них нет до этого дела.       — Боже, я так чертовски близко, — шепчет Шейн — предупреждение, обещание. Илья отвечает довольным стоном, запуская пальцы в короткие волосы Шейна и слегка оттягивая их, пока Шейн продолжает вбиваться в него, теперь уже хаотично и сбивчиво.       — Да? Хочешь кончить в меня? — выдыхает Илья почти мурлыча. Он проводит языком по приоткрытым губам Шейна — жест грязный и невыносимо горячий. — Давай, милый. Сделай это.       Шейн не знает, что именно ломает его — приказ или это ласковое прозвище, — но Илья едва успевает договорить, как член Шейна начинает резко и глубоко изливаться в него. Имя Ильи снова и снова срывается с его губ, сопровождаемое сбивчивым стоном, переходящим в тихий всхлип.       Ощущение того, что он вот так присваивает Илью себе, невозможно описать; дурманящее, горячее и сокрушающее своей интимностью. Шейн тяжело дышит ему в губы, пока сжимающиеся мышцы Ильи выжимают из него всё до последней капли, а затем они снова целуются — их губы сталкиваются в жарком, жадном поцелуе. Илья втягивает его язык так, будто хочет проглотить целиком, а Шейн бережно ловит приглушённые вздохи, тонущие между ними, пока медленно продолжает тереться об Илью, пытаясь продлить остатки их общего удовольствия.       Когда сладкая сверхчувствительность наконец превращается в настоящий дискомфорт, Шейн с тяжёлым вздохом обмякает поверх Ильи. Илья слегка толкает его бедром, без слов намекая, чтобы тот вышел. Сам Шейн всегда любил ощущение того, как размякший член Ильи остаётся внутри него ещё долго после оргазма — иногда настолько долго, что они оба снова возбуждались, — но, видимо, Илья не разделял этого чувства, когда сам оказывался принимающей стороной.       Шейн быстро понимает безмолвную просьбу Ильи, и оба тихо шипят, когда член Шейна выскальзывает наружу. Шейн тут же невольно опускает взгляд, наблюдая, как его сперма вытекает из Ильи, оставляя внутреннюю сторону его бёдер блестящей от последствий их маленького приключения. Сам вид этого — осознание того, что именно он сделал это с Ильёй, — невероятен, до безумия горяч, но ещё и невероятно грязен, отчего на лбу Шейна появляется обеспокоенная складка. Увы, пожаловаться он не успевает: Илья уже переворачивает их и устраивается сверху на Шейне так естественно, будто это его законное место — что, в общем-то, недалеко от правды.       Некоторое время они просто лежат молча, переводя дыхание. Шейн смотрит в потолок, пока Илья покоится головой у него на груди, тяжело вздымающейся после оргазма, а его пальцы лениво выводят на влажной коже Шейна какие-то бессмысленные узоры. Шейну кажется, что один из них — сердце, но, возможно, туман после оргазма делает его таким же бредовым, каким он был во время него.       В конце концов из груди Шейна вырывается тихий звук — почти недоверчивый, но всё равно полный восторга.       — Охуеть, — шепчет Шейн.       В ответ Илья коротко смеётся. Он поднимает голову и выгибает бровь, глядя на Шейна.       Он выглядит самодовольным. Довольным. Почти невыносимо красивым — несмотря на то, что Шейн прекрасно понимает: сейчас Илья обязательно включит режим Розанова и специально скажет что-нибудь язвительное или дурацкое.       А может, не «несмотря», а именно «из-за». К этому моменту Шейн вполне может признаться самому себе, что ему нравится, когда Илья держит его в напряжении. Никто другой не умел быть таким засранцем и одновременно таким чертовски обаятельным, как Илья Розанов.       — Ну что, — тянет Илья, всё ещё запыхавшийся, но с искрами веселья в глазах. — Как тебе моя идеальная русская задница?       Шейн устало смеётся. Он тянется к Илье, пропуская пальцы сквозь влажные от пота кудри. Илья тут же подаётся навстречу его ладони, как влюблённый кот, и от этого сердце Шейна будто становится вдвое больше. Он дарит Илье мягкую улыбку, надеясь передать хотя бы малую часть той нежности, которую успел почувствовать к этому человеку.       — Мне понравилось, — говорит Шейн. Потом замолкает, снова переводя взгляд к потолку, обдумывая ответ. — Хотя, если честно, я всё ещё предпочитаю наоборот, но… — Он пожимает плечами и снова смотрит на Илью. — А тебе?       — Аналогично. Мне слишком нравится трахать тебя, — отвечает Илья с грязноватой ухмылкой. — Но было не плохо.       — Не плохо? Я заставил тебя всхлипывать, — замечает Шейн, позволяя себе немного самодовольства.       — Я? По-моему, это был ты. Ты всегда так красиво всхлипываешь для меня, — дразнит Илья. Шейн бросает на него выразительный взгляд, и в конце концов Илья фыркает с видом притворного поражения, а изгиб его губ становится уже куда искреннее. — Ладно, хорошо. Возможно, мне твой член нравится даже больше, чем я думал. Было приятно. Хорошо. Может быть, иногда это будет приятно снова. Если после этого я смогу трахнуть тебя.       Шейн прыскает со смеху и согласно кивает.       — Было хорошо, — соглашается он. — Ты был…       Шейн обрывается на полуслове, тихо издав недоверчивый звук и неопределённо махнув рукой между ними. Илья весело хмыкает и игриво двигает бровями.       — Что? Очень сексуален? — спрашивает Илья. — Я всегда очень сексуален. Не обязательно трахать меня, чтобы это знать.       — Уж поверь, я это знаю, Розанов, — сухо отвечает Шейн с лукавым взглядом. — Но нет. То есть да, и это тоже, но…       — Но что?       — Ты выглядел сногсшибательно, — выпаливает Шейн прежде, чем успевает передумать.       На лице Ильи появляется слегка растерянное недоумение — такое, какое бывало у него всякий раз, когда он не до конца понимал какое-то английское слово, хотя Шейн прекрасно знает: в этой фразе нет ничего, что Илья не смог бы перевести. Затем взгляд Ильи уходит в сторону — всего на секунду, но Шейну хватает, чтобы заметить, как красноватый оттенок на его щеках внезапно становится темнее, и теперь кожа пылает уже не только от секса.       Шейн моргает.       — Ты что, краснеешь? — спрашивает он — наполовину не веря, наполовину в полном восторге. Сам он не может позволить себе поддразнить Илью за это, когда его собственные щёки тоже мгновенно вспыхнули от сказанного, но сама мысль о краснеющем Илье кажется чем-то совершенно неслыханным.       Илья фыркает.       — Нет, — говорит он. Он не звучит смущённым, но нос у него тут же дёргается — как всегда, когда он пытается спрятаться за своей бравадой, — и это моментально его выдаёт. — Русские не краснеют.       Шейн ничего не может с собой поделать. Он улыбается — мягко и с нежностью — проводя большим пальцем вдоль челюсти Ильи, почти обхватывая его лицо ладонью.       — Ты милый.       Илья сухо усмехается, а потом всем весом наваливается на Шейна — вероятно, в качестве мести, но Шейн совершенно не против. Илья хватает его за лицо и поворачивает в сторону, чтобы нарочито громко чмокнуть в щёку, а потом ещё раз.       — Нет, это ты милый. Идеальный маленький канадский мальчик, — бормочет Илья. Он сжимает щёки Шейна, а затем кусает место, которое только что поцеловал. — Такой тискательный. И такой возбуждающий.       — Ну, тогда тебе лучше трахнуть меня после этого, — игриво говорит Шейн. — Я заслужил.       Илья издаёт насмешливый звук, полный фальшивого сочувствия.       — Да, ты принёс огромную жертву ради меня. Самый главный нижний МЛХ был вынужден трахнуть своего соперника. Очень трагично.       — Иди нахуй.       — Нет, это я тебя трахаю. Разве ты только что не попросил меня об этом?       Шейн закатывает глаза, но всё ещё улыбается, безнадёжно очарованный мудацкой натурой Ильи — к лучшему или к худшему.       — Господи, ты ужасен, — говорит Шейн.       — Я лучший, — возражает Илья с такой уверенной ухмылкой, что Шейн почти верит: тот абсолютно серьёзен. — Лучший в хоккее, лучший в сексе. Вечно второй, да, Холландер?       Шейн в ответ щипает его за шею. Илья смеясь шлёпает его по руке, а затем прижимает её к кровати. На этот раз Шейн пытается возмутиться, но Илья затыкает его поцелуем раньше, чем он успевает что-то сказать. И Шейн, нехотя, отвечает на поцелуй. Совсем чуть-чуть.       — Как скажешь, — говорит Шейн, когда Илья наконец отпускает его губы. Он кивает в сторону ванной. — Душ?       — Да, мне нужно вымыть твою сперму из своей задницы, — отвечает Илья, и Шейн тут же бросает на него полный отвращения взгляд. Илья его игнорирует, похлопывая Шейна по щеке так снисходительно, что это уже почти унизительно, но Шейну, к сожалению, это очень нравится. — Сначала душ, потом завтрак. Я голоден.       Шейн согласно мычит. А потом вспоминает, что Илья сказал раньше.       — Настоящий завтрак? — уточняет он, приподняв бровь. — Или ты опять про свой член?       — Настоящий завтрак. Но мой член может быть десертом, — решает Илья. — Как ты и сказал, ты это заслужил.       Шейн смеётся.       — Как мне повезло.       Илья снова прижимается улыбающимися губами к его губам, крадя ещё один поцелуй. Всего лишь быстрый чмок — настолько короткий, что Шейн даже не успевает ответить, — но у него всё равно перехватывает дыхание: от той лёгкой естественности, с которой это происходит, и от того, как Илья смотрит на него с мягкой привязанностью в глазах.       — Очень повезло, — соглашается Илья.