Отблески забытого пламени

Елена подскочила на кровати так резко, будто сама кровать вдруг стала врагом — пружины глухо скрипнули, а шёлковое покрывало, тяжёлое и прохладное, сползло к ногам. Она замерла на миг, хватая ртом воздух, и тут же принялась озираться, словно надеялась выхватить взглядом хоть одну знакомую деталь — хоть что-то, что вернёт её в привычную реальность. Но комната была чужой, чужой до озноба: роскошная, будто сошедшая со страниц старинного романа, и оттого ещё более пугающая. Двуспальная кровать с резным изголовьем, украшенным витиеватой резьбой, казалась слишком большой для одного человека — и слишком гостеприимной, чтобы доверять ей. У стены стоял массивный шкаф из тёмного дерева, его дверцы были чуть приоткрыты, будто кто-то совсем недавно рылся внутри и не потрудился закрыть. Туалетный столик с зеркалом манил и отталкивал одновременно: в нём отражалась не её комната, не её жизнь. На поверхности лежали тонкие серебряные шпильки, небрежно брошенные, и маленький флакончик с духами — Елена невольно втянула воздух, пытаясь уловить запах, но пахло только воском, полиролью и чем-то едва уловимо пряным, незнакомым. Дверь открылась с тихим, почти виноватым скрипом, и на пороге появилась Персефона — с аккуратной стопкой одежды в руках и улыбкой, которая выглядела до абсурда будничной в этой ситуации. Будто она не держала в плену двойника, а просто зашла проверить, не нужно ли подбросить дров в камин. — Ты уже проснулась, — ведьма улыбнулась как ни в чём не бывало. — Я принесла тебе одежду, а твоя уже грязная и в крови почему-то. Елена вздрогнула от этих слов, как от удара. Кровь. — Кто ты такая? — выдохнула Гилберт, и голос прозвучал хрипло, непривычно слабо. Она скользнула взглядом по двери, по окну, по тяжёлым бархатным шторам, пытаясь наметить путь к бегству. — Убежать всё равно не сможешь, Елена, — спокойно, почти ласково сказала Персефона, будто утешала ребёнка. — Вампиры Элайджи за нами следят. — Она положила одежду на стул и чуть наклонила голову, внимательно наблюдая за метаниями девушки. — Но они следят скорее за тобой. Я по собственной воле здесь. И я думала, ты меня знаешь. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как капли дождя на стекле. Елена сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, — это помогало держаться за реальность. — Я знаю тебя как подругу Анны, но не как ведьму, что очень давно знакома с этим Элайджей, — процедила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Персефона кивнула, будто это было именно то, что она и ожидала услышать. — Логично, — сказала она. — С Анной я действительно дружу, а с Элайджей я действительно очень давно знакома. Давай ты переоденешься, мы позавтракаем, и я отвечу на многие твои вопросы. Элайджа же скоро вернётся. Елена покосилась на стопку одежды на стуле — простую, но явно дорогую: льняная рубашка, тёмные брюки, мягкий свитер. Всё это выглядело так, будто её заранее ждали. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. — Откуда ты знакома с Элайджей? Он вроде как первородный и очень старый вампир, — с опаской спросила она, продолжая осматривать комнату, будто в каждой детали могла найти подсказку. — Сколько ему лет? Пятьсот? — Это Катерине пятьсот лет, а Элайдже и его семье уже больше тысячи точно, — непринуждённо ответила Персефона, одновременно что-то печатая на телефоне. Потом вдруг нахмурилась, быстро глянула на экран, а затем подняла глаза на Елену — взгляд стал острым, почти хищным. — Тебя пытаются найти, милая, с помощью магии, — хмыкнула она. — Что? — не поняла Елена, машинально натягивая кофту, будто ткань могла стать бронёй. — Я поставила на тебя заклинание, блокирующее все виды магии, чтобы твои друзья не смогли тебя найти, — пояснила девушка, словно речь шла о чём-то обыденном — вроде установки пароля на телефон. — И сейчас его усердно пытаются пробить. «Бонни, у тебя должно получиться», — мысленно пожелала Елена, и в груди шевельнулась слабая надежда. Персефона усмехнулась, будто прочитала её мысли. — Бонни ведь новенькая, верно? — спросила она. — Она только учится колдовать, и у неё нет шансов против меня. Я-то давно учусь. — Вам обоим семнадцать, — возразила Елена, цепляясь за эту деталь, как за соломинку. Ведьма рассмеялась — звонко, искренне, и этот смех странным образом не казался злым. — Раскрою тебе секрет, милая, — протянула Персефона, уже выходя из комнаты. — На вид мне семнадцать, и многим я говорю, что мне от семнадцати до восемнадцати. Просто у меня детское лицо. Но я родилась в 1330 году. Елена замерла, так и не поставив ногу на последнюю ступеньку. Горло вдруг резко пересохло, а в ушах зашумело, будто весь мир сузился до одной фразы. 1330 год. Это было невозможно. Это было слишком. — В это трудно поверить, но это так, — сказала ведьма, всё же обернувшись. Её ухмылка была лёгкой, почти извиняющейся, но в глазах читалась сталь. — Я родилась в Греции в 1330 году. В 1347 году прибегла к чёрной магии и остановила процесс взросления, оставшись такой навсегда. — Но за чёрную магию духи наказывают, — пролепетала Елена, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я давно разорвала свою связь с духами, — поморщилась Персефона. — Они сильно мне мешали и давили на меня. Духи не всегда правы, Елена, — добавила она уже мягче, почти по-человечески. Они вошли в столовую — просторную, залитую утренним светом, который лился сквозь высокие окна и ложился золотыми пятнами на полированный стол. Персефона присела, жестом пригласила Елену сделать то же самое. — А откуда ты знакома с Элайджей? — снова спросила Елена, потому что молчать было страшнее, чем задавать вопросы. — В 1338 году в Греции появились первородные вампиры… — начала Персефона. — Их много?! — не выдержала Елена. — Всего пятеро первородных вампиров, — спокойно сказала ведьма. — Пять членов семьи Майклсонов. Они решили найти союзников среди ведьм, выбрали одних из сильнейших в местном клане. Моих родителей. Мама с папой помогали Майклсонам в тайне от собственного клана. Но в 1345 году клан догадался и, чтобы наказать родителей, сдал меня, пятнадцатилетнюю, священникам, сказав, что я зло и отродье самого Дьявола. Её голос звучал ровно, но в нём проскальзывали едва уловимые тени — будто каждое слово отдавалось эхом в давно заживших ранах. Персефона горько улыбнулась, и её глаза затуманились, будто она снова стояла у того костра, чувствовала жар пламени и слышала шёпот толпы. — Мои родители в панике не знали, к кому обратиться, и побежали к семье Майклсон. Те обещали помочь, если родители выдадут, какой заговор готовят против них ведьмы. Мама с папой согласились. Меня спасли от сожжения, когда священник уже поджигал костёр. Потом мы с родителями сбежали из Греции, но нас нашли ведьмы и убили моих родителей за предательство. Я сбежала, от меня отвернулись духи, и я научилась колдовать без их поддержки. Научилась многому. Потом вернулась в Грецию и убила всех ведьм. Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая, как дым после пожара. Елена смотрела на Персефону и видела перед собой не просто ведьму, не просто врага, а кого-то, кто прошёл через ад и вышел оттуда с высоко поднятой головой. — Мне так жаль, Персефона, — тихо, искренне сказала Елена и, сама не понимая почему, потянулась и взяла её руку, крепко сжимая. Ведьма улыбнулась, и в её глазах снова появился свет — не холодный, как раньше, а тёплый, почти человеческий. — Меня спасли брат и сестра Элайджи — Кол и Ребекка. Поскольку именно Кол снял меня с костра, магия связала меня и Кола долгом жизни. Долг меня не отпустит, пока я не спасу Кола от смерти буквально. Поэтому, как бы я ни хотела, но я была связана с ним и часто встречалась с ним… — Доброе утро, — раздался вдруг бархатный, безупречно вежливый голос, и обе девушки резко обернулись. В дверях стоял Элайджа — в безупречном костюме, с прямой спиной и лицом, похожим на маску из холодного мрамора. Его взгляд скользнул по комнате, по девушкам, по каждой детали, будто он считывал историю по едва заметным штрихам. Всё тело Елены парализовало от страха — острого, первобытного, такого, какой чувствуешь только перед чем-то древним и смертельно опасным. Перед тысячелетним первородным вампиром, который, возможно, прямо сейчас решал, жить ей или умереть.

***

Мистик‑Фоллс. Поместье Сальваторе. В гостиной было непривычно тихо — и от этой тишины становилось только тревожнее. Тяжёлые шторы приглушали дневной свет, и комната казалась сумрачной, будто сама атмосфера сгустилась от напряжения. В центре, прямо на полу, сидела Бонни — поджав ноги, склонившись над старой потёртой картой, разложенной поверх выцветшего ковра. На бумаге тонкими линиями были прочерчены улицы Мистик‑Фоллс, окрестные леса, заброшенные шахты и старые дороги, а поверх них Бонни наносила символы: витиеватые знаки, похожие на древние руны, пересекались, сплетались в узоры и тут же тускнели, словно теряя силу. Её пальцы слегка дрожали, но она упрямо сжимала их в кулаки, снова и снова шепча заклинание — тихо, настойчиво, будто пыталась перекричать невидимую стену. — А ты говорила, что Персефона безобидна, — ядовито бросил Деймон, меряя комнату резкими шагами. Его голос звучал так, будто каждое слово было осколком стекла: острое, готовое порезать любого, кто окажется рядом. Он остановился у окна, резко отодвинул штору и уставился на улицу, будто надеялся увидеть Елену прямо там, на знакомой тропинке у леса. — Я не знала, что она знакома с Элайджей! — в который раз повторила Анна, и в её голосе слышалась не просто обида — там была паника, тонкая и звенящая, как натянутая струна. Она теребила край рукава, не зная, куда деть руки, и избегала смотреть кому‑либо в глаза. — Мы встретились в Чикаго, она сказала, что ещё новая ведьма и только учится. Она обещала мне помочь вытащить маму, но не смогла, потому что у неё появились дела. Стефан стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к каминной полке. Его поза казалась расслабленной, но Бонни мельком заметила, как напряжены его пальцы, вцепившиеся в край мрамора. — Ты сказала, что Элайджа — первородный вампир, — обратился Стефан к Роуз, стараясь говорить спокойно, чтобы не подлить масла в огонь. — Ты была с ним знакома? — В 1492 году, — тихо ответила Роуз, опустив взгляд. Её голос стал глухим, будто она говорила не из этой комнаты, а из далёкого прошлого. — Тогда и обратилась Катерина, и тогда мы и сбежали, потому что Тревор захотел помочь Катерине сбежать от Элайджи и Клауса. Деймон резко фыркнул, будто это воспоминание обожгло его. — Я почти убил Элайджу, если бы не эта ведьма, — раздражённо процедил он, снова отворачиваясь к окну. — Персефона тоже там была, — сказала Роуз, и все невольно обернулись к ней. Даже Бонни на секунду перестала шептать заклинание и подняла голову. — В 1492 году, в Англии. Она была там и помогала найти Катерину. Джереми, до этого молча стоявший у книжного шкафа, шагнул вперёд, нахмурившись. — Как это возможно? — спросил он, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее недоумение человека, который вдруг понял, что мир куда сложнее, чем ему казалось. Кэролайн, до этого нервно ходившая из угла в угол, вдруг замерла. — Может, пойти к Кэтрин? — предложила она, и в её голосе проскользнула надежда. — Если она была там, то помнит и Персефону. — Чудная идея, — согласилась Анна, чуть расправив плечи. Впервые за вечер в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на решимость. — А если она соврёт?! — вспылил Деймон, резко оборачиваясь. Его глаза потемнели, а голос стал низким и опасным. — Кэтрин нельзя доверять. Ведьма, давай быстрее. Бонни стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения — и не только из‑за Деймона. — Уж извини, но на Елене, видимо, стоит блок, и, видимо, его поставила Персефона, — огрызнулась она, снова склоняясь над картой. Её пальцы выводили новый символ, но он тут же расплывался, как чернила в воде. — Ведьмы копят свои силы годами, и если Персефона настолько старая, то и очень сильная. Стефан оттолкнулся от камина и сделал шаг к центру комнаты, туда, где все невольно сбились в неровный круг. — Давайте разделимся, — предложил он, и голос его прозвучал твёрдо, без колебаний. — Я, Деймон, Анна и Роза пойдём к Кэтрин, а Кэролайн, Джереми и Бонни ищут Елену. Тишина повисла на мгновение — тяжёлая, густая, будто проверяя, выдержит ли её кто‑нибудь. Потом Анна коротко кивнула. — Хорошо, — согласилась она, и это слово прозвучало как первый шаг к действию. Бонни снова посмотрела на карту. Символы тускнели один за другим, а невидимая стена оставалась на месте. Но теперь у них был план. И этого пока было достаточно.

***

Четыре вампира спустились ко входу в гробницу почти бесшумно — лишь лёгкий шорох камней и едва уловимый сквозняк, поднимавшийся из темноты, нарушали тишину. Воздух здесь был густым, пропитанным сыростью и вековой пылью, будто сама земля хранила в себе шёпот старых тайн. Стефан первым подошёл к тяжёлой каменной плите, служившей дверью, и, напрягшись, сдвинул её в сторону — камень заскрежетал по камню, звук прокатился эхом и затих где‑то в глубине. — Какой сюрприз, — протянула Кэтрин, выходя на тусклый свет, пробивавшийся сквозь щели. Её силуэт на фоне темноты выглядел почти призрачным, а голос звучал так, будто она не из гробницы появилась, а сошла со страниц чьей‑то горькой сказки. — Привет, стерва, — весело бросил Деймон, но в его улыбке не было веселья — только острая, как лезвие, насмешка. — Ужасно выглядишь. И правда, выглядела она плохо: волосы спутались в тёмные колтуны, кожа посерела, будто впитала в себя всю сырость гробницы, а голос охрип, словно она слишком долго кричала в пустоту или слишком долго молчала. Стефан молча протянул ей бутылку с кровью — Анна заранее достала её из сумки и кинула ему ещё у входа. Кэтрин поймала её на лету, пальцы сомкнулись вокруг стекла с почти жадной силой. Она не стала тянуть: сорвала крышку и припала к горлышку, жадно глотая, будто кровь могла вернуть ей не только силы, но и прежнюю уверенность. — Мы пришли поговорить с тобой, — спокойно сказала Роуз, и Кэтрин на мгновение замерла, будто только сейчас заметила её. В её глазах мелькнуло что‑то похожее на удивление — редкое для Кэтрин чувство. — Роза, давно не виделись, — ухмыльнулась двойник, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Как Тревор? Роуз вздрогнула, будто от удара, и голос её стал низким, почти шипением: — Элайджа снёс ему голову за предательство. Глаза Кэтрин округлились, и на долю секунды в них мелькнул настоящий страх — тот, который не спрячешь за ухмылкой. Она быстро опустила взгляд, но было поздно: все трое успели заметить этот проблеск. — Элайджа в городе? — пробормотала она, и даже голос её будто стал тише, будто сама тьма гробницы давила на слова. — Нет, он похитил Елену, и мы пытаемся её найти, — ответил Стефан, и в его голосе прозвучала та самая сдержанная ярость, которую он обычно прятал за вежливостью. Кэтрин снова подняла взгляд, и её ухмылка вернулась — но теперь в ней было больше горечи, чем насмешки. — Бедняжка Елена, — с наигранной жалостью протянула она, допив кровь и швырнув пустую бутылку куда‑то в темноту. Стекло глухо звякнуло о камень. — Если Элайджа решил сдать её Клаусу, то у неё нет шансов на жизнь. Её убьют в ближайшее полнолуние для ритуала. — Ритуала? — переспросил Стефан, и его голос прозвучал так, будто он боялся услышать ответ. Но Анна не стала ждать: она шагнула чуть вперёд, достала телефон и повернула экран к Кэтрин. На фото была Персефона — улыбающаяся, с тёмными волосами и взглядом, в котором читалась спокойная уверенность. — Ты знаешь её? — спросила вампирша, и в её голосе не было ни намёка на мягкость. Кэтрин прищурилась, будто пыталась разглядеть не просто лицо, а целую историю за ним. — Персефона Диамандис, если не ошибаюсь, — протянула она, и в этом «если не ошибаюсь» не было ни капли неуверенности. — Она была там. — Где? — хором спросили вампиры, и их голоса слились в один напряжённый вопрос. — Это долгая история, — хмыкнула Кэтрин, и Стефан, закатив глаза, кинул ей ещё одну бутылку крови. Она поймала её с той же ловкостью, будто всю жизнь только и делала, что ловила бутылки в полумраке гробниц. — Вы знаете, как появляются двойники? — спросила Кэтрин, делая глоток, но теперь уже не жадно, а медленно, растягивая момент. — В одной родословной, — ответила Роуз. — В одном столетии может быть только один двойник. Значит, у тебя был сын или дочь. Кэтрин горько усмехнулась, и эта усмешка была похожа на шрам — старый, но всё ещё болезненный. — Клаус и я, — проговорила она. — Мы познакомились в Англии, в 1492 году, после того, как я покинула Болгарию. Точнее, меня изгнали. Моя семья, твои истинные предки, они отреклись от меня. Мои опрометчивые поступки не допускались в то время. У меня родился внебрачный ребёнок. Позор. — Она сделала паузу, будто каждое слово отдавалось болью. — Моего ребёнка отдали. Меня сослали в Англию, и мне пришлось научиться приспосабливаться. Так что я быстро стала англичанкой. Именно там я привлекла внимание дворянина по имени Клаус. Сначала он взял меня с собой, пока я не узнала, кто он такой и чего от меня хочет… а потом я побежала как чёрт. — Что он хотел от тебя? — спросил Стефан, и все замерли, будто боялись спугнуть этот редкий момент, когда Кэтрин говорила правду. — То же самое, что и от Елены, — хмыкнула она. — Убить меня для ритуала. Он хочет снять проклятие. — Проклятие Луны и Солнца? — тихо спросила Анна, и даже её голос прозвучал тише, будто само упоминание проклятия требовало осторожности. — Клаус хотел высосать из меня кровь до последней капли, — проигнорировав Анну, сказала Кэтрин, и в её словах не было драмы — только сухая, жестокая правда. — Какое отношение имеет род Петровой к Клаусу? — спросил Деймон, и в его вопросе не было любопытства — только холодная необходимость знать врага. — Это действительно утомительно, но проклятие было сделано жертвой крови Петровы, — ответила она, пожав плечами, будто рассказывала не о своей судьбе, а о чём‑то далёком и неважном. — Ведьмы лукавят со своими заклинаниями. Двойник был создан, чтобы иметь возможность отменить заклинание. Как только двойник появится снова, проклятие можно снять. — Значит, ты сбежала, прежде чем он убил тебя, — кивнула Анна, и в её взгляде было не осуждение, а понимание, которое приходит только тем, кто сам много раз бежал. — Тревор послал тебя ко мне, — сказала Роуз. — И ты показала лунный камень, чтобы подтвердить свою личность. — Но ты сказала, что вернёшь меня Клаусу, как только наступит ночь, и обманом обратила себя, — вздохнула Кэтрин, и в этом вздохе было столько усталости, сколько не бывает даже после тысячелетий. — Клаусу нужен был человек‑двойник, как вампир мне я не нужна была. — И с тех пор ты бежишь от него, — хмыкнула Роуз, и это не было обвинением — просто констатацией факта. Кэтрин закатила глаза и встала с пола, движения её были резкими, будто она хотела стряхнуть с себя этот разговор. — Я недооценила дух мести Клауса. Но лучше бежать всю жизнь, чем умереть для дурацкого ритуала. — Ты приехала в этот город, чтобы сдать всех Клаусу? — с неприязнью спросил Деймон. — Выторговать свою свободу в обмен на жизнь Елены, Кэролайн и Тайлера. — Лучше умрёте вы, чем я, — пожала плечами Кэтрин, и в этой фразе не было ни злобы, ни торжества — только холодный, выстраданный эгоизм. — Почему бы просто не убить Клауса и Элайджу? — уверенно спросил Деймон, будто решение было таким простым. — Ты шутишь? — изумлённо спросила Кэтрин, но, увидев серьёзный взгляд Деймона, только рассмеялась — смех был сухим, без капли веселья. — Эти ребята живут уже тысячу лет, малыши. Они давно уничтожили всё, чем можно убить их. Вы думаете, я не пыталась? Но они бессмертны, и не осталось ни одной вещи, которой можно убить их. — Какое отношение имеет к ним Персефона? — задала вопрос Анна, и её голос прозвучал твёрдо, будто она цеплялась за эту деталь, как за ниточку, ведущую к разгадке. — Когда я была у Клауса и Элайджи в 1492 году, то видела там Персефону как официальную гостью этой семьи, — протянула Кэтрин, вспоминая, и её взгляд стал рассеянным, будто она снова стояла в том зале, среди свечей и теней. — Я не особо с ней общалась. Она больше времени проводила с двумя членами семьи — Клаусом и Элайджей. — Есть ещё? — удивилась Анна. — Да, — кивнула Кэтрин. — Кол и Ребекка. Персефона проводила с ними много времени и даже помогала поймать меня. Я стукнула её по голове какой‑то вазой. Но, видимо, её вылечили вампирской кровью. Я помню её в 1765 году во Франции. Она сказала, что я нужна ей, и вырубила меня. Но я смогла сбежать. Она ведьма очень сильная и, получается, бессмертная, если её не убить, свернув ей шею. — Как она это сделала? — спросил Деймон, и теперь в его голосе не было насмешки — только напряжённое внимание. — Подозреваю, что прибегла к очень тёмной магии ещё очень давно, — пожала плечами Кэтрин. — Но точной даты её рождения я не знаю. Не советую связываться ни с Персефоной, ни с Ребеккой и Колом, а уж тем более с Клаусом. Клаус и Ребекка — копии друг друга. Вспыльчивы, жестоки и не моргнут глазом, убив того, кто им просто будет перечить. О Коле я знаю мало. Он пару дней изучал меня, как двойника, с научным интересом, но потеряла интерес, как только в дом прибыла Персефона. — Ты куда!? — крикнул Деймон, не скрывая раздражения. — Если Элайджа здесь, то скоро прибудет и Клаус, — пропела Кэтрин, обернувшись лишь на мгновение и игриво помахав им. — А я лучше посижу здесь. Где меня не достанет ни один вампир. Дверь из камня снова скользнула на место, и скрежет прозвучал как финальная нота в этой беседе. Вампиры остались стоять в полумраке, окружённые тишиной и тяжестью услышанного.

***

— Я просто не могу поверить, — выдохнула Анна, заходя в дом Сальваторе. — В то, что твоя подружка оказалась очень старой ведьмой и действует против нас? — съязвил Деймон. — Нашли что-то? Бонни лежала без сознания на диване. — Она упала в обморок, — сообщила Кэролайн.  Бонни тут же подскочила и стала оглядываться. — Меня будто приложили чем-то, чтобы я не нашла Елену, — выдохнула Бонни. — Видимо, это подружка Анны, которой неизвестно сколько лет, — хмыкнул старший Сальваторе, беря бутылку бурбона. — О чем он? — спросил младший Гилберт, посмотрев на свою девушку.

***

— Ты сдашь меня Клаусу? — прямо спросила Елена у Элайджи, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. Она сидела на резном стуле, пальцы под столом сжались так, что костяшки побелели, но она не позволила себе сгорбиться или отвести взгляд. Напротив, она смотрела на первородного вампира прямо, будто пыталась прочесть в его безупречном лице правду, которую он мог спрятать за вежливой улыбкой. Элайджа присел во главе стола — движения его были неторопливыми, почти церемониальными, как у человека, привыкшего к тому, что время течёт иначе для него, чем для остальных. Он кивнул кому‑то невидимому в дверях, и через мгновение слуги бесшумно внесли блюда: серебряные подносы, фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, в которых вино переливалось, словно жидкое пламя. — Я хочу тебя защитить, Елена, — мягко сказал вампир, и в его голосе не было ни угрозы, ни давления — только спокойная уверенность, от которой становилось не столько легче, сколько тревожнее. — В том числе и от Клауса. Елена чуть наклонила голову, будто пыталась услышать между слов то, что он не договаривал. — Зачем тебе меня защищать от собственного брата? — не понимала она, и пальцы под столом снова сжались, будто хватались за реальность, чтобы не провалиться в этот странный, пугающий мир. — Скажем так, — медленно начал Элайджа, и пауза повисла между ними, тяжёлая и густая, как дым от потухшего костра. — Клаус сделал то, чего я никогда не прощу ему. — И что именно можно такого сделать, чтобы захотеть убить его? — хмыкнула Елена, и в этом хмыканье было больше страха, чем насмешки. Она пыталась держаться дерзко, потому что слабость сейчас была бы опаснее любой угрозы. — Скинуть гробы с нашей семьёй в океан, — сухо сказал Элайджа, пригубив вино. Он не смотрел на Елену, когда произносил это, будто слова были слишком тяжёлыми, чтобы смотреть кому‑либо в глаза. Елена застыла, и этот миг застыл вместе с ней: воздух в комнате будто стал гуще, а свет — резче. Она медленно перевела взгляд на Персефону, сидевшую чуть в стороне. Ведьма хмурилась, её брови сошлись на переносице, а пальцы нервно постукивали по краю тарелки, будто пытались выбить из неё какой‑то ответ. — Я не знаю, Элайджа, но… — начала лепетать Персефона, и в её голосе прозвучала непривычная неуверенность. — Каким бы ни был Клаус, но не думаю, что он способен на такое. Элайджа наконец поднял взгляд, и его глаза стали холодными, как лёд на замёрзшем озере. — О чём ты говоришь? — нахмурился первородный. — Клаус параноик и патологически привязан к семье, — выпалила Персефона, будто слова сами рвались наружу. — Он оттолкнул тебя, но не стал бы так поступать с членами своей семьи. Он боится остаться один. Боится настолько, что скорее убьёт любого, кто попытается их у него забрать, чем сам причинит им вред. — Это непонятно, — покачал головой Элайджа, но в его глазах мелькнуло сомнение. — Как хочешь, — пожала плечами ведьма и тут же поморщилась, резко втянув воздух. Она зашипела, будто кто‑то сжал ей виски невидимыми пальцами. — Когда твои друзья прекратят, Елена?! — процедила она, прикрывая глаза. — Как будто на мозги давят… — Они пытаются пробить твой блок? — поинтересовался Элайджа, и в его вопросе не было любопытства — только холодный расчёт. Персефона кивнула, потом что‑то пробормотала себе под нос — слова были тихими, неразборчивыми, но воздух вокруг неё будто сгустился, и Елена почувствовала, как магия окутала её, словно невидимый плащ: тёплая, тяжёлая, чужая. — Но я буду жить здесь? — аккуратно спросила Елена, и теперь в её голосе не было дерзости — только тихая надежда на то, что ей дадут хоть какой‑то выбор. — Если хочешь, — кивнул Элайджа. — Но если хочешь, то можешь вернуться домой. У тебя есть друзья, которые защитят тебя, и я приставлю своих вампиров, чтобы они присматривали за тобой. Елена на мгновение закрыла глаза, и перед её внутренним взором промелькнули знакомые комнаты, запах выпечки из кухни тёти Дженны, смех Джереми, его неловкие попытки казаться взрослым. — Я хочу вернуться домой, — попросила она, и это прозвучало не как требование, а как просьба о чём‑то очень хрупком и важном. — Там моя тётя и мой младший брат. — Хорошо, — спокойно согласился Элайджа, будто её желание было для него не менее значимым, чем любой его древний план. — Но ты, — он посмотрел на Персефону, которая теперь уже не хмурилась, а смотрела на него с насторожённым ожиданием, — тоже будешь там и присматривать за ней. — Я хотела уехать из этого города! — возмутилась Персефона, и в её голосе прорвалась та самая ярость, которую она обычно прятала за иронией. — Я не ручная ведьма, Элайджа. — Знаю, — непринуждённо кивнул Майклсон, и в этой непринуждённости было столько власти, что спорить казалось бессмысленным. — Но если ты поможешь мне, то я лично помогу тебе вытащить кинжал из сердца Кола. Так ты разорвёшь долг жизни. Ты же этого хочешь последние шестьсот шестьдесят пять лет? Персефона замерла, и на мгновение её лицо стало таким открытым, что Елена увидела в ней не дерзкую ведьму, а кого‑то, кто слишком долго нёс на себе тяжёлую ношу. Потом она медленно выдохнула и опустила взгляд на свои руки. — Ладно, хорошо, — согласилась она, и в этих словах не было радости — только усталое принятие сделки, где цена была слишком высока, чтобы радоваться. — Но перед отъездом я бы хотела задать другие вопросы, — попросила Елена, и когда оба — и Элайджа, и Персефона — повернулись к ней, она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Клаусу я нужна, чтобы снять проклятие солнца и луны, верно? — спросила Елена, и в её голосе прозвучала не просто тревога — там была горькая надежда услышать, что всё это ошибка, дурной сон, нелепый слух. — Принести меня в жертву, чтобы помочь вампирам. Элайджа чуть склонил голову, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить его на свободу. Потом улыбнулся — улыбкой не доброй и не злой, а той, что появляется у человека, который слишком долго носил одну и ту же ложь и наконец решился её сбросить. — Если честно, — сказал он, и в этой фразе прозвучала редкая для него откровенность, — то Клаус не собирается помогать никому: ни вампирам, ни оборотням. Проклятие солнца и луны… — Элайджа замялся, подбирая слова, будто они были скользкими и норовили выскользнуть из пальцев. — Не существует. Проклятие лежит на самом Никлаусе. — Не существует?! — возмущённо воскликнула Персефона, и её голос прозвучал так, будто кто‑то только что растоптал все её старые убеждения. Она резко выпрямилась, будто хотела стать выше, чтобы лучше разглядеть правду в лице Элайджи. — Я столько раз видела, как люди охотятся за лунным камнем или искренне верят в то, что двойник жив, чтобы быть свободными! Я знала, что с этим проклятием что‑то не так. С тех пор как Кол издевательски говорил мне это… Элайджа улыбнулся, глядя на её возмущение, и в этой улыбке не было насмешки — скорее усталое удовлетворение человека, чей план сработал даже лучше, чем он ожидал. — Я придумал это проклятие ещё очень давно, — спокойно признался он. — Достаточно распространить слух, и все уже ищут нужные вещи, желая выслужиться перед Никлаусом. Они сами создают себе врагов, сами гонятся за тенями, сами делают всю грязную работу. Елена лишь удивлённо моргала, пытаясь уложить в голове эту новую реальность. Мир, который и так казался ей слишком большим и слишком жестоким, вдруг стал ещё сложнее — и в нём не было ни простых ответов, ни честных врагов. — Но зачем всё это? — нахмурилась она, и её пальцы снова сжались под столом, будто ей нужно было за что‑то держаться, чтобы не потерять равновесие. — Никлаус — результат неверности нашей матери, — проговорил Элайджа, глядя на бокал вина, будто в тёмно‑красной глубине мог разглядеть прошлое. — Очень давно она зачала Никлауса с оборотнем. — Клаус хочет стать и оборотнем, и вампиром одновременно?! — шокированно спросила Елена, и голос её дрогнул, потому что теперь она начинала понимать, насколько велика ставка в этой игре. — Как выяснилось позже, Никлаус уже был не просто человеком, — продолжил Элайджа, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами смысла. — Его биологический отец был оборотнем. Когда мы стали вампирами, это выяснилось. Отец выследил и убил любовника моей матери и всю его семью. А заодно разжёг войну между видами, которая идёт по сей день. Гибрид намного сильнее вампиров и оборотней. Природа просто не вынесла такого. Поэтому ведьмы приняли меры, чтобы волчья сторона моего брата ушла. Он хочет активировать свою волчью сущность. Стать первородным гибридом. В этот момент у Элайджи зазвонил телефон — резкий, неуместно современный звук в этой комнате, полной древних тайн. Он коротко кивнул, будто извиняясь, и вышел из столовой, прикрыв за собой дверь. Тишина, оставшаяся после него, была густой и неловкой, словно комната сама не знала, как себя вести без его холодной уверенности. — Поехали? — спросила Персефона, будто пыталась стряхнуть с себя этот разговор, как капли дождя. Её голос прозвучал чуть резче, чем нужно, будто она боялась, что если замолчит, то снова начнёт думать о том, что только услышала. Елена помедлила, глядя на ведьму. В голове крутилось столько вопросов, но один из них вдруг прорвался наружу, самый неожиданный. — Ты была близка с Колом? — выпалила она, и сама удивилась собственной смелости. — Просто… ты часто упоминаешь его и говоришь о нём с определённой теплотой. Персефона замерла, будто её ударили не словами, а чем‑то более ощутимым. Она посмотрела на Елену так, словно пыталась понять, зачем той это нужно знать. Потом медленно выдохнула, и в этом выдохе было столько воспоминаний, что Елене на мгновение стало неловко. — Кол спас меня, Елена, от сожжения, когда я была пятнадцатилетней девочкой, — медленно заговорила она, и голос её стал тише, будто она не хотела, чтобы эти слова услышали стены. — Кол до своего обращения в вампира был колдуном и многое знал о магии. Он учил меня почти всему, что я знаю. Я испытывала к нему определённые чувства, но это прошло. Елена улыбнулась, заметив, как в последних словах Персефоны прозвучала неуверенность — лёгкая, едва уловимая, но настоящая. В ней не было лжи, только попытка убедить саму себя в том, что прошлое осталось позади.