***
30 апреля 2026 г., 20:04
В мастерской Юкичи всегда пахло льняным маслом, пылью и старым деревом. И еще немного — едва уловимо — дорогим одеколоном Огая, который заходил сюда слишком часто, чтобы этот запах успел выветриться.
Фукудзава был художником «старой закалки». Он не признавал быстрых набросков на планшетах и ярких, кричащих акриловых красок. Его миром был холст, уголь и бесконечное терпение.
— Снова этот суровый взгляд, Юкичи, — Мори прошелся вдоль стеллажей, заставленных натюрмортами и пейзажами. — Ты пишешь горы, море, старые храмы... Но где же люди? Неужели за столько лет тебе не захотелось запечатлеть чье-то лицо?
Фукудзава не ответил. Он методично очищал мастихин, не поднимая глаз.
— Лица переменчивы, — наконец произнес он. — В них слишком много лжи.
Мори рассмеялся — негромко, с той самой мягкой вкрадчивостью, от которой у обычных людей бежали мурашки по коже. Он опустился в глубокое кресло в углу, закинув ногу на ногу, и замер, глядя в окно на заходящее солнце.
Юкичи украдкой взглянул на него. Свет ложился на острые скулы Мори, золотил кончики его темных волос и подчеркивал тонкую, почти хищную линию губ.
Фукудзава знал этот профиль наизусть.
В дальнем углу мастерской, за тяжелой портьерой, стоял закрытый стеллаж. Там не было ни гор, ни храмов. Там были сотни листов:
Мори, спящий в этом самом кресле, когда засиживался допоздна.
Мори, раздраженно поправляющий галстук.
Мори, смеющийся над какой-то своей жестокой шуткой.
Мори, чьи глаза на бумаге казались глубже и честнее, чем в жизни.
Это была одержимость, облеченная в графику и масло. Юкичи ловил каждое мимолетное движение, каждый изгиб пальцев, держащих чашку чая. Он рисовал его годами, пытаясь через линии разгадать загадку человека, которого называл единственным другом и заклятым врагом одновременно.
— Покажи мне, над чем ты работаешь сейчас, — Мори поднялся и сделал шаг к мольберту.
Фукудзава накрыл холст плотной тканью раньше, чем Огай успел подойти.
— Там ничего интересного. Просто этюд теней.
Мори остановился в шаге от него. Его глаза сузились, в них блеснуло опасное любопытство. Он знал, что Фукудзава лжет. Он чувствовал этот пристальный, изучающий взгляд на себе каждый раз, когда отворачивался.
— Ты скрытный человек, Юкичи, — прошептал Мори, почти касаясь плечом плеча художника. — Но когда-нибудь я все равно узнаю, что ты прячешь в этой темноте.
— Тебе не понравится то, что ты увидишь, — сухо ответил Фукудзава, сжимая в кармане пальцев испачканный углем палец.
Он не мог сказать правду.
Мори ушел, как всегда, внезапно, оставив после себя лишь шлейф парфюма и тихий скрип двери.
Фукудзава вернулся к мольберту, сорвал ткань и взял кисть. На холсте проступили знакомые черты. Он снова рисовал Мори. Вечного, недосягаемого и единственного, кого он никогда не осмелится выставить на свет.
