Синдром Красных Щек

Фу мазохстикс энд садистикс Серо-зеленые стены дряблого Эдема душили своей горечью, заставляя вдыхать вместо чистого воздуха — дым тонкий, а кашлять пылью старой, дурманящей погано. Сколько не убирайся, старая штукатурка будет сыпаться тебе на стулья, столы, стучать тебе по тяжелой голове, впутываться в растрепанные волосы, ведь причесать их — иногда просто не успевается. Единственный твой выходной, можно сказать, даже, единственный отпускной денек, когда твои слезливые речи — высвободили тебе два часа покоя и тишины, хоть и через явный уговор и обеспокоенный взгляд здешних смотрелок, не мог быть занят чем-то кроме ожидаемого отдыха и сомнительным способом сбросить со своих плеч лишнюю стрессовуху. В трахее ходит мандраж, руки нервно соскальзывают с деревянных углов твоей маленькой тумбы, со рта пытается сбежать тонкая сигарета, вдыхающая в серые стены свой призрачный запах, с какой-то табачно-вишневой душкой и отсебяченной тоской. Голова ходит кругом, вокругом, иногда квадратом, да не ходит вообще, то ли от неудачной попытки сравнять свое дыхание со своим же привычным и мирным темпом, то ли от подступающих к голове мыслей. Они, как правило, были как черные коллекторы. Они не стучались, не протирали подошву об выстиранный приветственный коврик, лишь грязно выбивали дверь, запирая каждую твою мысль, что херову что хорошу, не давая даже шансу сбегнуть и протрусить. Ты с усилием сглатываешь вязкий слюной ком, встающий тебе поперек горла из разу в раз, стоит тебе трясущимися руками взять лезвие, выкрученное из станковой бритвы. Взглянуть на его слабое отсвечивание, да покрутить в руках — как впервые. Будто бы не знаешь сам, для чего оно тебе нужно, для чего оно пригодилось в твоей комнате, именно в тумбе, именно спрятанное под изрисованными бумажками и желанием, чтоб глаза чужие его не встретили. На его краевом острие уже образовался ржавый налет, некая кровавая гадость впиталась в алюминиевое волокно, своим запашком вдыхая в тебя воспоминания о всех разах твоего самобичевания, и об ужасе сокрытия от глаз чужих жестоких ран ты вспоминаешь, когда твое смазное рогатое отражение тебе улыбается, но не в ответ. Инициативно лишь. Твоя кожа иногда не успевает окончательно затянуться, и ты, как настоящий амбассадор самомучений, своему хрупкому организму не даешь и шанса на передышку, вырисовывая рубцовый узор в несколько слоев, уже даже сбиваясь со счету и надеясь лишь на самопрощение в будущем, уводя глаза вправо от горизонта событий. Этот раз — явно не исключение. Но из губ вылетает досадное шиканье, когда голова лживо включается, и крутится осознание — ноги ранить нельзя, не в этот раз, нет штанов запасных, вспоминается, зимой уж слишком морозно для легких тканей. Туловище твое — и так покрыто кровавой коркой, что чудом и твоей неверующей молитвой не сочится гноем, лишь липкими эритроцитами. Их запах раздражает, а весь процесс заживления настолько болезненно ощущается, что тебе трудно спать даже уложившись на широкую спину, про лежачку на боках и животе и речи идти не может. И ладно бы просто больно! Помимо боли ты ляпаешь пятнами крови по всей простыне, когда твоя иммунная система дает ожидаемые сбои, спешно хватаешься дрожжащими руками за раскрытые плоды мазохизма, и молишься вновь об одном — чтобы никто, кроме него самого, не воссоздал ему проблем еще больше, тоесть, чтобы никто не увидел это кровавое зрелище-месиво, фееричное, но на эмоции безвкусное. Позорное проявление своего характера в алых лужах и рассыпчатых пятнах повсюду, и это всегда получается укрыть. Шею трогать не хочется. Слишком страшно. Ссадины на твоем теле доходят до пузырьков жира и быстро-текущего темпа всяческой жидкости, но убивать себя случайно, из цели самосадизма — не очень то и хотелось. Позорно и пресно. Скукота. В этот раз это не про отсутствие фантазии, а про очевидность. Ты ведь не настолько прост, чтобы так легко дать разгадать твою смерть? И алые глазки цепляются за чистый рукав на правой руке. Он не левша, а амбидекстре, лишь частично, и то, учился, просто чтобы было легче жить. Но, не обращая внимание на этакую данность, его правая рука практически чиста и по-прежнему бела, и имеет явно небольшое количество рубцов на себе. В соотношении с левой рукой, я бы дал, условно, 1/13. Вот так вот расценим. И стенные часики — твой родной ориентир, тикают так настойчиво, так оглушающе и отрезвляюще, что помимо правой руки и лезвия в твоей обратной руке, есть еще и время — ограниченное , не бесконечное, быстро-текущее. И, как бы ни хотелось еще полюбоваться своей изящной конечностью, желание почувствовать в воздухе едкий запах железа, широко раскрытыми глазами взглянуть на собственноручный темп бегущей крови, треморно ухватиться ладонью за ошибку, осознав все мгновенно, да бесцеремонно стараясь два края слоистых участков кожи склеить обратно…Это было сильнее. И с твоей щеки течет капелька пота. Она вылезла прямо из под виска, а вместе с ней и мысль — неопровержимая. Что это все — ошибка. И ты. Ты тоже ею являешься. Ошибки надо править. И не важно чем. Знанием, любовью, дружбой или лезвием. Ты заценишь себя лишь тогда, когда увидишь свою натуру — предполагающую не только жалкую душу, но и сладкое, крепкое мясо. Но об этом, конечно же, позже. К участку, чуть выше к локтю, пристраивается самый самый свежий и чистый железный уголок. Неужели, в тебе есть нотки желания пожить, что ты стремишься пожалеть себя? А может, все же… Черт. Черт подери. Лезвие ты перевернуть не успел, зато вздрогнуть, ошарашенно взмахнув руками, да в итоге порезавшись — у тебя получилось. Черт, ты полнейший идиот, полнейший, глупейший и, очевидно, глухой, раз не услышал шажков в сторону вашей комнаты, что не услышать при разгаре тишины — было странным и на редкость неумным. И, как по сценарию, ты ладонью прикрываешь обширную полость самостраданий, стараясь укрыть хоть как-то сквозившую аль из под кожи, да сделать свою скрюченную гримасу чуть более спокойной и уравновешенной. Но, по страстно-насыщенной морде с собачьими голубыми глазками было ясно — лужица крови взялась не с потолка, как та же штукатурка, и что звенящее лезвие, краешком выглядывающее из чужого кулака — было не для заточки карандашей. Голова начинает болеть уже заранее. Ты знаешь, понимаешь, осознаешь, что дальше тебя ждет — мрак и только, да тонуть тебе в расспросах и неминуемой, сопливой жалости к тебе, да смазливым желанием помочь, будто ты слащавая немочь. Ты не глядишь в чужие очи, впившиеся в твой слабый облик, но чувствуешь — странный интерес, граничащий со слабой нетерпеливостью. Почему-то он не разрывается в спешке тебе помочь. Ты поднимаешь на него глаза, дрожащими зрачками хватаясь за приподнятые плечи, да смахивая морганием тревожную слепоту, лишь бы увидеть лицо — озадаченное, но не потонувшее в гуще сочувствия и предрассудков, а удерживающее в себе некоторое чувство похоти и нетерпеливости. По лицу катятся еще пару потных капель, заметив дрожащие уголки губ, заметив румяность усталых щек. —Патрик, позволь… Он не заканчивает, лишь успевает мягко коснуться до твоего плеча, очаровывая малосольным ощущением страха и неожиданности. И, ведь по Саймону совсем не скажешь, что это спокойствие — сильно уж ему присуще. В голове взрывалась петарда опыта, оглушая тебя лживым ожиданием слез, попытки успокоить и впихнуть в глотку чувство вины не только за свои проебы, но и за способ наказать себя за них, на деле же оказалось все, отнюдь, иначе… Рыжие собачьи ушки будто сквозь себя пропускают утяжеленное дыхание, ерзанье по старому пледу, вопль домашних полов от чужого распоротого хвоста. Насыщенные кудри не дают обладателю почувствовать всю тяжесть взора алых и заслезившихся, лишь чувствительный носик обращает внимание на приторно-железный запах в комнате, и есть у него малая потребность — спасти, защитить. Ты готовился к этому заранее, прозапас. Мальчик уже давно знает, где прятались ржавые лезвия, какие листы бумаги были изуродованы кровью да вонючей перекисью, да в каком уголку таились три неразлучных друга мазохистской коробочки — Бинт, марля, специальный пластырь. Мальчик даже знает стоимость каждого. Мальчик знает порядок действий, но на себе не проверял. Может, наступил момент долгожданной практики? Теплый взгляд небесных искорок смотрят излишне нежно. Они не несут в себе сочувствия, нет в них капризной жалости. Лишь острая страсть. Острее новенького ножевого. В руках дрожит нетерпение. В твоем теле ходит неподатливая жуть и, по ощущениям, ты становишься еще белее, чем мог быть раньше. —Я давно хотел. Ты давал целовать свои шрамы, хотел этого сам… — гладя твою руку чуть ниже кровавой пробоины, он собирает струи крови на подушечки пальцев, проходится языком по скопившейся жидкости на ногтях, и неспешно продолжает, насмерть приковано глядя на израненную руку, —Но у меня всегда было желание. Запечатлеть появление новых. Помочь. Быть рядом. Быть в истории некоторых ран. Я понимаю что это звучит очень странно и, наверное, я должен был вести себя иначе, да? Рыжие ушки приподнимаются в ложном разочаровании и поддельном любопытстве. Он знает, что поступки в таком деле мало объективны. Но Патрик — требователен и педантен. С его мнением стоит считаться, даже если приходится заводить крутящийся хвост меж бедер, даже если лицо крючится в гримасе абсолютного желания и восхищения. И ты стабильно подчиняешься чужой воле и власти, безукоризненно прислушиваешься и играешь роль самого очаровательного парня на свете, играешь роль вечного помощника и поддатливого компаньона. Ведь всякий раз приятно наблюдать то, как вечно угрюмый взгляд, какому были удосужены все, будто без всякого исключения, меняется на более мягкий и ласковый. Приятно было чувствовать поцелуи холодных и сухих губ. Цены не было тому, как ярко краснеет белоснежная кожа, когда тебе дают разрешение на собственническую метку слабым укусом. Но даже так, ясно было — это не единственное, к чему тебе могут дать волю. Вот правда, как правильно надавить на принятие решения, понятия рыжик не имел. Лишь мог пользоваться своим юношеским обоянием. Несмело заглядываешь в чужие глаза. Они наполнены чем-то странным. Но в рогатой голове все звучит так, будто твой миловидный парниша сошел с ума. Быть может, сошел и с небес. Ведь иметь в таком садистском разврате столь святой вид — дельце непростое. В мгновенье, ты даже забываешь то, что твоя рука — до сих пор истошно кровит, и что твой парень с удовольствием пробует тебя изнутри тоже осозналось не сразу. Это странно. Невыносимо. И противно. Должно быть, но не совсем… Это не противно. И ты ругаешь себя уже, вновь, не закончив с былым наказанием. Но сопротивляться — не можешь, отнюдь, абсолютно. По гортани течет сухой ком, губы разъежаются в расплывчатой улыбке, и ты больше не выносишь. От дрожи рук из хватки выпадает слабо-ржавое лезвие, которое оказывается теперь на чужом бедре. И ты слабо прикрываешься, не желая показывать своей амбивалентности и слабости. И в ушах несправедливо громко звучит ерзанье чужого мягкого хвоста, и в сознание бьет отчаянно-влюбленный голосок. Черт. Теперь в простудившейся голове лишь грязь с блестящим мылом. Тебе все еще хреново, и единственное, чего ты сейчас действительно хотел бы — закончить это все прямо сейчас, но чужая чистота дает слабую надежду на искупление, и ты ничего не можешь поделать с собой, лишь податливо согласиться, невнятно бурча себе в руку, даруя гладкому лбу смущенный взгляд с четкою каплей одобрения. И чужие глазки загораются особой искринкой, когда ты вытягиваешь руку поближе, более высоко откатываешь рукав белой рубашки, и терпеливо молчишь, стыдясь отвернуть взгляд от ну очень симпатичной стены. Рыжему дается самое явное дозволение к возможности помочь. И это значит гораздо больше, чем просто помощь. Патрик человек абсолютно не слабый, но даже мимолетную грусть, или даже самую ярую злость — всегда кроет в себе. Не видит смысла, не видит в этом силы. Все что слабо и дряхло — лишь остается гнить в закромках загруженной головы. И это вызывало интерес, неподдельный. Увидеть его в состоянии не состояния — необычайный раритет, которого тебе видеть не удосуживалось. И снизу вверх оглядывать фигуру чертей, тряской отдающей слабой да жалкой. Разглядывать в алых глазах подобие страха, тошнотворного давления и склизкого доверия, крадущегося по украдке смазано и неосторожно, и ведь всеобще было видно эту странную и непривычную попытку доверить что-то глубже и хуже, чем пару вязких откровений или забытых шрамов, которые на коже красуются лет с одиннадцати. На локоны крутится желание извращения, но подрывать столь чудное чувство — грех, преступление против человечности. И, сквозь скрежет души, ты аккуратно задеваешь кусочек стерильного бинта, даже не сразу улавливая уставший выдох. *** От этого выдоха исходило ощущение разочарования. Корни пустившейся тоски соседа расползлись по корке мозга, будто усатый паразит, собирая в кучку каждый домысл и выдвигая действительно идейную мысль. А может, перед тем как помочь, нужно беду воссоздать? Липкий отпечаток теплых пальцев скользит по здоровой коже, оттягивая ее слабо-слабо, да рассматривая то ли реакцию, то ли дальнейший порядок действий в голове. Хотя, ты ненароком заглядываешь во внутрь пореза, наблюдая за тем, как внутри скапливается кровь, переполняя края и добавляя ритма и без того бегущей струе. От слабых прикосновений и оттягиваний в уши пробирается томный выдох, смешанный с замиранием суккубского сердца и слабой дрожью пальцев, и в миг на ум натягивается доля смелости и какого-то мутного воодушевления. Ты аккуратно крадешься пальцами к чужой, занятой руке, под напором чужого вопросительного взгляда держишься стойко, лишь добро поглядываешь, чтобы руку разжал. Лицо свое ему показывать не нравится: тошно, по скатанным губам видно отлично, но ты туда и не глядишь, заглядываешь только в раскрытую, малость потную ладонь, в которую аккуратно укладываешь распечатанный и на скорость спрятанный марлевый бинт. Теперь, отнюдь, он не такой уж и стерильный, но бог видит — рогатому то только на радость. В пальцы освободившиеся же вбираешь ледяное острие, на кое даже смотреть было, отчасти, жутко. Запашило от него застывшим ужасом, с каплей удвоенного железного привкуса. Блестит печально, не надеясь на помилование выточенных лезвий. И эта маленькая вещица смогла так изувечить тело возлюбленного? Это та вещь, что длиной короче мизинца придется, может сотворить такие раны? В голову осознание не берется. Но сейчас надо лишь пересилить себя — и только. Любопытство, грешный интерес, да нежная страсть к чужому удовлетворению явно и очевидно берет верх над разумным смыслом. Были бы они сейчас оба в порядковом сознании, возможно, они бы осудили это. Но пока, Саймон может лишь разглядывать руку, вороча у ее кожи тонкое лезвие, и только-только решаясь на непоправимое, фантомно уже видя алые слезы. …. По голове стучит юркий звон удара капель об пол, и по твоей кровеносной системе пробегается ощущение жара, с чужой же выбегает жидкость горячая. Тебя, в совсем странном жесте, плавит, оставив лишь единый тонкий порез на нежной и холодной коже. Ты думал до этого так тщательно, что сейчас — не можешь и слова прикинуть в котелке. Лишь смотришь завороженно, напугано. Патрик практически никак не реагирует, но это с первого взора так и кажется. Ведь если быть знатоком, то его полное замирание, да не моргающие, распахнутые очи, залитые отсутствием пигмента — реакция совсем уж нестандартная и, хочешь не хочешь, ты замираешь вместе с ним, покорно ожидая вердикта и ясных впечатлений от произошедшего. В груди без исключительно становится тесно и душно, и, кажется, ты можешь ощутить каждый быстрый удар сердца, увидеть, как неопрятно ходит грудная клетка в растрепанном самоощущении и пришедшем страхе необъяснимом. Рука режущая дрожит, костяшками лежащими собирая росистые струи, выживающие твой ум окончательно из тебя. Чужую реакцию рассматривать не хочется, тебе и ощущения хватает — аура этой жути поглощает целиком. Но мучить голову топной сомнений уже иной вид самосадизма, легче не было бы ни от чего. —Не огорчай меня, скажи же, что это не все. В голубых глазах от жара появляется пар, хуже пелены ощущается. Томный вздох и речь на одной ноте жадно клинит, дрожь длинных конечностей и их мимолетные вздроги возбуждают что-то неприлично потайное, где-то далеко внутри. Только Патрик, только своим хриплым голосом, только своими крепкими руками выбивал из тебя хлипкий стержень, ставя на его прошлое место чудный посох — это, нечто, новое, и только рядом с Патриком от этого отказаться не получается. Сухие, покрасневшие губы открываются в рваном стоне, ровно под скулеж старшего, когда он боязливо и быстро вжимает в тонкую кожу металлическую грань, да резко уводит ее в край, в попытке не споткнуться о чужое разочарование и здесь. Он сделал как положено, как намекнули. Не церемонился, и ожидает за это слабых почухиваний за чувствительными ушами. В голову даже падает наглая мысль — что он этого и вправду заслужил, что он и вправду это получит. На голову падает чужая рука, и, будь Саймон из семейства кошачьих, а не собачьих, возможно, утопил бы тяжкие вздохи в своем мурчании, вылизывая чужие раны и ощущая себя самым успешным хищником. Это даже вызывает слабую усмешку. У твоей жертвы — рога и длинный хвостик, стройное тело и полосы по коже, и теперь он ощущается не тигром, а зеброй, чью кровь было грешно не попить в сухой саванне. Ухмылка переходит в улыбку, и щеки невольно жмурят глаза, вгоняется мысль, что он не оставит свою жертву так. Предплечье, насыщенное кровавыми разводами, спешно покрывается влажными поцелуями, смакуя оставшиеся капли, и слюнявое вылизывание заставит рогатую макушку уверовать в лечебную пользу собачей слюны. Это для эффекта неожиданности. Крашенные ногти царапают тебе скальп, сжимая волосы в кулак и невольно натягивая их. Знается, больно делать он не хотел, и спустя мгновение отпустил, в извинение проглаживая по пострадавшему участку мокрой ладонью. Ты не перестаешь улыбаться, лишь на мгновение вздрагиваешь и случайно выпускаешь стон из дрожащей груди и слабый скулеж, когда по голове приятно проходятся, нежно массируя, даже с учетом того, что парень, довольствующийся поглаживанием, сейчас бесстыдно оставил на руке еще одну скважину, вальяжно облизывая испачканные пальцы и мечтательно собирая новые пятна на руки, уж точно не отказывая себе в хищной трапезе. —Я хочу ощутить то же самое, Патрик…Хочу-у-у… — Саймон потирается, мягкой кожей щеки прислоняясь к слабым ручейкам темной крови, да позволяя себе вновь выпачкаться. Некоторые локоны склеиваются от липкой жидкости, а глаза устало закрываются от навязчивого запаха железа в тугом воздухе. Он тянет каждый слог, жалобно скулит, забирая с кровати распакованный кусок плотной марли, которую туда в спешке кинул Черт, уже совершенно не заботясь о том, как это неправильно. Марлю немного раскручивают, на глаз отмеряют, чтобы убедиться в том, что все поместится. Саймон плотно прижимает марлю, пропитывает ее свежей кровью, маленьким жестом уха внимание привлекает, и просит придержать участок. Патрик довольно хмыкает, с явным интересом наблюдая за тем, как щенок, чем-то похожий на извращенного маньяка со своими кровавыми разводами на ладонях, да рубиновыми пятнами на щеке, пытается открыть упаковку с бинтом, прибегает даже к испытанию зубами и, вновь усаживаясь на колени поудобнее, аккуратно прислоняет тканевый бинт, начиная оборачивать руку, причем, с весьма неплохим умением. — Хорошо управился. Рыжий поднимает с пола упавшее лезвие, а после и поднимается сам, усаживаясь рядом на скрипучую кровать, коротенькие ноги свешивая, не доставая до пола носками, и трепетно поправляя бинт на руке своего сожителя, как только удобно облокотился. Белая, забинтованная рука обратно ложится на чужую макушку, и принимается тихо, успокаивающе поглаживать, распутывая слипшиеся пряди кудрявых волос, даже с учетом того, что кончики пальцев раздражены мелкими вздрагиваниями. Он немного мнется, задумчиво взглядывает на чужие брюки, разглядывает еле-видные крупитчатые пятна. В голове крутится ненасытный взгляд, слезливый скулеж о желаниях, и к ним вплетается вполне ожидаемая мысль — что дальше? Саймон сидит тихо, перебирая в пальцах нити пряжи от потрепанного свитера, слабо виляя кончиком хвоста у себя под боком и явно не торопясь прерывать свою идиллию. Мимолетно замечает взгляд, вскидывая подбородок, и мягко скользит по красной радужке. Щеки красные и пигментом, и сочными алыми пятнами. Странная картина, и вымывать свое лицо он явно не спешит, кончиком языка слизывая засохшую пленку. — Выглядишь как поехавший садист. Патрик в выражениях не стесняется, но дает ясно понять — его это смешит, он не осуждает, не пресекает, просто позволяет мысли выбраться наружу. Его радует, что Саймон — вне обиды, он только сильнее расплывался в своей острой улыбке. На его щечках можно заметить мелкие ямочки. —Я хочу чтобы ты выглядел также. —Тебе это понравилось бы? —Мне понравится, если ты сделаешь точно также. Ох, эта улыбка плавно переходит в наглую, маньячью ухмылку, оскал. Рыжий хвост активнее трется об жесткую кроватную накидку, когда парень пересаживается с задницы на колени, практически сравнивая разницу в росте. Сзади себя он нащупывает еще не остывшую побрякушку, подцепляя ее за безопасную сердцевинку. Тянется к твоей свободной руке, лишает главной точки опоры и расправляет твои же пальцы. Соревноваться с ним тебе не дает капля энтузиазма и ведро странного ощущения потерянности. В, еще сухой руке, теперь искрится измазанное лезвие. На нем пару новых, свежих отпечатков от расчумазых пальцев, и напористый взгляд из под рыжих ресниц убеждает тебя — этому лезвию нужна чуже-родная кровь. Резкий кадык вздергивается от попытки сглотнуть слюну, переварить в желудке страх — неплохая идея. —Нет, Саймон. Я не буду этого делать. Я не собираюсь тебя ранить. В кулак вжимается режущее, скрывая от лика голодных глаз свой коварный блеск. Брови неоднозначно складываются у переносицы, из уст слова только и чеканятся — без оговорок и снисходительностей. Шипы на чертовом хвосте невольно раззиваются, эта комната полна метафорических оскалов. —Патрик? Патрик, ну, пожалуйста… Протягивается каждый заключительный слог, оставляя под кожей неприятный осадок обязанности. Желудку придется переваривать страх неоправданных ожиданий. Но глаза все же мелькают неодобрением. Молчаливое покачивание головы в отрицание, ощущается, будто б только-только закрытые ворота, через которые можно лишь пролезть, и то, не взберешься — разобьешься. Чужая макушка трется об твой подбородок, влажные губы целуют шею, выдувают из легких слабый хмык. О, боги, его нервная система точно выдержит такое? Хвост треплется сзади в некой истерике, клычками зазубренными создавая на одну проблему больше, одеяло ведь не жалея. Тело наоборот — слушается только негласного правила, рефлекса: страшно — бей. Если это Саймон — замри. Мягкий язык проходится по еще не зажитому хрящу уха, оставляя на его кончике горящее чувства поцелуя и звонкое воспоминание о том, что уши его трогать не совсем желательно. Но сейчас он не был против. Чужое дыхание ощущалось внутри черепной коробки, чужое шептание бессовестно выбивало отголоски совести, отбирало талант к размышлениям и качественным выводам. Тонкая линия из под глаз потекла на нижние веки, от повысившейся температуры хотелось скулить ровно так, как обычно это делает старший. С тянущего уха поцелуи перешли на щеки. От касаний к старому шраму по коже пробежались мурашки. От касания к пробитым губам хотелось застрелиться. Его разводят, нагло, самонадеянно и очень подло. Но, справедливости ради, это скомпенсированно сладким ароматом чужой зубной пасты, что не успела выветриться с самого утра. Это было сбалансированно сладостью момента. Тебя целуют — ты позволяешь себе плавиться. Еще немного, и из глаз выльется река. В голове худший сюжет, где рыжий развернется, плюнет и уйдет. Нет, это иллюзия. В голове сюжет, где дорожки слез славно слизывают, где щеки горят и жалят чужой язык. Кстати, надо тщательнее следить за его режимом питания. Не может запах персика и мяты держаться с самого утра если ты человек, а не вампир иль призрак. — Патрик, ну пожалуйста…Я так хочу понять тебя лучше, это так интересно… Жалобно тянет, и в голове несется мысль, весьма очевидная, конечно же, но настолько громкая, что не вскрутить ее вновь было чем-то невозможным. Манипулятор. Редкий. Но гордость берет за душу — его мальчик действительно это умел. Показательный, тяжкий выдох. Тяжесть век подоспела не вовремя. Он кивает и, вроде, презрительно, но при этом довольно прикрывая глаза, забирает из теплой ладони подогретое лезвие. На секунду вспыхивает яркая доля сомнения. Неужели он, самый явный пример того, почему самосадизм — это плохо,ужасно и отвратительно, собирается поощрять это у своего любимого человека? Собирается сам нанести ему увечья, собирается трепетно скатившиеся капли собирать на концы пальцев и разглядывать в них едкое отражение глаз? Какая…Дикость. —Патрик. Лишь один раз. Прошу… Он садится на твои бедра, спиной приживаясь к широкой, расцарапанной груди. Будь он в чем мать родила — ощутил бы чужой пирсинг. Многовато железа в этой комнате, не так ли? Кучерявый хвост нагло дрожит у самого паха, и места для адекватных мыслей не остается совсем. Остается лишь смириться, боязливо опустить взгляд: на чужую руку с закатанным рукавом, лучезарную, довольную улыбку с двумя яркими клычками, да дрожащие ладони, скользящие по-разному, но по-одинаковому не смело. Под левой рукой Саймона оказывается твоя, чтобы придержать. Правая рука вьется вокруг тонкой, тощей талии, прислоняя острие к кристальной кожа, и с губ шепча вырывался жалкий, обеспокоенный рык, оттягивающий время. Тебе заранее кивают. В уголках нежных глазенок появляются радушные морщинки. —Ты пожалеешь. Я тоже. От этого потом не избавиться. *** Утро. Вы пропустили ужин. По закрытой двери видно, что к вам никто не ломился и не просился. Безразличие — привычное на вкус ощущение. Сначала тяготит, потом позволяет ощутить свободу и проверить себя на честность. Сейчас не было ни того, ни другого. Разящая головная боль шокировала всю нервную систему, заставляя невольно дергаться и чувствовать себя так, будто у тебя синдром туретта и легкая контуженность. На кончиках длинных волос засохла чья-то кровь. Ты не помнишь, чья именно, но ни один из предстающих выборов тебе не улыбается. Вы спали в полуобнимку. У Саймона на щеках остались засохшие дорожки слез, кровяная, уже багровая корка, разлившаяся с самых скул до аккуратного подбородка. Его закатанный рукав пережимает ему предплечья. На предплечье останется четыре крупных шрама, о них придется позаботиться. Он еще спит, закинув голову тебе на плечо, да так тихо и тревожно посапывая, что создается впечатление того, что он сейчас вскочит, вскрикнет, расскажет о самом страшном сне, что ему приснился, а после, будет жаловаться на ноющую боль в руке, поэтому тонкие пальцы аккуратно разворачивают смятую рубашку, прикрывая измазанный бинт и позволяя венам дальше беспрепятственно пускать кровь по организму. Ты смотришь на свою грязную правую руку, потом на левую руку спящего, выглядевшую сильно аккуратнее. Тебе несмешно, но невольный смешок вырывается из легких: у вас парное. Редко ты так нервничаешь, что позже болит , трещит, лопается голова. Но вчера испытывать свою нервную систему было чем. В голове всплывают сцены. Обрывистые, скомканные, но суть сохраняется. Сначала был ты, потом — милейшие голубые глазки, требующие жару и внимания. Потом поцелуи. Много. Такое трудно выдержать, и ты сдался, а после — успокаивал рыжего парнишу, стараясь угомонить тремор рук, когда под плачущий скулеж тебя просят не смотреть и просто закончить начатое. Плачи и вопли — редкое твое проявление. Можно даже сказать, что желаний таких никогда и не возникает. Ты просто сгусток реализма и желания чувствовать ровным счетом ничего. Но держа хрупкое запястье, протирая спиртовыми салфетками еще целую, здоровую кожу, да глядя на первый появившийся порез, честно, хотелось рыдать навзрыд. Жалеть нет смысла, что сделано, то сделано. Он лежит на тебе, в объятье закидывая ногу и подергивая хвостом где-то чуть выше коленной чашечки. Вчера не выдержал и разревелся, тыкаясь тебе в плечо лбом, жалуясь твоим ключицам на каком-то эмоциональном языке. Ему было больно, а тебе было это видно. Но он что-то хотел доказать. Что именно — он еще спросит, но осознание каких-то целей было ясным, непоколебимым. Непоколебимым настолько, что еще тогда ты не посмел мешаться. Одна его рука расслабленно лежит, не настраиваясь на какую-то позу, другая крепко держит тебя чуть выше уровня локтя . Целиком обхватить твое плечо он не может, но вцепился он настолько крепко, что ты замечаешь под его пальцами крупитчатые гематомы. Болеть начинает только после того, как ты их замечаешь. Забавно. Ты целуешь рыжую макушку, разок в маковку, разок в ухо, потом в другое. Слышишь рефлекторные выдохи, чувствуешь вздрагивание собачьих ушей, усиление хватки. Тихо шипишь под нос от неожиданности, но не обижаешься. Просто укладываешь голову обратно на подушку. Треск в голове не дает мыслить в любом направлении. О случившемся ты подумаешь более собранно позже. Может, ты сделаешь это не сам. *** —Патрик, а долго оно заживать будет? — Рогатый аккуратно перебинтовывал тонкое предплечье, не забыв перед этим обработать уцелевшую кожу вокруг. Спирт вонял на всю комнату, немного дурманил голову и мылил глаз, но сейчас они закончат, откроют окна, и дышать снова покажется возможным. Разговаривать не особо хотелось. Усталость проснулась вместе с сознанием. Думать было тяжко, говорить и шевелить губами — еще сложнее. Ты выбираешь поочередность страданий. Завязав узел на бинте, Патрик аккуратно прихлопывает по нему, оценивая прочность повязки и ее стабильность. Саймон не кривится, просто внимательно наблюдает, даже хвостом не виляя. Некоторые волосы выбиваются из неаккуратного хвоста, стекая на плечи, колени, концы обнажая уже на полу. Взглядом спрашивает разрешения. Саймон позволяет себе больше — сразу укладывает чужую щеку себе на колено легким потягиванием за конец рога. — Ну, твои раны затянутся дней за двенадцать. Мои за двадцать. Рубцы проходить будут два или три года. Но я попытаюсь достать мазь от них. Тогда быстрее заживут и видно их будет меньше. Бледная, уцелевшая рука устраивается чуть выше головы — на мягком бедре, локоть укладывается на кровать, держать его самостоятельно — каторга. Пальцы самовольно разглаживают складки на запачканных штанах, глаза ни на чем определенном не фокусируются, но закрыть их — приговор. Сейчас веки опустятся, снова поднимутся, а в комнате не останется этих смешливых собачьих воздыханий, летающей рыжей шерсти, и под головой будет жесткий косяк кровати, и в голове вместо розовой пыли — густой сигаретный дым. Саймон нежно кладет руку тебе на макушку, перебирает заплутавшие пряди. Пока твой скальп чешут, ты молча надеешься, что волосы не похожи на сальные нитки. Лишнее почесывание, и такие вопросы смело проигрывают против тихой ласки. Хочется взять эти лапки в свои руки, каждую костяшку поцеловать, губами пройтись по капиллярным маршрутам, сколько бы времени это не заняло, в коленях разреветься, пожалеть поврежденную кожу, расчесать пальцами пушистый и отзывчивый хвост… Стены вашей скромно комнаты содрогаются. В коридор спускается, видимо, смертоносный вихрь, торнадо, смерч, или же толпа подростков собирается в свои стаи, и повод для этого есть. Какой? Проверить бы стоит. —Я люблю тебя. Извини. Мы поговорим об этом позже, пожалуйста? Изображение чего-то, похожего на смягчающую мимику, Саймона от таких слов не успокоило. И без того, щеки в красных разводах налились симпатичным пунцем. Этот красный ты увидишь везде и всегда, даже если мужчины различают цвета слабее женщин. Этот пунцовый оттенок знаком только тебе. Он привязал к тебе определенный рефлекс — умиление, желание, поцелуй. Спешить — насмешить, но когда дело касается того, насколько быстро ты развеешь эту неловкость и добавишь недостающий элемент в вашу персональную гармонию, становилось не до привычных русских приговорок. Под руками скрипит измученная кровать, колени от полу сидячей позы уже хотят отказаться от своей прямой работы, зато холодный пирсинг уже явно облизан чужим собачьим языком, и мозг, жадный на дофамин, сейчас оказывается в тупике — даже засохшая кровь на руках пахнет чем-то счастливым. В чужих губах трудно не расплыться в улыбке. Но расслаблять нельзя. Так-то, он любой принцип ради него откинет и растопчет, но сейчас время диктует, наступает, шипастому хвосту и деться некуда! Оторваться сложно, особенно когда хочется. Пару ласковых прощальных поцелуев, и острые плечи уже укрыты теплой черной кофтой, пучок, тяжелый и ленивый, скрывает пятна их неудачной попытки сблизиться; он выкидывает тебе пару коротких слов об необходимости собраться, и юрко, хоть и в любимом образе, выскакивает за пределы комнаты, не забыв проронить пару нецензурных выражений из за неоткрывавшейся двери. В рыжих ушах звенит церковный колокол, даже с осознанием того, что все это — совершенно не свято. Ты трогаешь свои щеки. Горячие. Чтож, для того, что вводит в страсть, можно и постараться переосилить себя.