Правящая Династия

      Чёрный ворон пролетел над головой черноволосого юноши, предвещая благо. Он прикрыл ладонью глаза, щурясь от яркого закатного солнца, и проследил за птицей. На губах расползлась ухмылка.       – Добрый знак.       Северное солнце не смотря на слепящий свет ещё плохо грело и ему приходилось кутаться в свою шубу из песцового меха. Мягкая шерсть легко лежала на теле и также хорошо согревала, что ему не требовалось применять на себе согревающее заклинание и тратить свою энергию. Он поглядел на свои руки, на которых от холода не сгибались пальцы. Но это было не проблемой. Уже скоро он сможет согреться. Его схватка приближается.       Уверенность в этом росла с каждым его шагом. Сердце заходилось в волнении, а тело покрывали мурашки.       Природа севера сурова. Она всегда проверяет заблудших на прочность. Хлещет по лицу жестокими метелями, а колючий мороз кусает оголённую кожу. Это было непреложной истиной долгие годы. И люди привыкли выживать в этих краях, не собираясь менять своё место жительства на более комфортное. Возможно, именно из-за такой отстранённости и нежелания контактировать с кем-то помимо своих соплеменников, на них и происходят частые набеги нечисти.       Дмитрий шёл по хрустящему снегу следуя дальше за холм, где должен был открываться вид на местное поселение Сампи. Гордый народец, занимающийся языческим колдовством и шаманизмом, упрямо не желающий обращаться за помощью к другим.       Наконец в далеке начал виднеться дым. Дмитрий хотел было порадоваться, что наконец набрёл на деревушку, но встал как вкопанный. Мгновение спустя он пустился бежать, еле вытаскивая ноги из сугробов. Тёплая шапка съехала набок, а изо рта вырывался густой пар. Приближаясь, он всё меньше хотел верить своим глазам, но реальность становилась всё отчётливее.       Это был чёрный смольный дым с летящим по ветру пеплом.       Гребя снег руками и перебирая ногами, он поднялся на вершину, за которой лежало поселение Сампи. От долгого бега по снегу и морозного воздуха, дыхание сбилось, но парень не обращал внимание на это.       Пред глазами возникло ужасное зрелище. Секунду он просто смотрел, не понимая.       Поселение исчезло.       Там, где должны были стоять низкие дома, темнели перекошенные островы. Дерево почернело, местами провалилось внутрь, будто выжжено изнутри. Снег вокруг был испятнан неровными тёмными пятнами, и они тянулись между домами, по тропинкам, к краю леса.       Слишком много пятен.       Он медленно пошёл вниз и с каждым шагом картина становилась всё ужаснее и чётче.       Он увидел первое тело у поваленного забора. Человек лежал на боку, будто его бросили как мешок. Одежда обуглилась до черноты и сплавилась с мясом в единую, лоснящуюся корку. Там, где ткань лопнула, виднелась кожа – не розовая и не белая, а варёная, бурая, с глубокими трещинами, из которых сочилась прозрачно-желтая сукровица. Она уже начала замерзать, превращаясь в липкий студень.       Руки были вытянуты вперёд, пальцы разодраны до кости. Человек полз. Полз долго, потому что под ним тянулась тёмная полоса, нечто более густое чем кровь, тёмно-вишнёвое, с рваными комками застывшего жира.       Дмитрий резко отвернул голову, но тут же уткнулся в другое тело. Оно сидело, прислонившись к столбу, и глаза его были открыты. Роговицы помутнели, стали молочно-белыми, но зрачки смотрели прямо на Воронова. Изо рта, выплюнутого на сторону челюстью, вывалился язык – распухший, чёрный, покрытый белым налётом, словно заплесневевший. Вокруг губ запёклись пузыри – ожоги второй степени, вскрывшиеся и сочившиеся.       А дальше – ещё. И ещё.       Они лежали повсюду.       У входов в дома , где люди успели добежать до двери, но не успели открыть. На тропах – тела женщин в чем-то, когда-то бывшем платьями. Они упали лицами вниз, и снег вокруг них растаял, превратившись в розовое месиво, а потом снова замёрз, но уже с волосами, кожей, клочьями одежды в ледяной корке.       У колодца – трое. Самый маленький — сверху, укрывая собой остальных. Его спина обгорела до позвонков, белые кости выглядывали из чёрного мяса, как зубы из дёсен. Он обнимал снизу женщину, а та – мужчину. Семья. Которая попыталась спрятаться. И спеклась в один монолит.       Кто-то в куче – человек пять или шесть, они лежали вперемешку, сплавленные общей кровью, так что не разобрать, где чья нога, чья рука. Кто-то в стороне, один. Этот не горел. Его просто разорвали. Грудная клетка вскрыта, глаза выколоты, а в глазницы воткнуты две ледяные сосульки, которые уже подтаяли и стекли по щекам ледяными дорожками, похожими на слёзы.       Было видно, что многие пытались бежать.       Не вышло.       Дмитрий вдруг понял, что дышит ртом. Потому что носом невозможно – запах был не просто гари и крови. Он был сладковато-гнилостным, с привкусом варёной печени и горелого рога.       Он сжал зубы так сильно, что заныли челюсти. И всё равно не мог перестать смотреть на руки тех, кто полз. На пальцы без ногтей. На ладони, стёсанные до запястий, с торчащими обломками лучевых костей. Они ползли, пока не стёрли руки до локтей. Ползли по снегу, который плавился от жара их собственных тел.       Он не знал, сколько времени прошло. Несколько секунд? Час? Вечность?       Он прошёл дальше, переступая через обломки и трупы.       Дверь одного из домов лежала в стороне, расколотая, будто кто-то вырвал её с петель и разломал. Внутри – пустота. Чёрные стены, обвалившаяся крыша, и тишина, от которой звенело в ушах.       Ни крика. Ни стона. Ни даже треска углей.       Только мёртвая, неподвижная тишина, в которой слишком ясно чувствовалось: это произошло недавно. Возможно, в эту ночь, перед рассветом.       Дмитрий остановился посреди разрушенного поселения. Пальцы дрогнули, но он медленно сжал их в кулак. Взгляд стал жёстким. Глубоко вдохнув воздух, пропитанный огнём и кровью, он утихомирил свои чувства.       Он ещё раз обвёл деревню взглядом и начал выискивать детали. Для начала это точно не простой пожар, тогда не было бы разорванных тел.       Дмитрий остановился, не отводя взгляда от трупа с сосульками в глазах. Это не было похоже на работу людей.       Рядом лежало ещё одно тело – и рядом с ним тянулась широкая полоса по снегу. Неровная, смазанная, уходящая прочь от поселения. Он проследил её взглядом. След уходил к лесу. Таких полос было около пяти. Нечто успело истребить поселение и утащить себе дополнительный перекус.       Дмитрий медленно перевёл взгляд на лес.       Чёрные стволы елей стояли неподвижно, как стражи. В их глубине стояла непроглядная тьма. Словно само зло затаилось в ожидании новой жертвы.              ***       Север не приветствует людей. Он только испытывает.       Холод лежал в воздухе плотной, почти осязаемой завесой, заползал под меховые воротники. Снег падал не мягко, как в южных долинах, а колко, настойчиво, словно напоминая каждому: здесь можно выжить, только закалившись в суровых льдах и лютых метелях.       На фоне серых, изъеденных временем и беспощадными ветрами каменных стен возвышалось знамя снежного барса – древний герб рода Вальдранов. Оно висело мрачно и неподвижно, как и сам Север, чьим порождением и властелином был этот суровый род. Казалось, сам лютый зверь, вытканный на полотнище, застыл в извечной настороженности, готовый то ли оберегать, то ли покарать.       В центре стояла она.       Её лицо было бледным, почти прозрачным в холодном свете зимнего дня, словно сама зима коснулась её души, оставив след на её внешности. Светлые, чуть растрёпанные волосы выбивались из-под тяжёлого мехового воротника, упрямо не подчиняясь ветру. Они казались единственным напоминанием о тепле в этом мире камня и льда.       Её взгляд был прямым. Не вызывающим, не дерзким, а спокойным и глубоким, как у человека, повидавшего достаточно многое в этом суровом мире. В этих льдистых глазах не было ни страха, ни наивности. Лицо почти детское, которое легко путалось с лицами юных девиц, мечтающих невесть о чём. И оно уж очень не подходило глазам, наполненным мудростью, полученной болью.       Тяжёлый плащ, подбитый густым мехом, ложился на плечи, будто вес ответственности, который нельзя снять. Под ним виднелась тёмная, простая одежда – без излишеств. Дитя Севера. Вот о чём говорила её строгость, практичность, сдержанная сила.       Снег ложился на её плечи, на волосы, на ткань плаща. Позади, в полутени, угадывались фигуры её товарищей, что ждут указаний.       – Госпожа Каиса, – вышел из-за спины мужчина. – Что прикажете делать? Всё поселение уничтожено.       – Осмотреть каждую деталь, – холодно ответила она.       Сумерки сгущались быстро, почти осязаемо. Неласковое небо, ещё недавно подёрнутое пеплом заката, наливалось теперь густой, мрачной пурпурной синью – той самой, что предвещает глухую, безлунную ночь. Ещё мгновение – и в этой бездонной глубине затеплится первая робкая звезда, а бледный полумесяц осветит их дальний путь.       Белоснежный боевой конь, до этого стоявший недвижимо, точно изваяние, вдруг мягко ткнулся бархатной мордой в плечо девушки. В этом молчаливом движении читалось всё: и кроткая преданность, и сдержанное нетерпение, и готовность хоть сейчас сорваться с места в непроглядную тьму. Каиса медленно, словно прощаясь с последним отблеском угасшего дня, отвернулась от горизонта. Легко и привычно она взметнулась в седло и властной, но нежной рукой развернула скакуна туда, где за глухой стеной леса простирался путь на земли Сампи.       Они выступили в ночь. Всадница рассчитала всё верно: под покровом темноты, когда мир спит и не видит, они должны были достичь цели к рассвету. Только первый луч солнца, беспощадный в своей ясности, поможет ей осмотреть всё вокруг, не упустив ни единой детали.              ***       Дмитрий Воронов сделал шаг в сторону тёмного леса. Пальцы в меховых перчатках подрагивали от того особенного, будоражащего холода, какой бывает лишь перед первой настоящей схваткой. Где-то там, в маслянистой тьме между стволов, его ждали. Нечисть. Противник. Доказательство того, что всё, чему его учили, – не просто строчки в пыльных фолиантах.       Он даже не замечал, что перешёл на бег. Снег жадно хватал за голенища, проседал под сапогами с влажным, ворчливым хрустом, словно сама земля не желала пускать его дальше. «Быстрее, быстрее, – билась в висках нелепая мысль, – а ну как сбежит? Учует и уйдёт, растворится в чаще». В начале он хотел лишь битвы, и проверить на что стал способен, но теперь возникло острое желание отомстить за несчастных людей, дабы упокоить их души.       Морозный ветер сек раскрасневшееся лицо, забирался под меховую накидку, под плотное сукно мундира, находил каждую щёлку с безошибочной, злой сноровкой.       На кромке леса Дмитрий остановился так резко, что снег брызнул из-под каблуков. Дыхание вырывалось наружу рваными облачками пара и тут же уносилось прочь, растворяясь в черноте. Он вгляделся в чащу – и тьма в ответ вгляделась в него. Это было не просто отсутствие света, а что-то плотное, живое, настороженное. Чувство затаившейся, крадущейся опасности обволокло холодом совсем иного рода: не зимней стужей, а липким холодком под ложечкой. Страх, незваный и отрезвляющий, просочился под кожу и вдруг шепнул голосом здравого смысла: «Ты ещё ученик. Никто не знает, где ты. Нужно было вызвать помощь, идиот».       Воронов мотнул головой, отгоняя мельтешащие мысли. Юношеская самоуверенность – упрямая, горячая, не желающая ничего слушать – стиснула зубы и не дала отступить ни на шаг. Он выдохнул, сжал покрепче то, что держал в руке, и шагнул под чёрные своды ветвей, туда, где его уже заждались.       Вокруг стояла мёртвая тишина. Мёртвая. В округе не слышалось ни воя волков, ни шелеста от хвоста барса, ни щебетания птиц. Всё живое замерло в ожидании и смирении пред неясным злом. Стоило ему пройти границу леса, как Дмитрий почувствовал, как за ним наблюдали несколько пар глаз. Они выжидали момента, когда он расслабится, ослабит хватку, отвлечётся.       Парень рывком сорвал перчатки, и грубая меховая ткань полетела на снег, обнажая пальцы, которые обожгло морозом. В голове, обгоняя друг друга, уже прокручивались все заклинания, чары, проклятия – весь арсенал, который удалось запихнуть в память за годы ученичества. Сожжённые дотла дома на окраине говорили о многом: тварь владела стихией и огня, и льда. Значит, его ждёт нелёгкий бой. Он перебирал заклинания, как чётки. Что–то должно сработать.       Медленно на лес опускалась тьма, выползая из-под лощин и корней деревьев. Северное солнце, уставшее и бледное, уползало за горизонт, роняя последние угли заката. На его смену пришли звёзды, раскиданные по бескрайнему небу, и яркий полумесяц, освещавший кроны деревьев, но не глубь леса. Дмитрий уже плохо различал кровавые следы на снегу, но, подсвечивая себе путь огненным шаром, продолжал идти.       Нечисть, похоже, не была обделена разумом. Следы петляли всё хитрее, уводили всё дальше в безлунную глубь, где деревья смыкались плотной стеной, а собственное дыхание начинало звучать подозрительно громко. Тварь заманивала. И Дмитрий, стиснув зубы, шёл, позволяя ей это делать, потому что обратного пути он для себя уже не оставил.       Из тьмы леса родилась тень и остановилась прямо перед парнем. Высокая, метра два в высоту, тощая и скрюченная, вместе с тем чёрная, словно сожжённое до углей древо. Вместо зрачков были лишь белки, а разинутая пасть была окрашена в алый, скрывавший за собой желтизну острых зубов. Оно бесшумно продвигалось ближе, а в скрюченных руках потрескивали искры, желающие разрастись в буйное пламя.       Сзади послышался хруст снега. Существа будто специально давали о себе знать, хотя передвигались лёгкой поступью, не издавая звуков. Дмитрий, сосредоточившись, почувствовал за своей спиной ещё трёх противников. Вокруг стало холоднее. Нечисть принесла с собой ещё более лютый мороз, беспощадно кусающий открытую кожу, заставляя пальцы покрыться инеем. Вот это уже было опасно.       Ждать тёплого приёма от нечисти Воронов не собирался. Он вскинул руки, и с губ сорвалось заклинание – резкое, рубленое слово, от которого воздух перед ним пошёл трещинами. Ледяные копья, острые, как наконечники боевых пик, сорвались с кончиков пальцев и веером ударили в тварь, стоявшую перед ним.       Первое попало в плечо, разорвав обугленную плоть, и существо издало звук – не вопль, а скорее нечто похожее на шипение пара. Второе копьё вошло в грудь, но не пробило насквозь, а словно увязло в мёрзлой трухе. Тварь пошатнулась, но устояла, и в её скрюченных руках вспыхнуло злое, жадное пламя, озарившее поляну неестественным оранжевым светом.       В тот же миг сзади накатила волна мороза. Дмитрий обернулся, выбросив левую руку с защитным заклинанием, и успел перехватить струю ледяной крошки, брошенную одним из тех, кто заходил со спины. От столкновения двух заклинаний в воздухе расцвёл белый вихрь, на секунду скрывший всё вокруг. Парень использовал эту завесу, чтобы сместиться вправо, под прикрытие толстого ствола, но твари двигались быстрее, чем он рассчитывал.       Две из них напали одновременно. Одна метнулась низом, целясь когтистой лапой в ноги, вторая взвилась в воздух, обрушиваясь сверху, словно сломанная ветром сухая ветка. Дмитрий рубанул по нижней руке заклинанием водяной плети – струя воды на лету превратилась в лезвие, отсёкшее переднюю конечность, но тварь даже не замедлилась: из обрубка брызнула чёрная, дымящаяся жидкость, и вторая лапа вцепилась ему в бедро, прорвав мундир и мясо под ним.       Боль была мгновенной и горячей, как струящийся кипяток. Дмитрий вскрикнул, но ухитрился не потерять равновесие, отшатнулся и встретил верхнюю тварь огненным шаром – почти в упор. Пламя объяло её, заставило завертеться волчком, рассыпая искры по снегу, но и сама нападавшее нечисть не погибла, лишь задымилось сильнее, заставив воздух наполниться вонью палёной плоти и чего-то гнилостного.       Теперь драться приходилось на два фронта. Та, что была подпалена, отступила, но двое других заходили с флангов, а первая тварь, получившая копья, уже оправилась и теперь создавала меж пальцев новое пламя – не просто искры, а тугой, воющий шар, от которого исходил сухой жар, заставлявший снег вокруг неё шипеть и испаряться.       Дмитрий попытался выиграть пространство, обрушив на них каскад ледяных осколков, но твари действовали с пугающей слаженностью. Одна выбросила встречный вихрь, погасивший половину его заклинания, другая нырнула вперёд, и парень едва успел поставить щит. Когти проскрежетали по магической преграде, оставив в воздухе сияющие борозды и выбив из Дмитрия остатки дыхания. Он почувствовал, как силы утекают, как мороз пробирается уже не снаружи, а изнутри, сковывая мышцы. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. На висках выступил пот, тут же застывающий ледяной коркой.       Теперь он понимал: магической дуэлью на дистанции ему не выстоять. Их слишком много, они действуют умело, берут числом и упорством, а его резерв тает с каждой секундой. Нужно было что-то менять. И тогда в голове, словно озарённая молнией, вспыхнула идея. Если у него нет сил сражаться магией, он способен поразить их сотворённым магией клинком. Тогда расход магии прекратится.       Дмитрий разорвал дистанцию, прыгнул в сугроб, и перекатился через больное бедро. Твари на секунду замешкались, перестраиваясь, и этой секунды хватило. Парень вогнал остатки воли в кончики пальцев и выдохнул слова для сложного заклинания – негромко, но отчётливо, чувствуя, как воздух вокруг правой руки начинает дрожать и уплотняться, как из ниоткуда тянется морозная влага, кристаллизуясь в нечто твёрдое и смертоносное.       Ледяной меч родился из холода и ярости. Он возник мгновенно, словно был всегда здесь, просто ждал, когда его позовут. Клинок длиной в локоть взрослого мужчины, полупрозрачный, светящийся изнутри бледно-голубым сиянием, покрытый микроскопическими трещинами, в которых струился морозный туман. Рукоять легла в ладонь как влитая, обжигая холодом даже через обмороженную кожу, но этот холод был живой, бодрящий, и Дмитрий внезапно ощутил прилив сил – первобытной, почти звериной решимости. Той самой, которой его обучил брат-мечник.       Первая тварь, та, что создавала огненный шар, как раз метнула его. Ледяной клинок встретил пламя со звоном, которого никто не ожидал. Шар развалился на две полусферы, ушёл в стороны, поджигая ветви елей, а Дмитрий, не останавливаясь, шагнул вперёд и рубанул наискось. Лезвие вошло твари в шею, будто перекусило, покрыв разрез инеем, и голова, всё ещё скалящаяся, отлетела в снег. Тело постояло мгновение и рассыпалось чёрными углями, не оставив даже дыма.       Остальные взвыли. Это был звук, от которого зубы заныли в челюстях, – тонкий, вибрирующий свист, полный голода и злобы. Они бросились разом, позабыв о дистанции, об огне и льде, ведомые только яростью. Воронов встретил их мечом.       Первый выпад – колющий, целящий в грудь ближайшей твари, – та успела чуть отклониться, и клинок прошиб ей плечо. Парень провернул запястье, выдирая лезвие, и краем глаза заметил движение слева. Он нырнул под взмах когтистой лапы, почувствовал, как воздух разрезается у самого уха, и на обратном движении рассёк твари живот. Оттуда вывалилось что-то тёмное, склизкое, но существо ещё стояло и пыталось дотянуться до горла. Дмитрий пнул его ногой в грудь, опрокидывая, и тут же получил удар сзади – четвёртая, последняя тварь, та, с отрубленной лапой, всё это время таилась, и вот она обрушилась на спину, вонзив оставшиеся когти в лопатку.       Боль была чудовищной. Дмитрий закричал, падая на одно колено, чувствуя, как горячая кровь течёт по спине, как немеет левая рука. Но правая, с мечом, ещё слушалась. Он развернулся в падении, не глядя рубанул через плечо, и лезвие встретило череп противника. Лёд хрустнул, встретив кость, но не раскололся, вгрызся глубже, и тварь обмякла, сползая с него мёртвым грузом.       Осталась последняя с распоротым брюхом. Она стояла, шатаясь, и в её бельмах горела уже не ярость, а что-то похожее на предсмертную тоску. Дмитрий, тяжело дыша, поднялся. Меч в руке начал подтаивать, по нему стекали капли воды, смешанные с чёрной слизью. Парень сделал шаг, потом ещё, взмахнул, и клинок рассёк тварь от плеча до пояса. Та рухнула, рассыпавшись прахом ещё до того, как коснулась снега.       На поляне воцарилась тишина, какая бывает только после яростной битвы в зимнем лесу. Дмитрий стоял, покачиваясь, посреди изрытого, забрызганного кровью и чёрной жижей снега. Меч в его руке всё ещё светился, но уже тускнел, таял, стекая с пальцев водой. Он разжал ладонь и позволил ему исчезнуть.       Всё тело болело. Пальцы онемели, бедро горело, на спине пульсировала рваная рана. Морозный воздух драл горло, и каждый вдох давался с трудом. Тьма вокруг больше не казалась живой, но лес не стал безопаснее – он просто наблюдал, дышал, запоминал. Дмитрий опустился на колено и позволил себе несколько драгоценных секунд слабости, зная, что нужно идти обратно, пока кровь не замёрзла в жилах или не пришли ещё парочка таких тварей. Он явно переоценил свои возможности. Сил ещё оставалось достаточно, но он не рискнул испытывать судьбу.       В ушах всё ещё стоял свист ледяного ветра, как вдруг раздался протяжный стон. Дмитрий, с прострелившей бедро болью, вскочил на ноги и встал в боевую стойку, готовясь отразить новый удар. Стон повторился. На этот раз он прозвучал дольше, надсаднее, сорвавшись под конец на влажный, клокочущий хрип. И только тогда до измученного, отравленного адреналином сознания дошло: это не нечисть. Это человеческий голос. Парень прислушался.       – Ааа, – тягучий, полный муки стон донёсся откуда-то из глубины леса, слева, где ели стояли особенно плотно, смыкая колючие лапы в почти сплошную стену.       Он внимательно осмотрелся и увидел тянущуюся полосу крови. Вороны ринулись через сугробы, возможно, к единственному уцелевшему из деревни. Раздвигая колючие лапы елей, он слышал приближающийся звук. С каждым шагом голос звучал надсаднее, изредка прерываясь на кашель.       Наконец он вывалился на поляну – и застыл.       Снега здесь почти не было. Его вытеснил алый цвет. Кровь пропитала землю на несколько шагов вокруг, растеклась лужами, уже начавшими затягиваться тонкой коркой льда. Четыре тела лежали обездвиженно – взрослые мужчины, если судить по остаткам одежды, разорванной, опалённой, покрытой изморозью. Лица, скрытые запёкшейся коркой багрового и белого, были обращены в никуда. Трупы уже прихватило морозом, припорошило снегом, словно лес торопился убрать их с глаз, замести, забыть.       Но Дмитрий смотрел не на них. В центре поляны, скорчившись, лежал пятый.       Мальчик. Совсем ещё юный на вид, не больше шести-семи лет. Посиневшая кожа туго обтягивала острые скулы и тонкие, почти птичьи ключицы. Одежда превратилась в лохмотья, насквозь пропитанные кровью – чужой и своей. Снег вокруг него подтаял, впитав тепло уходящей жизни, и теперь застывал грязной, розоватой кашей.       При такой потере крови, на таком морозе мальчик должен был умереть. И тем не менее – дышал. С хрипом, с бульканьем, но в груди ещё теплилась жизнь, цеплялась за мир с упрямством, которого не могло быть у обычного человека.       «Мальчик маг», – пронеслась в голове неопровержимая мысль.       Дмитрий опустился на колени прямо в кровавую снежную кашу, корчась от лютого холода и боли в израненном теле. Он подхватил мальчика, усадив его к себе на колени. Тот оказался до ужаса лёгким – почти невесомым, словно жизнь уже наполовину вытекла из этого маленького тела, оставив лишь пустую оболочку. Парень прижал его к груди, укрыл песцовым мехом, ещё хранившим остатки его собственного тепла, и принялся колдовать заклинания – одно за другим, торопливо, сбиваясь на полуслове, когда пальцы немели от мороза.       Он забыл о своих ранах. О том, что по спине всё ещё течёт горячее, липкое, и каждый вдох отдаётся тупой болью под лопаткой. О том, что левая рука почти не слушается, а бедро пульсирует рваной, саднящей раной. Всё это стало неважным, далёким, как шум ветра за толстой стеной. Сейчас имело значение только одно: не дать умереть мальцу.       – Помогите… – прохрипел мальчик, еле разлепив спекшиеся веки.       Голос у него был тонкий, срывающийся, почти детский шёпот. В нём не слышалось уже ни страха, ни надежды – одна только бесконечная, выстраданная усталость. Словно он звал не на помощь, а просто прощался.       – Помогу, помогу, малец… – зашептал Дмитрий, склоняясь к самому его лицу, и собственный голос показался ему чужим: охрипшим, сдавленным, полным той нежности, о существовании которой он в себе и не подозревал. – Ты только держись, пацан. Держись. Я тебя не брошу. Слышишь?       Он продолжал колдовать, уже не разбирая какие целительные заклинания использует, просто баюкал, укачивал, гладил спутанные, слипшиеся от крови волосы, пока пальцы другой руки выводили в воздухе пассы. Мальчик вдруг затих. Ресницы его дрогнули в последний раз и опустились, а на разбитых, посиневших губах проступила улыбка – слабая, едва заметная, но удивительно светлая. Благодарная.       У Дмитрия сжалось сердце. Он не мог позволить умереть этому ребёнку. Не на его руках.       Руки продолжали выводить заклинания оставшуюся половину ночи. Снег хлопьями падал на плащ, чернильные волосы и руку, выводящую пассы для исцеления. Воронов продрог насквозь. Холод забрался не под мундир, а в самые кости, леденя душу. Кровь, вытекшая из ран, превратилась в лёд. Тело полностью затекло от не менявшейся долгие часы позы, а магия потихоньку иссякала.       Мальчик был жив. Тело под мехом больше не казалось ледяным – просто прохладным. Раны, благодаря бесконечно вливаемой магии, подзатянулись, перестав кровоточить. Но румянца на щеках не было. Только бледность, синева под глазами и редкое, хриплое дыхание. Теперь он мог использовать согревающие заклинания, что бы хотя бы согреться на короткое время, пока есть силы.       Дмитрий запрокинул голову вверх и увидел небо. Там, на востоке, забрезжила полоса света – мутная, молочная, северная заря. Скоро потухнут звёзды и скроется луна. Он хотел выдохнуть, но выдох получился судорожным, с кашлем.       Мальчик пошевелился. Тело само среагировало на смену температуры. Ребёнок вздрогнул, слабо застонал, и этот стон был совсем не детским – низким, хриплым, словно из груди вырывался не голос, а обломки стекла.       Дмитрий замер. Сердце пропустило удар.       Мальчик дёрнулся сильнее, открыл рот, но вместо крика выдавил только беззвучное сипение. Глаза оставались закрытыми. Он не приходил в себя, а бился в каком-то внутреннем кошмаре, перебирая руками воздух, царапая Дмитрию грудь слабыми, холодными пальцами.       – Тихо, тихо… – прошептал Воронов осипшим голосом. – Не надо. Всё кончилось.       Он попытался погладить мальчика по голове, но тот вдруг резко распахнул глаза. Серые, мутные, с огромными зрачками. В них не было узнавания, не было страха – только дикая, животная пустота. Ребёнок смотрел сквозь Дмитрия, сквозь снег, сквозь лес, в какое–то своё неясное пространство.       – Ты слышишь меня?       Мальчик моргнул. Один раз. Второй. Медленно, как заводная кукла. Взгляд сфокусировался – не на лице, а на вороте шубы, на тёмной запёкшейся крови.       – Где… – прохрипел он. Звук был ужасным – рваным, влажным, словно горло разодрано изнутри. – Где все?       Дмитрий не знал, что ответить. Правду? Сказать, что никого нет? Что все лежат в снегу, чёрные и неподвижные, а посёлок выгорел дотла? Помолчав пару секунд, решился сказать нелицеприятную правду, чем давать надежду, которая причинит ещё больше боли.       – Все мертвы, – эхом пронеслись слова, словно приговор.       Лицо мальчика не изменилось. А вот глаза опустели окончательно, и в этой пустоте не было ни слёз, ни истерики. Только тихое, страшное понимание.       – Они не выжили… – начал Дмитрий твёрдым голосом, сильнее прижимая мальца к груди, – А ты да. Ты будешь жить.       Мальчик отвернулся. Очень медленно, словно каждое движение отзывалось болью во всём теле. Уткнулся лицом в мех и затих. Дмитрий подумал – уснул. Но через несколько секунд услышал странный звук – не плач, не всхлип, а что-то вроде сдавленного, почти звериного выдоха. Один. Второй. Третий.       Он прижимал ребёнка к груди и чувствовал, как дрожит это маленькое тело. Не от холода. От чего-то, что страшнее мороза.       Прошло, наверное, с полчаса. Светало медленно, нехотя. Дмитрий сидел, не двигаясь, потому что любое движение причиняло боль, а ещё потому, что боялся спугнуть эту хрупкую, молчаливую жизнь, которая вдруг затеплилась снова. Мальчик дышал ровнее, дрожь утихла. Но он не поднимал головы.       – Пить… – прошептал он наконец. Губы у него были потрескавшиеся, чёрные, в запёкшейся крови.       Воронов огляделся. Снег. Кругом только кровавый снег. Он отгрёб рукой верхний, грязный слой, набрал горсть более-менее чистого, и поднёс к губам мальчика, нагревая руку заклинанием, чтобы образовалась вода.       Мальчик лизнул. Потом сделал глоток. Поперхнулся, закашлялся – кашель был глухой, влажный, и на губах выступила свежая кровь.       – Не торопись, – сказал Дмитрий. – Всё. Хватит.       Он убрал руку и снова укутал ребёнка. Сил не оставалось ни на что, даже на то, чтобы встать. Но надо было идти. Лес просыпался – осторожно, настороженно, где-то вдалеке каркнула ворона.       – Мы уходим, – твёрдо произнёс Дмитрий. Не спрашивая разрешения, не предлагая выбора. – Я посажу тебя на спину, понял? Ты ухватишься за мою шею и не отпустишь. Сможешь?       Мальчик не ответил. Дмитрий подождал.       – Слышишь меня? – повторил он, наклоняясь ниже.       Ребёнок медленно поднял голову. Глаза снова были пустыми, в них не было и капли сопротивления. Казалось, ему уже плевать на свою судьбу.       – Ладно… – прошептал он. Слово вышло мокрым, с бульканьем, но это было «ладно».       Дмитрий осторожно, стараясь не задеть его раны, перевернул мальца, приподнял и устроил за своей спиной, под тяжёлым плащом. Песцовый мех пах кровью, гарью и холодом. Тонкие руки обвили его шею – слабо, дрожа, но обвили. Пальцы у мальчика были ледяными, словно он всё ещё лежал в сугробе.       – Держись, – сказал Дмитрий, поднимаясь на ноги. Боль в бедре полыхнула так, что перед глазами поплыли круги. Он постоял секунду, пережидая, выдохнул сквозь зубы и шагнул.       Лес молчал. И только когда они прошли первые сто шагов, Дмитрий почувствовал, как за плечом, у самого уха, стало влажно и горячо. Ребёнок плакал. Беззвучно, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали на плащ.       Воронов не сказал ни слова. Он просто шёл, переставляя ноги, утопая в снегу, и думал о том, что этот мальчик – самое тяжёлое, что он когда–либо нёс на спине. И вовсе не из-за веса.