там, где ночь хранит секреты

хигашиката джоске невероятная. у нее густые, всегда идеально уложенные волосы, красивые, искрящиеся нежностью глаза, аккуратный нос и пухлые губы, тщательно выглаженная форма и до блеска натертые туфли, легкий макияж и бархатный голос. хигашиката джоске недосягаемая. ее невозможно разгадать, изучить под микроскопом, заглянуть к ней в душу. ее сложно понять до конца. сложно уловить то, что действительно скрывается за столь манящим фасадом задорной ухмылки и бесконечной теплоты. в ней была некая недосказанность. потерянный кусочек пазла, без которого картинка кажется неполной, недостоверной, неясной. но это не мешало мальчишкам караулить ее толпой около школы с вечной компанией откровенно идиотских предложений "проводить до дома" или же " перекусить в кафе напротив", а девчонкам тихо завидовать и пытаться узнать секрет ее невероятной притягательности. знали бы они только, что джоске все равно. все равно на дурацкие слащавые комплименты и перешептывания за спиной в женской раздевалке. все равно на очередной ворох любовных писем в школьном шкафчике, все равно на заигрывающие взгляды и бесконечные расспросы о косметике, которой она пользуется. все равно.

***

ниджимура окуясу странная. у нее растрепанные волосы, мятая форма, грязные ботинки, огромные шрамы на лице, кривоватая улыбка, больше напоминающая оскал, и, почему-то, безумно грустные глаза. ниджимура окуясу проста как пять копеек. она оглушающе хохочет в ответ на, казалось бы, совсем не смешные шутки, обливается слезами, видя очередной заваленный тест по математике, лезет в каждую драку и много ругается, когда у нее что-то не выходит. нелепая. наивная. и очень глупая. по крайней мере, все так говорят. и, вновь впечатывая со всей силы еще до конца не потухший окурок стрельнутой у кого-то из старшеклассников сигареты в запястье, она вспоминает слова кейчо. он прав. никому не нужна туповатая девчонка, у которой все вечно валится из рук. никому не нужна грубая, постоянно болтающая уродина. никому не нужна надоедливая дуреха, непонимающая намеков и сарказма. по щекам уже бегут мелкие слезинки, неприятно, но так привычно щипающие глаза. еще одна маленькая красноватая отметина скоро затеряется в десятках других таких же, скрытых за хаотичными рядами браслетиков, смутно напоминающих о вечной обиде на саму себя. никому не нужна ниджимура окуясу

***

тихое и привычное одиночество резко сменяется регулярными походами в столовую, веселым хихиканьем на переменках и посиделками дома у джоске. быстро и незаметно, они умудрились подружиться почти сразу же после того, как чуть друг друга не убили. но никого из них это совсем не смущало. джоске оказалась очень хорошей, совсем не такой, какой себе ее представляла окуясу - напыщенной, горделивой и эгоистичной. хигашиката так же, как и ниджимура, много болтала, громко заливаясь смехом, постоянно дурачилась на уроках и зависала в коморке рядом со спортзалом, играя в приставку или читая комиксы, и всегда предлагала окуясу присоединиться к ней. за образом главной красавицы школы скрывалась добрая, храбрая девчонка, готовая всегда прийти на помощь. даже ниджимуре. особенно ниджимуре. после каждой, даже самой простой битвы, после каждой, даже случайной потасовки она трепетно лечила окуясу, обнимала крепко-крепко, до звездочек в глазах. сколько бы окуясу не плакала, сколько бы чепухи не говорила, джоске всегда была рядом. а ниджимуре хотелось дальше и дальше реветь от необыкновенной нежности, такой непривычной, но такой приятной, ощущать разливающиеся где-то в груди тепло, дальше и дальше утопать в объятиях подруги, что чересчур переживает за такую, касалось бы, тупицу и неумеху. но стоило только окуясу обмолвиться о чем-то подобном вслух, стоило сболтнуть что-то плохое про себя, как джоске резко вскидывала голову, что прежде покоилась на плече ниджимуры, и устремляла взгляд, беззлобный, но очень строгий и серьезный, своих сапфировых прекрасных глаз - оку, никогда так про себя не говори. ты намного, намного лучше, чем думаешь - и вновь льнула к ней, обнимала все сильнее, вовсе не собираясь отпускать. окуясу оставалось лишь растерянно сдаться, капитулировать под гнетом абсолютной ласки, и дальше беспомощно теряться в таких родных объятиях. каждое слово, каждое прикосновение джоске было пропитано особым трепетом, которого прежде окуясу никогда не испытывала. то, как хигашиката до сих пор волнуется о старых, давно заживших ранах, то, как регулярно навещает вместе с ней могилу кейчо, то, как помогает с уроками, то, как всегда подбадривает, хвалит, ценит. и вот сейчас, сидя лестнице перед школой после кучи одинаково скучных уроков, чувствуя как нежно джоске обнимает ее за талию, как увлеченно рассказывает ей, какую игру она умудрилась урвать на недавней распродаже, и что они просто обязаны завалиться домой к хигашикате после предстоящей контрольной по химии, чтобы порубиться в нее вместе, ниджимура, кажется, осознает, что счастлива. впервые за долгое время. счастлива. рядом с джоске.

***

ночь - худшее время дня. ниджимура окуясу вновь в этом убеждается, когда резко просыпается от очередного кошмара со слезами на глазах, лежа на матрасе в ставшей уже родной комнате. переворачивается на бок, тихо шмыгает носом, неумело утирает реки слез. и дрожит, давит в себе несчастные всхлипы, лишь бы не разбудить джоске. окуясу не хочет быть обузой. не хочет, чтобы кто-то знал о том, как она по ночам ревет, как прячется в школьном туалете с канцелярским ножом в правой руке и стерильным бинтом в левой, как винит себя за смерть брата, как постоянно чувствует себя бесполезной, ненужной, неправильной, сломанной. ее не должно быть. она - ошибка своих родителей. она - одно сплошное недоразумение. кейчо прав. кейчо был прав. да и оставаться на ночевку было дурацкой идеей. как будто окуясу не знала, что эта ночь внезапно не станет каким-то исключением, что этой ночью она внезапно не почувствует себя живой, значимой, важной, что этой ночью ее внезапно никто не успокоит, никто не протянет руку помощи. ночь - отвратительное время дня. она обнажает все твои страхи, заставляет переживать их снова и снова, загоняет в ловушку собственных неразумно навязчивых мыслей, пожирает тебя своей беспросветной тьмой. ночь - время дня, когда ты остаешься наедине с собой, с ненавистью к себе, со всеми стыдными воспоминаниями. вдруг окуясу со спины затягивают в объятия. слегка настойчивые, знакомо мягкие. джоске. привычно кладет голову на плечо оку, шумно выдыхает, прижимается сильнее, робко оглядывает - волнуется. замечает, что руки окуясу все еще под одеялом - она не стремится привычно обнять в ответ. хигашиката подсаживается совсем уж близко, чуть ли не в упор, осторожно тянет кисть ниджимуры на себя и сразу же встречается с ярым протестом и испуганным взглядом. окуясу вырывается из мягкой хватки джоске и резко отворачивается, заливается слезами. нет. она не должна их видеть. показать шрамы - сдаться. капитулировать. признать свою слабость, свою уязвимость. обнажить душу молча, без приукрас и лжи. довериться человеку, увидевшему их, целиком и полностью. и даже неважно сколько им дней, недель, месяцев или лет. они останутся с тобой навсегда напоминанием о невероятной боли. окуясу не хочет быть слабой в глазах джоске. у ниджимуры много шрамов. широкие и узкие, длинные и короткие, нарочито глубокие и вовсе незаметные, от сигарет и от канцелярского ножа. самые-самые разные. обычно она прячет их за напульсниками и браслетами, носит что-то на запястьях постоянно, но черт ее дернул именно сегодня перед сном их снять, чтобы дать рукам хоть немного отдохнуть ...но ведь джоске должна понять, да? или нет... окуясу боится. боится, как джоске это все воспримет. скажет, что она ненормальная? разозлится? перестанет с ней дружить? окуясу не знала и, если честно, знать не хотела. но постоянно скрывать шрамы точно не получится. все тайно, рано или поздно, становится явным. кажется, все-таки пора. окуясу медленно поворачивается обратно к джоске, выпутывается из-под одеяла и неуверенно показывает руки, выпячивая запяться - вот так просто, больше ничего не тая, но очень, очень боясь. и пялится на свои же отметины. стыдно. очень стыдно. и снова опускает голову, готовясь к худшему. вдруг она чувствует, как ее руки гладят, трепетно и осторожно, прижимают к себе. окуясу поднимает голову и видит, как джоске плачет. наверное, впервые на ее глазах. по-настоящему плачет, смотрит на окуясу, заботливо и тоскливо. джоске снова тянется к руке оку, медленно поднимает глаза, только чтобы встретиться с будто извиняющимся взглядом напротив. поддается вперед, легонько касается губами шрамов сначала на запястьях, затем на лице, выцеловывает их, желая залечить все-все, даже совсем незаметные, совсем маленькие ранки, избавить от ноющей боли, висящей тяжелым грузом на хрупкой душе окуясу. джоске думает, что оку очень сильная. она смогла вынести все те испытания, которые легли на ее плечи еще в детстве, оставшись при этом искренней, доброй и такой светлой. она сделает все, на что способна, чтобы стать для оку опорой и всегда быть рядом. джоске не все равно. не все равно на испещренные шрамами запястья оку, не все равно на ту боль, с которой она живет. она хочет помочь. хочет быть ближе, насколько это возможно. сделает все, чтобы оку, ее оку, стало лучше. она хочет, чтобы окуясу была счастлива. джоске немного отстраняется, вновь смотрит со всей той теплотой, на которую только способна, гладит горячие щеки, аккуратно вытирает дорожки слез, наклоняется к окуясу и целует. робко, неспеша, словно боясь спугнуть. и ей отвечают. так же неумело, но очень трепетно. окуясу закидывает руки на плечи джоске, а та обвивает ее талию и гладит, гладит, гладит, не хочет отпускать. хочет спрятать от этого жестокого мира. хочет показать, как сильно ее любит. оку только прижимается сильнее, тает в удивительной теплоте. джоске немного отстраняется, чтобы еще раз расцеловать ее лицо, держа его в руках. оку млеет, благоговеет, тянется навстречу ласкам. и джоске рада видеть, чувствовать ее такую - смущенную и милую. хигашиката джоске определенно готова на все, ради ниджимуры окуясу. и джоске больше никому не позволит. не позволит обидеть, не позволит ранить, не позволит оскорбить. она будет защищать, оберегать, поддерживать, любить окуясу. чего бы ей это не стоило. она говорит об этом вслух, уверенно, четко и ясно, пока они лежат в обнимку, любуясь друг другом. и окуясу в ответ лишь прижимается к джоске сильнее, смаргивает маленькие, спрятавшиеся в уголках глаз слезки радости, вновь целует, нежно-нежно, мягко-мягко, благодаря ее за все, и, впервые за ночь, лучезарно улыбается. ниджимура окуясу определенно счастлива рядом с хигашикатой джоске. и ночи, оказывается, не так уж и ужасны.