you know this moment,

***

Ещё одна лиана вьётся в волосы Майка и дёргает его голову назад к пропасти. Шея напрягается, когда его заставляют смотреть— вниз вниз Вниз. Высота зияет внизу; вертикальная миля ничего. Когда зрение проясняется, над ним стоит что-то. Оно носит лицо Уилла. Вблизи маскировка не работает. Кожа двигается недостаточно. Улыбка слишком осторожная, будто её отрепетировали. А глаза — неправильные. Слишком старые. Слишком уставшие для чего-то, притворяющегося молодым. Его рука выдаёт его целиком. Усыпанная лианами и пятнистая, гниль пронизывает её медленными, пульсирующими венами. Кожа выглядит тонкой, как бумага, натянутой на артерии, пальцы согнуты под углами, которые никакая человеческая рука не выдержала бы. — Останься, — шепчет он, нежный так, как ножницы притворяются нежными перед тем, как резать. — Не уходи. Лианы сжимаются. Сломанная рука Майка прижата к металлу, кость трётся о кость с влажным, тошнотворным давлением — — МАЙК! Крик пронзает портал. Голова Майка дёргается вверх, и в его кружащейся глубине он видит себя. Парящего. Подвешенного над бесконечной оранжевой пустошью, конечности безвольные и неправильные, как марионетка, удерживаемая невидимыми нитями. Его глаза закатились, багрянец ровно сочится из уголков, стекая по шее. Его рука извивается в воздухе. Слишком далеко. Слишком далеко — Кость гнётся под силой, которой всё равно, сломается ли она. Позади него что-то огромное и нависающее, форма, пожирающая горизонт. Но перед ним — Мальчик. Руки простёрты, будто он пытается удержать небо на месте. Один глаз кровоточит, красный цвет пожирает карий с зеленцой. Кровь течёт из носа ровной линией, пропитывая воротник рубашки. Всё его тело дрожит от напряжения, каждый мускул трясётся от усилия остановить то, что должно быть неостановимым. Он в ярости. Он в ужасе. Он — самая красивая вещь, которую Майк когда-либо видел. — Генри. — Уильям. — Тебе не обязательно это делать. — Оставь меня. Уилл шатается, но не падает. — Не позволяй ему победить, Генри. Пожалуйста, не — — Оно показало мне, что этот мир сломан! — Оно контролирует тебя! — Оно никогда, не контролировало меня. Вспышки движения — рука Робин, описывающая дугу, когда она бросает лак для волос Фарры Фосетт, выстрел Нэнси, разрезающий воздух. Баллончик воспламеняется в полёте, расцветая огнём, который снова и снова врезается в Разумоплава, отбрасывая его назад яростными, заикающимися шагами. Мир качается. Майк чувствует головокружение. Лианы вокруг его горла снова сжимаются. Что-то острое расцветает под его кожей, уколы, точные и удушающие, как иглы, вдавливающиеся внутрь вместо наружу. Ощущение настолько специфично, что вытаскивает воспоминание, прежде чем он успевает его остановить. Руки на его воротнике. Грубые. Нетерпеливые. Галстук, затянутый туго для его первого причастия. — Стой смирно, — сказал Тед, дёргая узел на место. — Хочешь выглядеть прилично. Прилично. Прилично означало тихо. Прилично означало послушно. Прилично означало верить, не спрашивая почему. Двенадцать лет, и он уже учился делать себя меньше. Вписываться во что-то, что неправильно сидело на его коже. Воротник вдавливался в горло, будто пытался научить его чему-то — Что вера должна удерживать тебя на месте. Что сомнение нужно давить в себе, прежде чем оно превратится в грех. Майк пытался. Какое-то время. Но даже тогда он задавался вопросом, если Бог реален, почему это ощущается вот так? Почему больно, когда тебя видят неправильным? Почему правда существует только в одной книге, одном голосе, одной версии мира — Когда он находил кусочки себя разбросанными повсюду? Истории, спрятанные под матрасом. Позаимствованные страницы. Проблески чего-то более мягкого, более странного, более правдивого. Места, где любовь не ощущалась как то, за что нужно извиняться. Лианы снова сжимаются, настойчивые, тащат его назад. Майк запрокидывает голову. Тендрилы тянутся выше по его горлу, когда он прижимает череп к металлу, заставляя угол, заставляя пространство там, где его нет — Вверх. Ночное небо раскалывается над ним. Облака вьются и тянутся, густой серый туман заливает его зрение, проходя призраком над порталом. Свет странно преломляется сквозь него, разбиваясь на осколки, которые размазываются по его глазам. Майк знает, что этот мир не реален. Но затем он видит их. Пять звёзд. Не прямых. Не сбалансированных. Не таких, какими они должны быть. Сломанная «W», вколоченная в небо, будто она отказалась, чтобы её исправили. Даже небо устроено не так, как они говорили. — Разве ты не видишь, что я нужен ему? Голос продолжает. Спокойный. Уверенный. Будто он уже решил, чем это закончится. Майк не отводит взгляда от Кассиопеи. Затем начинается дождь. Синий, резкий и ледяной. Молния раскалывает небо яростными красными швами, преломляясь сквозь ливень, пока всё не становится странных оттенков фиолетового и золотого. Первые капли падают на его щёки, но Майк ничего не чувствует. Просто онемение. Как последнее мерцание умирающей лампочки. Он чувствует себя далёким от собственного тела, будто уже наполовину ушёл, подвешенный в чём-то холодном и бесконечном. Холодном, но не пустом. Никогда не пустом. Потому что там — рядом с его коленом — Блестит чёрный осколок. Он почти пропускает его. Его взгляд продолжает уходить вверх, оттаскиваемый обратно к небу, к этому упрямому, искажённому созвездию — Затем он ощущает тепло, исходящее от него. Оно прожигает ткань его джинсов, будто знает его — будто проходит по точным линиям его нервов, сворачиваясь там, где он слабее всего, где он наиболее жив. Его рука двигается. Не решение. Рефлекс. Пальцы ползут вперёд, дюйм за дюймом, костяшки кричат, будто их раздвигают силой. Позади него тот голос продолжает говорить, всё ещё пытаясь звучать как Уилл. Левая рука Майка тянется к клинку, дрожа так сильно, что он почти уверен, что промахнётся. «Просто целься уже!» В ту секунду, когда его пальцы смыкаются вокруг осколка, он реагирует мгновенно. И на этот раз, когда что-то сжимается, это не его горло. Жар заливает его руки, как расплавленные чернила писателя, разливаясь по его руке и переформировываясь. За одно сердцебиение он превращается в зазубренный клинок без рукояти из почерневшего зеркала, края сверкают так, будто могут разрезать сам воздух. Меч, который вибрирует так сильно, что вдавливает новые правила в череп Майка. УДАРЬ. РЕЖЬ. ПРОЛЕЙ. Майк вздрагивает, дыхание перехватывает в груди. «Не делай ничего, пока я не скажу!» Голод обрушивается на него тогда. Жажда, которая царапает его горло и требует спасения. Его рука уже кровоточит. Прежде чем он успевает себя остановить — прежде чем он успевает даже подумать — Майк прижимает край клинка к своему плечу. Неглубоко. Просто достаточно, чтобы прорезать эпидермис его кожи, и линия красных бусинок выступает на поверхность, и клинок пьёт. В тот момент, когда его кровь касается клинка, металл дёргается в его хватке, яростная, нетерпеливая дрожь, которая проходит вверх через его запястье и в плечо. Вибрируя, он издаёт звуки, которые меняются, как что-то, оттачиваемое в реальном времени. Затачиваясь. «Я приношу в союзе с мессами, произнесёнными сегодня по всему миру, за все Святые Души в Чистилище, за грешников повсюду, за грешников во вселенской церкви». Мир Майка сужается до этой точки болезненного контакта. Клинок сверкает. Его зазубренный край втягивается внутрь, утончаясь, становясь чем-то невероятно тонким. Там, где раньше он был грубым, теперь он точный, линия настолько острая, что почти исчезает, когда он наклоняет его. Векна едва замечает. — Я предлагал тебе присоединиться ко мне, — шепчет Генри. — У тебя мог быть мир с ним, Уильям. Голова Майка откидывается назад, свисая с края платформы. Пропасть внизу кружится, далёкая и головокружительная, мир наклоняется каждый раз, когда лианы вокруг его горла пульсируют сильнее. Его хватка на клинке сжимается. Было бы легко остановиться. Он чувствует, как подкрадывается слабость, дрожь, начинающаяся в его руке, медленное отставание тела, которое толкали слишком далеко. — Теперь ты просто должен будешь смотреть, как он умирает. На долю секунды всё сужается. Майк видит его. Руки Уилла трясутся, едва держатся. Как его колени угрожают подкоситься. Красный цвет, заливающий его глаз. Как Разумоплав позади него почти наклоняется к утёсу — ещё немного. — Не смей. Векна наклоняет голову. — О? Вот оно. Не позже. Не «что, если». Не «может быть». Сейчас! Если Майк не пошевелится, он умрёт. Здесь. Вот так. И он не сможет подняться. Он не сможет спросить Уилла — — Может, сначала заставить его смотреть, как умираешь ты? Уилл. Майк вырывает клинок. Боль взрывается в его руке, яркая и жестокая, как что-то, что отрывается, что никогда не должно было двигаться снова. Он давится ею, дыхание выбивает из лёгких, когда его плечо выворачивается достаточно сильно, чтобы его зрение замигало белым. Лианы реагируют мгновенно. Они затягиваются туже вокруг его горла, сдавливая, перекрывая воздух, оттаскивая его назад — Нет. Не в этот раз. Пока Уилл всё ещё — У Майка нет суперсил. Ни телекинеза. Ни силы. Ни чудодейственных сил, которые включились бы в последнюю секунду, чтобы сделать его главным героем истории. Просто выбор. И жизнь Уилла на кону. Этого достаточно. Хватка Майка сжимается вокруг клинка без рукояти, край впивается в его ладонь, будто подталкивая его вперёд, будто он знает, что это момент, для которого он был создан. Он вдыхает, вырывает руку из решётки рваным, выворачивающим движением, что-то в его плече кричит, когда оно смещается неправильно. Лианы сжимаются достаточно сильно, чтобы его зрение схлопнулось внутрь себя, звёзды взрываются за его глазами — но он не останавливается, потому что нет второго шанса после этого. Майк бросается вперёд со всем, что у него осталось. С каждой унцией страха, неповиновения, любви, которую он не знает, как произнести вслух, и вонзает клинок прямо в руку Векны. ˗ˏˋ ✸ ˎˊ˗ Он воспламеняется. Белый, обжигающий свет взрывается от точки удара, бежит вверх по почерневшей стали и сочится в некротическую плоть. Аортальные щупальца мгновенно покрываются пятнами — пузырятся, трескаются — по мере того, как свет прожигает их изнутри. Те, что вокруг горла Майка, сжимаются, затем ослабевают. Они сморщиваются, чернеют и скручиваются, как бумага, поднесённая к пламени, всё, что живо внутри них, заикается, задыхается, рушится в ничто. Векна кричит. Высоко. Нечеловечески. Это разрывает воздух, разрывает вышку. Давление на горле Майка исчезает мгновенно. Он подтягивается вверх по металлу, кашляя и вдыхая воздух, который, кажется, разрывает его лёгкие, но он не отпускает клинок, глубоко вонзившийся в руку Векны. Свет всё ещё льётся из раны яростными, ослепляющими вспышками. Всё больше гнили обугливается и расщепляется вокруг, огонь ползёт выше по конечности. Майк вырывает клинок. На секунду — всего на секунду — два украденных карих с зеленцой глаза встречаются с его. Удивлённые. Будто Майк Уилер, из всех людей, никогда не должен был дать отпор. Майк всё равно выпрямляется, обе руки сжимают рукоять. Его стойка шатается, колени угрожают подкоситься, но меч остаётся поднятым. Перед ним украденное лицо ломается — отслаивается, когда Векна отшатывается, сжимая свою разрушенную руку. Его фокус возвращается к Майку, что-то дикое и убийственное заливает его — Затем его тело дёргается. Яростно. Майк смотрит, как колени Векны подгибаются неправильно, кости трещат, как раскалывающееся дерево, когда он падает на платформу. Секунду спустя его дёргают назад, будто Она держит его, волоча по металлу в жестоком, неконтролируемом скольжении. Будто кто-то с психокинетическими способностями использует Её силу против него. Внутри портала Разумоплав содрогается; одна из его двенадцати колоссальных конечностей рассыпается в пепел, падая в бездну, покачиваясь в том же движении, подчиняясь чужой воле. Майк не колеблется. Он сжимает клинок левой рукой, крепче, чем когда-либо в жизни, поднимает его высоко и замахивается! Рука Векны отлетает с ослепительным светом. Она падает на платформу с влажным, финальным шлепком. Пальцы ещё дёргаются, бесполезно царапая металл, прежде чем замирают. — Майк медленно выпрямляется. Его ботинки скользят на металле — мокром от дождя, от пепла, от чего-то более тёмного, что уже высыхает на нём. На его брови есть порез, о котором он не помнит, чтобы получал; он всё ещё кровоточит в глаз, соль и железо размывают его зрение. Его правая рука — Майк смотрит на неё. И жалеет, что посмотрел. Она не просто висит неправильно. Она существует неправильно. Сустав схлопнулся внутрь себя, структура потеряна. Его предплечье обвисает под углом, под которым оно не должно держаться, удерживаемое порванной тканью, кожей, натянутой слишком туго вокруг того, что больше не помещается внутри него должным образом. Там есть форма. Бледный, неровный край, вдавливающийся под кожу с каждым ударом пульса, будто он проверяет границу, будто может прорваться, если его сердце забьётся всего чуть сильнее. И он чувствует это. Это худшая часть. Каждое крошечное движение посылает точный, электрический спазм через него, резкий, локализованный, ужасающе чёткий. Не просто боль, а информация. Где перелом. Насколько он нестабилен. Как мало нужно, чтобы стало хуже. Его тело знает, что оно сломано. Оно не даёт ему забыть. Он дрожит. Запыхался. Но он всё ещё стоит. Напротив него Векна содрогается, не в силах регенерировать руку. Потому что глубоко внутри существа Она находит свой момент и пользуется им. Тело Векны яростно выворачивается вниз — пронзённое насквозь торса зазубренным, чудовищным зубом. Удар эхом разносится. Майк слышит, как крик раскалывается надвое. Два голоса. Один вырывается из другого. И где-то ещё позади него в портале что-то человеческое тоже платит цену. Тело сворачивается внутрь себя, реальное, хрупкое, ломкое. Грудная клетка прогибается под невидимым давлением, рёбра напрягаются, будто ломаются сквозь кожу. Жар и холод сталкиваются внутри него, сокрушая внутрь, некуда деться — Его руки выбрасываются вперёд, будто могут это остановить. Будто могут удержать мир вместе дрожащими пальцами и силой воли. Треск разрезает воздух. Голова Векны яростно поворачивается в сторону и — и — другой ТРЕСК, когда Он снова поворачивает её. Голова отделяется от носителя. Она падает через перила, исчезая в пустоте внизу без церемоний, без веса, будто даже гравитация отказывается больше её принимать. Тело, которое она когда-то венчала, искалечено и парализовано. Его вес падает на мгновение позже, откидываясь назад в безжизненной растяжке на металле. Исчез. Пропал. Майк не смотрит, как он падает. Он просто стоит там, вдыхая воздух, будто ему нужно вспомнить, как это делать. Воздух кажется менее зернистым, но только потому, что его тело настаивает на этом. Он поворачивается к порталу. На секунду он больше не на вышке. Вместо этого он у карьера, ветер режет его лицо. Гравий под обувью. Обрыв позади него такой крутой, что кажется краем самого мира, где он мог бы шагнуть вперёд и рискнуть всем. Клинок в его руках вибрирует. Пульс света пробегает по его длине, сначала слабый, как сердцебиение, пытающееся найти ритм. Он снова пульсирует, ярче на этот раз, отбрасывая разбитые отражения на его руки, покрытые собственной кровью. Майк моргает сквозь дымку. И только тогда он понимает, как неподвижно всё остальное. Как громко он сам. Его дыхание. Его сердцебиение. Слабый звон в ушах, который никогда до конца не уходит. Он не просто стоит на вышке над адом. Его видят. Свет. Небо. Вещь в его руке, которая отказывается замолкать. Его левый рукав всё ещё закатан после драки. Он не помнит, чтобы делал это. Он просто знает, что теперь он обнажён, и что шрамы выступают на фокус, будто тоже ждали его. Старые. Неровные. Знакомые так, что что-то в его груди становится тихим и напряжённым одновременно. Тонкие линии, пересекающие кожу. Выцветшие белые на грязи. Некоторые старше, чем память должна позволять, некоторые новее, некоторые слишком намеренные, чтобы их можно было принять за что-то ещё. Не Векна. Не лианы. Не металлический стержень священника или хватка, или насилие, навязанное извне. Его. Только его. Майк смотрит на них слишком долго, будто они могут перестроиться во что-то более лёгкое для понимания. Они не перестраиваются. Медленно, почти осторожно, он закатывает правый рукав вверх. Разница ударяет его немедленно. Правая рука хуже, но не только потому, что она сломана. Потому что она выглядит так, будто то, что он делал с собой, наконец перестало притворяться, что его там нет. Синяки, наложенные на синяки. Кожа, разорванная и снова разорванная. Кость, вдавливающаяся под порванной плотью, слишком реальная, чтобы игнорировать, слишком острая, чтобы не видеть. Две руки. Обе его. Странная тишина оседает в его груди. Над ним яркий медовый свет разливается по краю портала. Ветер ловит его волосы, теперь длиннее, чем раньше, рассыпающиеся свободными кудрями вокруг его лица, поднимающиеся к щекам, будто не совсем принадлежащие ничему материальному. Веснушки выделяются на его коже в суровом свечении, слишком маленькие, чтобы иметь значение, слишком человеческие, чтобы игнорировать. Кровь размазана по его челюсти, подсыхает в уголке рта. Майк поднимает дрожащую руку и проводит большим пальцем по губе. Карьер возвращается снова, не как воспоминание, а как ощущение. Высота. Обрыв. Шаг вперёд. Падение. Покончить с этим. Мысль есть. Она даже не формулируется как мысль. Скорее как старый инстинкт, принимающий форму языка. Будто его тело усвоило это первым, и его разум только сейчас догоняет. Майк стоит там, подвешенный над всем, что когда-либо пыталось его убить, и понимает со странной, полой ясностью — Идея была всегда. Меч снова гудит в его руке, низко и настойчиво, будто пытается говорить за него. УДАРЬ! РЕЖЬ!! ПРОЛЕЙ!!! Хватка Майка сжимается. И затем — Нет. Не это. Майк роняет Меч Каса. Металл ударяется о металл. Тусклый, финальный звук эхом разносится по платформе, и на секунду свечение меча мерцает, затем тускнеет, будто его попросили перестать притворяться, что у него есть власть здесь. Тишина врывается, чтобы заполнить пространство, которое он оставляет. И впервые между Майком и порталом нет ничего, кроме воздуха. Широкое, невозможное отверстие мягкого жёлтого света, подвешенное в небе, которое не похоже на Хокинс или на что-либо ещё, что когда-либо просило его быть кем-то конкретным. Майк поворачивается к порталу. Ветер сразу же ловит его, резкий и холодный, и настоящий. Он тянет его волосы — длиннее теперь, неровные, непослушные — поднимая их со лба и разбрасывая по щекам. Он отказывается лежать ровно. Отказывается вести себя правильно. Отказывается быть чем-либо, кроме того, что он есть. Его лицо обнажено так, что кажется почти незнакомым. Веснушки, разбросанные по его коже, как что-то мягкое, что мир так и не смог стереть. Синяки, наложенные под пеплом и кровью, изнеможение, вырезанное во взрослых углах его лица. Его грудь поднимается. Ветер снова тянет его, сильнее на этот раз, будто ему не терпится. Майк слушает шёпот ветра, надеясь снова услышать определённый голос. О том, как он смягчается, когда произносит его имя, будто оно значит больше, чем должно. О песнях, которые они напевают под нос. О звуке их дыхания. О звуке того, как они говорят «да» на вопрос, который Майк никогда не задавал. Майк делает шаг вперёд. Сначала медленно. Затем быстрее. Не от чего-то. Не к спасению, а к единственному, что, кажется, звало его всё это время, никогда не произнося вслух. Край здесь. Он снова думает об Уилле, и на этот раз это не похоже на страх. Майк бежит. И когда он достигает края, он не колеблется. Он отталкивается от перил со всем, что у него осталось; лёгкие в огне, кровь, грязь и пепел размазаны по его лицу, когда он бросается вперёд в пустоту. ⋆. + ‘ . ｡ +. ｡ На одно сердцебиение он нигде. ｡⋆ . + ’ .° ✩ Невесомый, беззвучный, подвешенный между каждой версией себя, которая когда-либо существовала. “ ｡ . + ⋆｡ Теперь он падает к своему собственному телу, к боли, дыханию и, реальности. .✩ ` . +, “. ｡ ‘ Когда он падает, что-то проскальзывает мимо него. Это проносится перед его затуманенным зрением полосой блестящего сумеречно-синего, прорезая ночное небо, как сигнальная ракета, выпущенная из снов. Она дугой движется с невозможной точностью, нанося себя на карту тёмного неба, прослеживая резкие, знакомые углы Кассиопеи, будто следует указаниям, которые понимает только она. Это чистая энергия. Мерцающая сфера чего-то неправильного — экзотической материи, плотной от невозможности, само её существование нарушает правила, в которые она была рождена. Отрицательная плотность. Начало, которое ощущается как конец. Или наоборот, и когда она быстро исчезает, Майк вспоминает о кассете в своём кармане.