Overdub

В студии было душно и тихо. Только низкий гул аппаратуры, приглушённый свет мониторов да ритмичный стук сердца в ушах. На экране светился проект под названием «Tony Montana» — жёсткий, дерзкий бит, в который Юнги вложил всю свою злость и амбиции. Чимин должен был записать свою партию. Но где-то между вторым и третьим прослушиванием атмосфера изменилась. Воздух стал плотнее, горячее, он словно вибрировал невысказанным напряжением, которое копилось неделями — во время тура, за бесконечными ужинами в семером, в машинах, где между ними всегда кто-то сидел. — Ещё раз, — голос Юнги звучал глухо из-за пульта. — Сделай более агрессивно. Чимин стянул наушники с шеи, взъерошил волосы. Щёки его раскраснелись, дыхание сбилось — он уже сорок минут пытался попасть в настроение трека. — Хён, я не могу петь как ты. Мой голос не создан для такой жёсткой подачи. — Можешь. Я знаю твой диапазон. Опусти тональность на полтона в припеве, и всё ляжет. — Дело не в тональности! — Чимин резко вышел из кабинки. В его глазах блестело упрямство. — Ты хочешь, чтобы я звучал как рэпер с улицы, но это не про меня. Я — вокалист. Дай мне сделать это по-моему. Юнги медленно развернулся в кресле. Его взгляд был тяжёлым, но во тьме зрачков читался не гнев — интерес. — И как же ты хочешь это сделать? — Мягче. Соблазнительнее. Чтобы это звучало не как угроза, а как обещание. Как будто я — тот самый наркобарон, но не кричу об этом, а шепчу на ухо... — Чимин осёкся, заметив, как изменилось лицо Юнги. — Продолжай, — тихо сказал тот. Повисла пауза. В тишине студии было слышно только их дыхание. Чимин смотрел на Юнги, Юнги — на Чимина, и между ними, как натянутая струна, вибрировало что-то, не имеющее отношения к музыке. — Ладно, — Юнги первым нарушил молчание. — Давай попробуем по-твоему. Но если не сработает, записываем мой вариант. Чимин кивнул, вернулся обратно, надел наушники и подошёл к микрофону. Зазвучал бит. И когда он запел — тягуче, почти интимно, — Юнги понял, что проиграл. Этот голос, обволакивающий и проникающий под кожу, делал с ним что-то, чего он не ожидал. Строчки про амбиции и успех вдруг зазвучали как личное обращение, как обещание, адресованное только ему одному. — Достаточно, — хрипло сказал Юнги выключая запись. Чимин удивлённо обернулся: — Что-то не так? — Всё так. Слишком так. Оставь. Потом доделаем. — Но... — Оставь, Чимин. Что-то в голосе Юнги заставило Чимина замолчать. Он стянул наушники и медленно подошёл к креслу, где уже ждал Юнги. Тот сидел и смотрел на него своим коронным взглядом — тёмным, собственническим, от которого у Чимина всегда пересыхало в горле. — Ты специально это сделал? — спросил Юнги низко. — Что именно? — Пел так, будто раздевал меня голосом. Чимин усмехнулся уголком губ шагая ближе и вынуждая Юнги чуть развести ноги: — Может быть. А что? Ответом ему стало резкое движение — Юнги притянул его к себе, усадил на бёдра, заставив обхватить ногами, и впился в губы жёстким, требовательным поцелуем. Чимин отвечал с не меньшей жадностью. Они дышали друг другом, кусались, сталкивались языками, и напряжение последних недель наконец прорвалось. — Я скучал, — прошептал Чимин ему в губы. — Я тоже. До тошноты. До безумия. Юнги запустил пальцы в его волосы и снова поцеловал — глубоко, влажно, с той смесью нежности и голода, которая всегда была их фирменным стилем. Чимин застонал в поцелуй, притираясь ближе, и его пальцы уже тянули край толстовки Юнги вверх. Ткань полетела на пол, за ней — футболка Чимина, штаны, бельё, слои одежды срывались торопливо, отчаянно, под аккомпанемент сбитого дыхания и случайных ударов локтями о подлокотники не предназначенного для этого кресла. Когда их кожа наконец соприкоснулась — грудь к груди, живот к животу, возбуждение к возбуждению, — Чимин всхлипнул. — Тише, — Юнги погладил его по позвоночнику, от шеи до копчика, и Чимин выгнулся, как натянутая струна. — Мы никуда не спешим. Ночь длинная, и она только наша. — Я не могу не спешить, хён, — прошептал Чимин, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Его бёдра уже двигались, вжимаясь, ища трения. — Ты не понимаешь... я думал о тебе каждую ночь, каждую чёртову ночь, представлял, как ты меня... — Как я тебя что? — перебил Юнги низким, вибрирующим шёпотом, опуская одну руку вниз и сжимая ягодицу. — Скажи. Я хочу слышать. Чимин поднял на него глаза — мокрые, плывущие, с расширенными зрачками. — Как ты меня берёшь. Как заполняешь меня. Как я полностью принадлежу тебе. Из горла Юнги вырвался звук — нечто среднее между стоном и рычанием. Он подхватил Чимина под бёдра, поднял, не разрывая контакта, и перенёс на диван. Уложил на спину, навис сверху, развёл коленом его бёдра шире. — Смазка? — спросил он хрипло. — В сумке, боковой карман, — Чимин залился краской. — Я взял с собой. На всякий случай. — Предусмотрительный мальчик, — Юнги усмехнулся, но глаза оставались тёмными, почти чёрными. — Ждал этого? — Всегда жду. Пока Юнги искал флакон, пока разогревал гель в ладонях, Чимин дрожал под ним, как натянутый нерв. Он был открыт, беззащитен, прекрасен до рези в груди. Юнги замер на секунду, просто впитывая эту картину: Чимин, распластанный на его диване, в его студии, освещённый только синим светом мониторов. Его Чимин. — Люблю тебя, — сказал он. Просто, без пафоса, как констатируют факт. — Не важно, сколько раз я это говорил. Важно, чтобы ты знал это. Ты же знаешь? — Я знаю, — Чимин потянулся к нему, обхватил за шею. — Я знаю. Давай. Пожалуйста. Первый палец вошёл медленно, осторожно, но Чимин уже был на грани — он всхлипнул и подался бёдрами навстречу, требуя большего. Второй же заставил его простонать в голос, третий — выгнуться дугой и вцепиться пальцами в спинку дивана. — Блять, — выдохнул он. — Хён, достаточно, я готов. Юнги не стал спорить. Он вошёл одним долгим, плавным движением, замирая на секунду, чтобы дать привыкнуть, и всё равно услышал этот звук — рваный выдох, почти крик, сорвавшийся с губ Чимина. — Тише, тише, — он осыпал его лицо поцелуями — лоб, веки, скулы, губы. — Дыши, маленький. Я здесь. — Двигайся, — потребовал Чимин, обхватывая его бёдра ногами и сцепляя лодыжки за спиной. — Пожалуйста, Юнги-я, двигайся. И Юнги двинулся. Медленно, размеренно, с каждым толчком входя на миллиметр глубже, пока они не слились до предела, до звона в ушах, до белых искр под веками. Чимин был горячим, тугим, идеально принимающим его, и каждый его стон, каждый всхлип, каждое «ещё, ещё, пожалуйста» разгоняли кровь Юнги до точки кипения. — Знаешь, что было в моей голове, когда ты записывался?, — шепотом в самое ухо. — Что? — всхлипнул Чимин, приоткрывая заплаканные от удовольствия глазки. — Что пока ты читаешь Тони Монтану, я думаю только о том, как ты стонешь подо мной. — Все еще слабо двигаясь в уже податливом теле. —  Какой же ты... невыносимый. Темп нарастал. Теперь это было не медленное, чувственное слияние, а быстрый, жёсткий ритм — тот самый, о котором Чимин фантазировал ночами. Юнги вбивался в него глубокими, рваными толчками, втрахивая в диван и шепча в ухо то ласковые похвалы, то грязные признания. Чимин отвечал нечленораздельным потоком звуков, хватаясь за его плечи, шею, волосы, оставляя на коже красные дорожки. — Я сейчас... — Чимин задышал часто, отрывисто. — Больше не могу... — Можешь, — выдохнул Юнги, накрывая его член ладонью и двигая в такт толчкам. — Давай со мной. Вместе. И мир взорвался. Чимин простонал — громко, беззащитно, не думая о звукоизоляции, о том, что их могут услышать, о чём-либо вообще, кроме чудовищной, выворачивающей наизнанку разрядки, которая прокатилась по телу от макушки до пальцев ног. Юнги последовал за ним через секунду, глухо зарычав в изгиб его шеи. В студии снова стало тихо. Они лежали на узком диване, переплетённые влажными телами, и пытались отдышаться. Монитор мигнул и перешёл в спящий режим, погружая комнату в почти полную темноту. — Это было... — начал Чимин. — Знаю, — перебил Юнги, целуя его в висок. — Лучше, чем любой трек. — Ты сравниваешь секс со мной с музыкой? — Чимин слабо рассмеялся, и от его смеха в груди Юнги потеплело. — Я сравниваю тебя с музыкой, — поправил он. — Ты и есть моя лучшая мелодия. Чимин приподнялся на локте, всматриваясь в его лицо в полутьме. — Ты сегодня невероятно романтичен. Кто ты и что сделал с Мин Юнги? — Мин Юнги просто устал притворяться, что он не самый счастливый человек на Земле, когда ты рядом, — ответил он без тени иронии. — А теперь давай одеваться. Ты вспотел, здесь холодно, и я не хочу, чтобы ты простыл. — Заботливый, романтичный, горячий, — Чимин чмокнул его в нос, не торопясь слезать. — Ты вообще настоящий? — Настоящий. Твой. Иди одевайся. Они собрались в тишине, обмениваясь ленивыми прикосновениями, случайными поцелуями, улыбками, которые были только для двоих. У двери студии Юнги поймал Чимина за запястье и притянул обратно. — Знаешь, твой вариант всё-таки лучше. Оставим его. И Чимин, целуя его в плечо, ответил: — Я знал, что ты согласишься. Просто нужно было, чтобы ты услышал меня правильно. Юнги хмыкнул, притягивая его ближе: — Я всегда тебя слышу. Даже когда ты молчишь. Завтра снова здесь. В то же время. — Работать над треком? — Чимин лукаво прищурился. — И над треком тоже, — Юнги усмехнулся. — Но в основном — над тобой. — Договорились, — Чимин коснулся его губ своими, легко, почти невесомо, и вышел в коридор. Юнги стоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время чувствовал, что тишина в студии — не пустота. Она была наполнена до краёв. И это была лучшая работа, которую он когда-либо создавал.