Длиннее Тени

Разбитая корона Андромеда Я любила его. Это слово — любила — теперь отдавалось во рту горечью, как та самая овечья кровь, которую я пила годами, чтобы не убивать. Я думала, что он — моё спасение. Что он — тот самый свет, который пробьётся сквозь тьму чистилища и согреет меня изнутри. Я верила в его серые глаза, в его руки, в его обещания. Но он не пришёл ко мне этой ночью. Я ждала его в беседке, среди цветущего жасмина, с венком, который он сплёл для меня, — хотела сказать, что готова попробовать тот ритуал, что предлагал он месяц назад. Что я готова рискнуть. Ради нас. Ради жизни. Я ждала до полуночи. До часа, когда луна скрылась за тучами. Его не было. Инстинкт — старый, звериный, просыпающийся, когда мне угрожает опасность, — шепнул: иди. Найди его. Что-то не так. Я пошла. По запаху. По тому тонкому следу, который он оставлял везде — запах леса, дороги, сандалового дерева, — я нашла его в старой башне, в той, что давно не использовалась для жилья. Служила складом для хлама. Я не знала, зачем он туда пошёл. Думала, может, ищет какую-то из своих драгоценностей — он вечно что-то искал, перебирал старые вещи. Я поднялась по каменным ступеням. Мои шаги были бесшумными — я всегда умела ходить неслышно, а после обращения — тем более. Дверь в комнату была приоткрыта. Свет факела дрожал внутри, и я услышала голоса. Его голос — низкий, смеющийся. И женский. Чужой. Не знакомый. Я толкнула дверь. Она лежала на его плаще, на полу, среди старых сундуков и пыльных гобеленов. Её волосы — сальные, нечёсаные, цвета грязной пакли — разметались по его коленям. Лицо — широкое, грубое, с глубокими морщинами, не от возраста — от дурной жизни. Глаза маленькие, светлые, как у крысы. Рот с гнилыми, жёлтыми зубами, улыбающийся. Она была привлекательна для него? Зачем? Она была уродлива. Обыкновенна. Из тех девиц, что приходят к стражникам за монету, потому что другой работы нет и не будет. И он был с ней. Не полностью, нет — плащ прикрывал их, но я видела достаточно. Его рука на её бедре. Её волосы на его коленях. Запах — грязный, тяжёлый, запах пота, нечистой кожи и его запах, смешанный с чужим. Я замерла на пороге. Джереми поднял голову. Его серые глаза расширились, лицо побелело, а потом залилось краской — стыда, страха, вины? Не знаю. Внутри меня что-то оборвалось. И в тот же миг что-то другое — холодное, жёсткое, как клинок — поднялось из глубины, занимая место боли. — Андромеда, — выдохнул он, отталкивая от себя девушку, вскакивая, натягивая рубаху. — Это не то, о чём ты подумала! Я смотрела на него. На неё. На грязный плащ под ними. На факел, который почти догорел. В моей груди больше не билось сердце — но я чувствовала, как внутри разрывается что-то, что я считала душой. — Не то? — переспросила я, и мой голос удивил меня самой — стальной, холодный, безжалостный, как у той, кем я боялась стать. — Я вижу своими глазами, Джереми. Ты лежишь на полу с дешёвой... женщиной. Девчонка — женщина — наконец сообразила, кто перед ней. Она вскочила, заматываясь в тряпку, которая служила ей одеждой, и рухнула на колени, ударившись лбом о каменный пол. — Царица! Простите, госпожа! Я не знала! Он сказал, что зовут! Я не знала, что вы его... — Заткнись, — я не повысила голоса. Просто сказала это тихо. И она замолчала, сжалась, затряслась, будто я уже ударила её. Джереми шагнул ко мне, протянул руку — я отшатнулась, и моя спина ударилась о дверной косяк. Я не чувствовала боли. Я вообще ничего не чувствовала, кроме пустоты и ледяного гнева, который схватил меня за горло. — Андромеда, послушай! — Его голос дрожал. — Это ничего не значит! Это просто... я был один, я напился, я... — Ты не пьёшь, — перебила я. — Я видела, как ты пьёшь воду на пирах. Ты не прикасаешься к вину, если вокруг люди. Ты — трезв. Всегда. Он замолчал. Понял, что ложь не пройдёт. — Я не хотел тебя ранить, — сказал он уже тише, и в его голосе появилась злость. Та самая мужская злость, когда виноватый начинает обвинять других. — Я не хотел, но, Андромеда... мы разные. — Разные? — я почувствовала, как в горле пересыхает. — Ты сам говорил, что мы из одного мира. Ты говорил, что не боишься меня. Ты говорил, что... — Я говорил, что люблю тебя, — он вдруг выкрикнул это, и я увидела, как в его серых глазах мелькнуло отчаяние. — Я правда люблю тебя, Андромеда! Но я не хочу быть с тобой вечность. Я смертный. Я умру. И я хочу детей, семью, нормальную жизнь! А ты... — он запнулся, но закончил, уже не скрывая боли, которая рождалась в его собственном сердце, — ты не сможешь дать мне детей. Ты — не живая. Ты — монстр. Монстр. Он не был первым, кто называл меня так. Но он был первым, кто сказал это после того, как вплетал мне венки в волосы, целовал руки и клялся, что я — не тьма, а свет. Первым, кому я поверила. Дура. Я смотрела на него, и внутри меня, там, где жила тьма чистилища, всё затихло. Даже голод пропал. Только холод. Только тишина. — Ты хочешь ребёнка, — сказала я. Голос мой звучал ровно, но я чувствовала, как мои пальцы дрожат, сжатые в кулаки, и как клыки почти вышли — я сдерживала их усилием воли. — Ты хочешь нормальную женщину. Которая рожает, стареет, умирает. А я — нет. Я — тварь, как ты сказал. — Я не хотел... — Ты хотел. Ты сказал это. Ты не врёшь, ты сам говорил — ложь платится дважды, помнишь? — я шагнула вперёд, и он отступил на шаг назад. Я чувствовала его страх. Он боялся меня. Наконец-то. По-настоящему. — Я хотел сказать, что я люблю тебя, но я хочу и нормальную жизнь, — выдохнул он, и в его глазах я увидела отражение собственной боли. — Она... — он кивнул на девушку, которая всё ещё лежала на коленях, пряча лицо, — она может дать мне детей. Она обычная. А ты... ты слишком великая, Андромеда. Ты слишком сильная. Я не могу быть с тобой всю вечность, потому что я умру, а ты останешься. И мне страшно. — Тебе страшно? — я рассмеялась. Сухо, горько, хрипло. — Тебе страшно умереть, а я — уже мертва. И ты, оказывается, не хотел делить со мной эту смертную жизнь, которую я возненавидела. Ты предпочёл эту. Я посмотрела на девушку. Она подняла голову, и в её глазах промелькнуло что-то — не раскаяние, а что-то вроде победы. Она улыбнулась, показав гнилые зубы, и на миг я почувствовала к ней такую ненависть, какой не чувствовала даже к Сайласу. Потом я взяла кубок с вином, стоящий на подоконнике (его? её? неважно) и плеснула ему в лицо. Красное, густое, дешёвое вино залило его рубаху, волосы, глаза. Он зажмурился, отшатнулся. — Зачем? — начал он, но я уже шагнула к нему и с размаху ударила его по щеке. Сила моя была велика. Он отлетел к стене, ударился затылком о камень и сполз на пол, хрипя. Девчонка взвизгнула, но я даже не посмотрела в её сторону. — Ты — мёртв для меня, — сказала я, нависая над ним. Он смотрел на меня снизу, и в его глазах теперь был страх. Настоящий страх. — Слышишь? Ты — мёртв. Я не убью тебя, потому что я обещала себе не становиться чудовищем, которого ты так боишься. Но если я ещё раз увижу тебя на своей земле, если ты хотя бы подойдёшь к моим воротам — я убью тебя. Я не буду слушать. Не буду верить. Я просто выпью тебя до дна, как ты боялся. Он не ответил. Только смотрел на меня широко открытыми глазами, с которых стекало вино, похожее на кровь. Я повернулась к девчонке. — И ты. Убирайся. Чтоб к утру вас обоих не было в замке. Если я узнаю, что вы остались — я приду за тобой. Она закивала, забормотала, забилась в угол. Я не стала смотреть. Я вышла из башни, и дверь за мной захлопнулась так, что стены содрогнулись. Каменная крошка посыпалась с потолка. Где-то в коридоре закричала служанка — я прошла мимо неё, не видя, не слыша, не чувствуя. Я шла по коридорам дворца, и каждый шаг отдавался в моей груди глухим, тяжёлым стуком — хотя сердца не было. Я не могла плакать. Я не могла кричать. Только холодная ярость поднималась изнутри, замораживая всё на своём пути. Я вошла в свои покои. Закрыла дверь. И только тогда, оставшись одна в темноте, я позволила себе упасть на колени и застонать — низко, глухо, по-звериному. — Джереми, — прошептала я, и имя обожгло горло. — Как ты мог? Ответа не было. Только тишина. И венок из жасмина — тот самый, что он сплёл мне, — лежал на подушке, засохший, но всё ещё пахнущий весной. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как лепестки крошатся в пыль. — Ты мёртв для меня, — повторила я, теперь уже не ему, а себе. — Ты — мёртв. Но в груди, там, где должна была быть боль, разрасталась пустота. Чёрная, бесконечная, как чистилище. И я поняла: он забрал с собой мою надежду. Он сделал то, что не могли сделать ни Сайлас, ни Теокл, ни даже убийство отца. Он заставил меня поверить в то, что я могу быть живой. И он разбил эту веру, как хрупкий сосуд. *** Я просидела до рассвета на полу, не двигаясь. Слуги не входили — я запретила входить кому бы то ни было. Я слышала, как на рассвете у ворот заскрипела телега, как кто-то уехал. Я знала: это Джереми. И та девка. Они уезжают, чтобы никогда не вернуться. Я не встала, чтобы посмотреть. Я просто сидела, перебирая в пальцах засохшие лепестки, и думала о том, что впервые за долгие годы я действительно хотела быть человеком. И он выбрал не меня. Он выбрал страх. Обычность. Смерть. — Я никогда больше не буду такой дурочкой, — сказала я своим отражением в бронзовом зеркале. Мои глаза — чёрные, пустые, бездонные — смотрели на меня. — Никогда больше не поверю ни одному слову. Ни одному обещанию. Я встала. Отряхнула платье. Подошла к зеркалу и долго смотрела на себя — на бледное лицо, на чёрные круги под глазами, на венок, который всё ещё держала в руке. Потом я разжала пальцы. Засохшие цветы упали на пол, рассыпались, словно пепел. — Прощай, Джереми, — сказала я пустоте. — Ты был моей весной. Но я — ночь. И я никогда не забываю тех, кто предаёт. Я надела на голову золотой обруч — символ власти. Тяжёлый. Холодный. Правильный. Царица Олимпа не плачет. Царица Олимпа не любит. Царица Олимпа правит. За окнами взошло солнце, и его лучи упали на разбитый венок, превращая его в прах. Я вышла из покоев, чтобы встретить новый день. Новый день без него. Тысяча лет спустя Целая вечность, если считать человеческими мерками. Десять столетий, за которые рухнули империи, родились и умерли боги, а Олимп — тот самый, где я когда-то была царицей — превратился в пыль и легенды. Греция стала частью Византии, потом её не стало вовсе. Имена царей стёрлись из памяти людей, и только старые камни помнили, как по их мрамору ступала дочь Гептрона, пьющая кровь и притворяющаяся живой. Я видела, как мир менялся. Как приходили новые народы, новые войны, новые боги, которые на самом деле были теми же, только с другими именами. Я научилась выживать. Забыла, что такое доверие. И перестала ждать, что кто-то сможет меня полюбить — по-настоящему, без страха и без желания переделать под себя. Сейчас я жила среди викингов. Это был суровый народ, который чтил Одина, Тора и Фрейю, строил драккары и умирал с мечом в руке. Они не знали, кто я — для них я была просто Эйдой, целительницей из далёких земель, знающей травы и древние руны. Я жила в маленькой деревушке у фьорда, в доме с соломенной крышей, и никто не задавал лишних вопросов. Зачем? Я лечила их детей, помогала при родах, заговаривала раны — и они платили мне едой и уважением. И тишиной. Тысяча лет одиночества — это много. Но я привыкла. Новые соседи Стоял конец лета, когда в деревню приехали они. Сначала я услышала шум — редкое явление в нашем захолустье. Потом увидела повозку, гружённую сундуками и мебелью, а рядом — высокого светловолосого мужчину с хищным, как у волка, лицом и взглядом, который говорил: я не тот, кем кажусь. С ним была женщина — статная, темноволосая, с такими же острыми, как у него, скулами. И дети. Шестеро детей. Все — красивые, все — с правильными чертами лица, будто их вырезали из одного куска янтаря и мрамора. Я стояла у своего дома, перебирая сушёную мяту, и смотрела, как они обустраиваются в доме на краю деревни — том самом, что пустовал последние пять лет после смерти старого Эрика. — Эйда! — ко мне подбежала Ингрид, жена кузнеца. — Ты видела? Говорят, они из далёких земель, с юга. Богатые, видно — вещей с ними целый воз. И дети — все как на подбор. — Видела, — кивнула я, не поднимая глаз. — Может, сходим познакомиться? — она была любопытной, как все женщины в деревне. — Сходи, — сказала я. — Мне пока некогда. Ингрид обиделась, поджала губы, но ушла. А я осталась стоять у порога, глядя на их дом, и чувствовала, как внутри, в той части меня, что спала веками, просыпается что-то тревожное. Слишком правильные лица. Слишком хищные взгляды. И запах, который я уловила даже на таком расстоянии — древний, тёплый, с примесью чего-то нечеловеческого. Я сжала амулет на груди — серебряное деревце, подаренное Джереми тысячи лет назад. Я так и не сняла его. Не знаю, зачем. Может, для того, чтобы помнить, какой дурочкой я была когда-то. «Они не простые люди», — подумала я. — «Но и не такие, как я». Я не ошиблась. Ребекка Через неделю после их приезда на пороге моего дома появилась девушка. Она была молодой — на вид лет тринадцати-четырнадцати, — с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косу, и глазами цвета летнего неба. Она улыбалась, но в улыбке её была какая-то тень — та самая древняя тоска, которую я узнавала слишком хорошо. — Ты Эйда? — спросила она, и голос её звучал как колокольчик. — Я, — ответила я, не двигаясь с места. — Я Ребекка. Мы недавно заселились на окраине. — Она оглядела мой дом, мои травы, мою фигуру в простом льняном платье. — Мама сказала, что ты знахарка. У нас нет своего лекаря, и мы подумали... может, ты научишь меня собирать травы? Я хочу помогать семье. Я смотрела на неё, и в моей груди шевельнулось что-то давно забытое — сочувствие? Жалость? В Ребекке было что-то родное. Что-то, что напоминало мне меня саму — ту, какой я была до того, как мир разбил мне сердце. — Зачем тебе травы, дитя? — спросила я тихо. — Ты слишком молода, чтобы знать, какая трава лечит, а какая убивает. Она удивилась. На мгновение в её глазах мелькнул испуг, потом — любопытство. — Откуда ты знаешь, что я молода? Я могла бы быть старше. — Я многое знаю, Ребекка, — я отступила в сторону, впуская её в дом. — Заходи. Я покажу тебе, как собирать ромашку. Но ты мне расскажешь, зачем вы действительно пришли в эту деревню. Она вошла, и я почувствовала, как в моём доме, пустом и холодном, стало чуть теплее. Впервые за долгие годы. Никлаус Сын семьи, которого звали Никлаус, нашёл меня у реки. Я собирала иван-чай и думала о своём — о том, как мир меняется, а люди остаются всё теми же глупцами, которые верят, что их ложь не будет раскрыта. И вдруг за спиной раздался шорох, и я почувствовала чужое присутствие. — Ты та самая знахарка? — раздался голос — молодой, с лёгкой хрипотцой, с южным акцентом. Я обернулась. Передо мной стоял парень, на вид ровесник Ребекки, с тёмными светлыми волосами до плеч и глазами, которые меняли цвет от голубого до почти чёрного в зависимости от того, как падал свет. Он был красив — по-мальчишески, с острыми скулами и тонкими губами, которые складывались в улыбку, обещающую только неприятности. Но в глазах его я видела то, чего не ждала — древнюю боль. Ту же, что носила в себе я. — А ты кто? — спросила я, хотя уже знала. — Никлаус, — он наклонил голову, разглядывая меня с ног до головы. — А ты — та самая Эйда, о которой все говорят. Красивая, говорят. И умная. И колдунья. — Я знахарка, — поправила я. — Травы лечу. — Травы, — он усмехнулся и шагнул ближе. — А у тебя глаза, как у той, что видит не только травы. Ты не из этих мест, правда? Я не ответила. Просто смотрела на него, и в моей груди шевельнулось что-то, похожее на раздражение — и одновременно на странное, давно забытое тепло. Он был наглым. Но в его наглости не было злобы. Было что-то мальчишеское, почти невинное — и в то же время что-то тёмное, глубокое, спрятанное. — Ты скучаешь, — сказала я вдруг. — Ты ищешь приключений. И думаешь, что я — одно из них. Но ты злишься на что-то. Или на кого-то. Ты носишь гнев в себе. Никлаус замер. Его улыбка стала шире, но глаза потемнели. — Ты читаешь мысли? — Нет, — я отвернулась к реке, снова принимаясь собирать травы. — Я просто старая и много видела. Иди, Никлаус. Твоя мать, наверное, ждёт тебя. Он не ушёл. Подошёл ближе, сел на траву рядом со мной, и я почувствовала его запах — тёплый, с примесью того же странного, что я уловила у всей семьи. — Ты странная, — сказал он. — Я люблю странных. — А я не люблю мальчиков, которые думают, что они — дар богов, — я посмотрела на него, и в моих глазах мелькнул тот самый холод, который я носила в себе целую тысячу лет. — Уйди. Он не ушёл. Но на мгновение его улыбка померкла, и я увидела что-то другое — уязвимость, растерянность. Ту самую боль, которую он прятал за наглостью. — Почему ты такая злая? — спросил он тихо. — И почему ты смотришь на меня так, будто знаешь меня? Я вздохнула. — Потому что я старая, Никлаус. И я устала. А на тебя я смотрю так, потому что вижу в тебе то, что знаю слишком хорошо. — И что же? — он прищурился. — Ты боишься, — сказала я тихо. — Ты боишься, что ты не такой, как все. Что в тебе есть что-то, что сделает тебя изгоем. И ты злишься на весь мир за то, что он заставляет тебя чувствовать себя чужим. Он побледнел. На его лице промелькнула такая смесь гнева и страха, что я на мгновение испугалась — не перегнула ли я палку. — Откуда ты... — начал он, но его голос сорвался. — Я знаю это чувство, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я тоже всегда была чужой. Всегда не такой. И я знаю, как это — ненавидеть себя за то, что ты не можешь быть тем, кем тебя хотят видеть. Никлаус смотрел на меня долго, и в его глазах что-то менялось. Гнев уходил, оставалась только та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. — Ты не похожа на других, — сказал он наконец. — Ты говоришь правду. Я не привык к этому. — Привыкай, — я отвернулась к реке. — Я слишком стара, чтобы врать. Он не ушёл. Просто сидел рядом, молчал, смотрел на воду, и в какой-то момент я почувствовала, что его присутствие не давит, не раздражает. Оно... просто есть. Как ветер. Как вода. — Ты будешь приходить сюда каждое утро? — спросила я, не глядя на него. — Если ты позволишь, — ответил он. — Не мешай мне собирать травы, — сказала я. — И тогда — может быть. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжалось. И я поняла, что вляпалась. Вляпалась по-настоящему, как в тот раз, с Джереми. Только теперь я была старше. Умнее. И не собиралась повторять ошибок. — Приходи завтра, — сказала я, вставая. — Я покажу тебе, как не умереть от боли в животе, если наешься незрелых яблок. Он рассмеялся — звонко, мальчишески, и я невольно улыбнулась в ответ. И тут же приказала себе: осторожно. Ты знаешь, чем это кончается. Но Никлаус не был похож на Джереми. В нём было что-то другое — что-то, что я не могла объяснить. Может быть, он был просто молодым. А может, я слишком долго была одна. Семья Через месяц я узнала всех Майклсонов. Глава семьи, Микаэль, был суровым и молчаливым. Он почти не разговаривал с деревенскими, смотрел волком и держался в стороне. Но я чувствовала в нём что-то опасное — ту самую древнюю злость, что может спать веками, но просыпается в один миг, чтобы уничтожить всё вокруг. Его жена, Эстер, была другой. Она говорила со мной о травах, о старых ритуалах, о том, как мир меняется, и в её глазах я видела знание. Она знала, кто я. Мы не говорили об этом напрямую, но когда наши взгляды встречались, я понимала: она тоже видит. И она боялась. Не меня — того, что должно было случиться. Финн — старший сын — держался отстранённо, смотрел на меня с лёгким подозрением, но был вежлив. Ему, кажется, не нравилось, что Никлаус так часто пропадает у меня на берегу. В нём чувствовалась какая-то мрачность, как у человека, который слишком много думает о смерти. Элайджа — второй — был олицетворением вежливости. Он всегда улыбался, всегда был галантен, но в его глазах я видела расчёт. Он был умён. Опасен. Как его мать. И он тоже смотрел на брата с беспокойством. Никлаус... Никлаус был самым странным из всех. Он злился на что-то, и я видела, как он сжимает кулаки, когда думает, что никто не смотрит. Я видела, как он смотрит на отца со смесью страха и ненависти. И как он смотрит на мать — с тоской, которую не может скрыть. И Ребекка. И маленький Кол, который был самым младшим, — они были самыми живыми. Самыми близкими к тому, что я когда-то называла «домом». Мы собирали цветы у реки — Ребекка и я. Она училась различать шалфей и лаванду, а я учила её тому, что знала сама — что каждое растение может быть как ядом, так и лекарством. Всё зависит от того, кто его использует. — Эйда, — спросила она однажды, — почему ты никогда не говоришь о прошлом? — Потому что прошлое — это мёртвый груз, — ответила я. — Я не та, что грузит лодку камнями и удивляется, что она тонет. Она засмеялась — тот смех, который я начинала любить. — Ты всегда говоришь загадками. — Привычка, — я пожала плечами. — Меня называют мудрой, потому что я молчу о том, что знаю. — А что ты знаешь? — спросила она, и в её глазах мелькнуло что-то серьёзное. Я посмотрела на неё. На её светлые волосы, на её юное лицо, которое ещё не знало настоящих потерь. Я знала, что в этой семье что-то не так. Чувствовала это каждой клеткой своего тела. — Я знаю, что любовь — это боль, — сказала я. — И что доверие — это риск. И что иногда лучше быть одной, чем с тем, кто не может тебя принять. Ребекка замолчала. А потом сказала: — Ты говоришь так, будто тебя предали. Я не ответила. Но в этот момент я увидела, как из-за деревьев вышел Никлаус. Он стоял, прислонившись к стволу старого дуба, и смотрел на нас. На меня. И в его глазах было что-то, отчего у меня перехватило дыхание. — Иди домой, Ребекка, — сказала я тихо. — Завтра покажу тебе, как сушить ромашку. Она ушла, но Никлаус не двинулся с места. Я подошла к нему. — Ты подслушивал? — Ты говорила слишком громко, — он усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — «Любовь — это боль». Ты действительно в это веришь? — Я знаю это, — сказала я. — Я жила с этим тысячи лет. Он посмотрел на меня, и его лицо стало серьёзным. — Тысячи лет? — переспросил он тихо. — Ты действительно так стара? Я не ответила. Просто смотрела на него, и он смотрел на меня, и в этот момент между нами повисло что-то невысказанное. Что-то, что я не могла объяснить. — Ты не такая, как все, Эйда, — сказал он наконец. — И я рад этому. Он повернулся и ушёл, оставив меня стоять у реки с бьющимся сердцем и мыслью, что я снова вляпалась в то, что принесёт мне только боль. Никлаус приходил почти каждый день. Сначала он просто сидел рядом, пока я собирала травы, и молчал. Потом начал задавать вопросы — о травах, о погоде, о деревне. А потом он начал говорить о себе. Он рассказывал о своей семье, о том, как его отец смотрит на него с подозрением, о том, как мать любит всех детей одинаково, но он чувствует, что она видит в нём что-то другое. О том, как он ненавидит братьев за то, что они такие правильные, и как любит Ребекку за то, что она единственная не смотрит на него как на чудовище. — Ты не чудовище, — сказала я однажды, когда он замолчал, глядя на воду. — Ты просто другой. — Но они боятся меня, — сказал он тихо. — Даже Элайджа. Я вижу это в его глазах. Он думает, что я злой. Что я опасен. — Может быть, ты и опасен, — я посмотрела на него. — Но это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя сильным. Он поднял на меня глаза, и в них снова была та самая боль. — Ты единственная, кто так говорит, — прошептал он. — Почему? — Потому что я знаю, что такое быть сильным и одиноким, — сказала я. — И я знаю, что злость не всегда плоха. Иногда она — единственное, что держит нас на плаву. Он смотрел на меня долго. А потом протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. — Ты красивая, — сказал он. — И ты понимаешь меня. Я никогда не встречал никого, кто понимал бы меня так, как ты. Я отшатнулась, но он не дал мне уйти. Его рука легла на моё плечо. — Никлаус, — я покачала головой. — Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я сделала, кем я была. Ты не знаешь, сколько крови на моих руках. — Мне всё равно, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я знаю, что ты добра ко мне. Что ты научила меня видеть красоту в обычных вещах. Что ты слушаешь мои глупые истории. Этого достаточно. Я не знала, что ответить. Внутри меня боролись тысячелетняя боль и надежда, которую я считала мёртвой. — Ты слишком молод, — сказала я наконец. — Ты не знаешь, чего хочешь. — Я знаю, чего хочу сейчас, — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже. — Я хочу, чтобы ты дала мне шанс. — Никлаус... — Просто один день. Один вечер. Без мыслей о прошлом. Просто мы. Я смотрела в его глаза и видела там ту же тоску, которую носила в себе веками. Он тоже был одинок. Он тоже искал кого-то, кто поймёт. — Хорошо, — выдохнула я. — Один вечер. Он улыбнулся, и впервые за долгое время я почувствовала, что могу улыбнуться в ответ. Без боли. Без страха. Мы сидели у реки до темноты, и говорили ни о чём. О травах, о ветре, о том, какой смешной у соседа петух. И я чувствовала себя почти живой. Почти. Ночь Вечером, когда солнце уже село, и на небе зажглись первые звёзды, Никлаус пошёл проводить меня до дома. Деревня спала. Только в домах горели огни, и где-то вдали лаяла собака. Мы шли по тропинке, и я чувствовала его рядом — его тепло, его запах, его присутствие, которое уже начинало казаться привычным. — Эйда, — позвал он, когда мы остановились у моего порога. — Я хочу сказать тебе кое-что. Я повернулась. — Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь, — сказал он, и я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты не просто знахарка. Ты — что-то большее. Я не знаю, что именно, но я чувствую это. Я всегда чувствовал людей, которые не такие, как все. Я молчала, глядя на него. Ветер трепал его светлые волосы, и в лунном свете его глаза казались почти чёрными. — И мне всё равно, — сказал он. — Хочешь, не говори мне ничего. Но я хочу, чтобы ты знала: я не боюсь тебя. И я не предам тебя. Никогда. Я стояла на пороге, и ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, как внутри меня что-то тает. Тот самый лёд, который я носила в себе целую тысячу лет. Он таял. По капле. По чуть-чуть. — Я не человек, Никлаус, — сказала я тихо. — Я — то, что люди называют монстром. Я убивала. Я пила кровь. Я живу уже тысячу лет, и я не старею. Я не могу умереть. И я не могу любить — потому что каждый, кого я люблю, уходит или предаёт. Он смотрел на меня. И в его глазах не было страха. Не было отвращения. Было только понимание. — Ты боишься, — сказал он тихо. — Ты боишься, что я отвернусь от тебя, если узнаю правду. Но я не отвернусь. Я знаю, что такое быть монстром. Я чувствую это в себе каждый день. Тёмное. Злое. То, что отец ненавидит, а мать пытается скрыть. Они все видят во мне чудовище. Но ты... ты первая, кто посмотрел на меня и не испугался. Я хотела что-то сказать, но он шагнул ближе и взял мою руку в свою. — Ты говоришь, что не можешь любить, — сказал он. — Но я видел, как ты смотришь на Ребекку. Как ты учишь её. Как ты заботишься о ней. Это любовь. Ты просто боишься признать это. — Никлаус... — Я не требую от тебя обещаний, — сказал он. — Я не прошу тебя любить меня. Я просто хочу, чтобы ты позволила мне быть рядом. Чтобы ты дала мне шанс показать тебе, что не все уходят. Что я не уйду. Я смотрела на него, и в моей груди что-то билось — то, что я считала мёртвым тысячи лет. Надежда. Она была жива. Она всегда была жива, просто я не давала ей дышать. — Иди спать, Никлаус, — сказала я. — Завтра снова собирать ромашку. Он улыбнулся, повернулся и ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед, и думала о том, что, возможно, в этой жизни всё не так плохо. Но глубоко внутри, там, где жила та самая тьма, которая всегда была со мной, я слышала голос: Не верь. Он уйдёт. Они все уходят. Я закрыла дверь и зажгла свечу. В моей груди было тихо. Почти пусто. И только амулет на моей шее — подарок Джереми, предателя — напоминал о том, что я не должна верить никому. Но Никлаус был другим. Он был... другим. Он был тёмным, как и я. Он носил в себе ту же боль. И он не боялся моей тьмы. Я надеялась. Вопреки всему. Вопреки тысяче лет боли.. Предчувствие Через три дня после нашего разговора у реки ко мне пришла Эстер. Она стояла на пороге моего дома, и в её глазах была та же тревога, что я видела в ней с самого начала. Только теперь она была сильнее. Острее. — Эйда, — сказала она тихо. — Я знаю, кто ты. И я знаю, что ты чувствуешь к моему сыну. Я молчала, глядя на неё. — Я пришла предупредить тебя, — сказала она. — Скоро случится что-то ужасное. Я чувствую это. Что-то тёмное надвигается на нашу семью. И если ты действительно заботишься о Никлаусе... ты должна быть готова. — Что ты имеешь в виду? — спросила я. — Я не могу сказать тебе больше, — она покачала головой. — Но я прошу тебя: будь рядом с ним. Когда наступит тьма, ему понадобится кто-то, кто не боится его настоящей сути. Кто-то, кто видит в нём не чудовище. Она ушла, оставив меня стоять на пороге с тяжестью в груди. Я знала, что она говорит правду. Я чувствовала это — надвигающуюся бурю. Что-то, что изменит всё. И в ту ночь я долго не могла уснуть, глядя на звёзды и думая о мальчике с глазами, которые меняли цвет от голубого до почти чёрного. О мальчике, который носил в себе тьму, как и я. О мальчике, который, возможно, был моим единственным шансом на спасение. Защита Это случилось через два дня после разговора с Эстер. Я шла к дому Майклсонов — нужно было отдать Ребекке высушенные травы для её матери. День был пасмурный, ветер гнал с фьорда холод, и в воздухе пахло грозой. Я уже почти дошла до их хижины, когда услышала крики. Не просто крики — рёв. Голос Майкла гремел, заглушая даже шум ветра, и среди него пробивался другой звук — глухие удары, всхлипы, мольбы. Я замерла. Сердце, которое я считала мёртвым, пропустило удар. Я знала этот звук. Я слышала его тысячу лет назад, когда мой собственный отец в ярости срывал злость на мне. Я знала, что это такое — когда тот, кто должен защищать, становится палачом. Я побежала. Ворвавшись во двор, я увидела их: Майкл, огромный, как скала, стоял над Никлаусом, который лежал на земле, прижав руки к лицу. Светлые волосы мальчика были залиты кровью — кровь текла из разбитой брови, из рассечённой губы, из носа. Он сжимался в комок, пытаясь защититься, но отец не останавливался. — Ты — позор моей крови! — орал Майкл, занося кулак для нового удара. — Ты — ублюдок, недостойный имени моего рода! Что за тьма живёт в тебе, я выбью её из твоей шкуры! Никлаус не отвечал. Он только зажмурился, готовясь к новой боли. — Прекрати! — мой голос вырвался сам собой, громкий, резкий, как удар хлыста. Майкл обернулся. Его глаза, налитые кровью, уставились на меня с яростью и изумлением. Он не ожидал, что кто-то посмеет вмешаться. — Ты, — прорычал он. — Убирайся, знахарка. Это не твоё дело. — Это моё дело, — я шагнула вперёд, и мои пальцы сжались в кулаки. — Каждый раз, когда я вижу, как взрослый мужчина избивает ребёнка — это моё дело. Майкл замахнулся снова, на этот раз уже на меня. Я не сдвинулась с места. Просто встала между ним и Никлаусом, глядя ему в глаза. Я была старше его. Я была старше этого мира. И я не боялась ни его гнева, ни его кулаков. — Смей только коснуться меня, — сказала я тихо, и в моём голосе было что-то от той древней царицы, которой я когда-то была. — И ты узнаешь, что такое настоящая тьма. Майкл замер. Его кулак завис в воздухе в волосе от моего лица. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Но сомнение. Удивление. Он видел во мне нечто, чего не мог понять. — Ты... — начал он, но я перебила. — Убирайся, — сказала я. — В свою хижину. И не смей больше поднимать руку на моего ученика. Я бросила эти слова, как бросают нож. «Моего ученика» — я даже не знала, что скажу это, но слова вылетели сами. И они сработали. Майкл опустил кулак. Он смотрел на меня ещё мгновение, потом на сына, и в его взгляде промелькнула ярость, смешанная с отвращением. Он сплюнул на землю и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл к дому. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнули стены. Только тогда я позволила себе выдохнуть. Я обернулась к Никлаусу. Он лежал на земле, скорчившись, и смотрел на меня. Его глаза были широко распахнуты — в них плескался ужас, но не за себя. За меня. — Эйда... — прошептал он, и его голос дрожал. — Зачем ты... он мог убить тебя... Я опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на грязь и траву. — Он не мог, — сказала я твёрдо. — И не смей думать об этом. Ты ранен. Я протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но он отшатнулся. — Ты не должна была... Он же мой отец... он... — Он зверь, — отрезала я. — И не заслуживает называться отцом. Никто не имеет права бить того, кто слабее. Даже если это его кровь. Никлаус смотрел на меня, и в его глазах слёзы смешивались с кровью. Он пытался сдержать их, но я видела — он был на пределе. Я видела боль, унижение, стыд. И благодарность — такую глубокую, что у меня сжалось сердце. — Помоги мне, — сказала я мягче. — Дай я помогу тебе встать. Он колебался мгновение, потом протянул мне руку. Я взяла её — худую, дрожащую, с разбитыми костяшками — и осторожно подняла его. Он пошатнулся, и я поддержала его, обхватив за талию. Он был лёгким, слишком лёгким для своего роста. Он почти не ел последние дни — я знала это по его впалым щекам. — Пойдём ко мне, — сказала я. — Я обработаю твои раны. — Но отец... он снова... — Он не выйдет, — сказала я. — Я позабочусь о том, чтобы он не вышел. А если выйдет — он будет иметь дело со мной. Идём. Я повела его к своему дому. Он шёл, спотыкаясь, опираясь на меня, и я чувствовала его дрожь — не от холода, а от пережитого. Моя душа, закалённая веками, скрипела от боли, которую я видела в нём. В моей хижине я усадила его на скамью у очага и зажгла светильник. При тусклом свете его раны выглядели ещё страшнее — рассечённая бровь, разбитый нос, кровоподтёки на скулах, рваная рана на губе. И синяки на руках — там, где он пытался защищаться. Никлаус сидел, опустив голову, и молчал. Он выглядел разбитым — не только телом, но и духом. Я никогда не видела его таким. Он всегда был наглым, дерзким, гордым. А сейчас — просто мальчик, которого избил собственный отец. — Смотри на меня, — сказала я, поднося к его лицу влажную тряпицу. Он поднял глаза. В них была такая смесь боли и благодарности, что я едва не отвела взгляд. — Почему ты это сделала? — спросил он тихо. — Ты могла погибнуть. — Я не могла, — повторила я, аккуратно промокая кровь с его брови. — И я не могла стоять и смотреть, как он тебя избивает. — Но ты не знаешь его. Он жесток. Если он решит, что ты стала на мою сторону... — Пусть решает, — сказала я. — Я не боюсь твоего отца, Никлаус. Я видела вещи, которые ему и не снились. Я выжила там, где он сдох бы на второй день. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, надежда. — Ты правда не боишься? — Я давно перестала бояться смертных, — тихо сказала я. — И тем более тех, кто бьёт своих детей. Я осторожно провела тряпицей по его разбитой губе, и он вздрогнул, но не отстранился. — Эйда, — прошептал он. — Ты не знаешь, что значит для меня то, что ты сделала. Я думал... я думал, что я никому не нужен. Что я — чудовище. Что отец прав, когда говорит, что во мне тьма. — Твоя тьма — это не проклятие, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Это твоя сила. Ты можешь использовать её для зла — или для добра. Это только твой выбор. А твой отец... он просто трус. Он боится того, что не может понять. Никлаус смотрел на меня с таким выражением, что у меня внутри всё перевернулось. В его глазах больше не было ужаса. В них была надежда — та самая надежда, которую я когда-то потеряла. — Ты веришь в меня? — спросил он. — Я верю, что ты можешь стать тем, кем захочешь, — сказала я. — Но для этого тебе нужно перестать верить в то, что говорит твой отец. Ты не чудовище, Никлаус. Ты — человек. Или... кем бы ты ни был, ты не заслуживаешь такого обращения. Я закончила обрабатывать его раны и наложила повязку на его бровь. Он сидел тихо, позволяя мне заботиться о нём, и я чувствовала, как между нами завязывается что-то новое — что-то, что не требовало слов. — Спасибо, — сказал он наконец, и его голос был твёрже. — Ты — единственная, кто встал на мою защиту. Никто никогда не делал этого. — Может быть, потому что никто не знал, как сильно ты нуждаешься в этом, — сказала я. — Теперь я знаю. Он улыбнулся — слабо, но искренне. И в этой улыбке было обещание. Обещание того, что он не сдастся. Что он будет жить, вопреки всему. — Останься здесь сегодня, — сказала я. — Я не отпущу тебя к нему. — Но Ребекка... мама... — Я скажу им, что ты у меня, — сказала я. — И твой отец не посмеет тронуть тебя, пока ты под моей защитой. Обещаю. Никлаус смотрел на меня долго, и в его глазах блеснули слёзы — но он сдержал их. Он был слишком горд, чтобы плакать. Но я знала: он плакал внутри. И я хотела вытереть эти слёзы, даже если они были невидимы. — Ты — как звёзды, — сказал он вдруг. — Ты светишь в темноте. Я замерла. Никто никогда не говорил мне таких слов. — Ложись, — сказала я, чтобы скрыть своё волнение. — Отдыхай. Он лёг на мою скамью, и я укрыла его шерстяным одеялом. Он смотрел на меня, пока его веки не отяжелели, и я видела, как в его глазах гаснет боль, уступая место усталости и покою. — Эйда, — прошептал он перед тем, как уснуть. — Я никогда не забуду этого. И я села рядом, глядя на его спящее лицо, и чувствовала, как в моей груди расцветает что-то, что я считала мёртвым. Надежда. Любовь. Или, может быть, что-то ещё — что-то, для чего у меня не было названия. Я провела рукой по его светлым волосам и прошептала: — Ты не один. Я здесь. И в ту ночь я обещала себе: я защищу его. От его отца. От его семьи. От всего мира. Я знала, что это может стоить мне всего, что у меня есть. Но впервые за тысячу лет я готова была рискнуть. Ради него.