Мы друг для друга просто somebody

— Че, Серег, приуныл?    Парня из раздумий вынимает слишком громкий и раздражающий голос какого-то левого чела, он даже не уверен, верно ли запомнил его имя несколько часов назад.   — Отвлекся, — сдержанно отвечает Майс и встает с насиженного места на продавленном диване.    Пока он прорывается через толпу непонятных людей в сторону открытого балкона, чтобы покурить и уже наконец допить несчастную бутылку пива, желание съебать домой достигает пикового значения. Пару сиг - и домой, нахуй этот блядушник.    Холодный ветер противно бьет в лицо, пробирается под тонкую футболку, и накинутая кожанка мало чем помогает. Пиво - говно редкостное, ну и хуйню конечно именинник закупил, жмот ебанный.  Сигарета все никак не поджигается, и эта пидарска еще решила бесить его сегодня. В пизду ее.    Сережа сминает так и не подкуренную сигарету и выкидывает куда-то в неизвестном направлении с балкона. Может, и самому уже пора скинуться, может, так получится отьебаться от себя наконец.  А может, кому-то пора начать думать иногда, прежде чем вляпываться в сомнительную хуйню с разбегу и с головой погружаясь в нее. В него.    Кто его вообще просил? Кто его толкал? Кто, по итогу, виноват в этой хуйне? Кто, бля?    Тяжелая голова от таких отвратных и дерьмовых мыслей тянется вниз, поближе к холодной перекладине перил. Тело скручивает от внутренней боли и естественно складывается почти пополам вслед за головой, пока лоб не обжигает холод метала.    Вот сейчас норм, сейчас получше, и уже даже не холодно.    Ебучий нахуй.    Ебучий Ицков.    Нахуя это нужно было разгонять? Почему никто не предупредил его о таких пиздецах? Почему ни одна сука не сказала, что будет так больно?    Хоть кто-нибудь мог предупредить, остановить, дать по ебалу в конце концов и сказать: «Ты долбаеб, Серег? Нахуй в это лезешь?». Может, Сережа и послушал бы, может, и дошло бы до него, если бы ебало расхуярили и пару ребер переломали в дополнение. Потому что сейчас, по ощущениям, его организм как раз занят дроблением собственных же костей. Тошнота стоит в глотке где-то под кадыком, и едва сейчас поднимется еще выше - и Майс вот-вот без зазрения совести осквернит этот сраный балкон содержимым своего желудка.    Ну его нахуй. Его - Диму. И его - Сережу - тоже нахуй. И весь мир нахуй. Всех нахуй.    Блядский Ицков.    Ебанная сука. Какая же ебанная сука.    Сука не забывает напомнить, как ему хорошо без него. Как он кайфует от жизни. Как же ему заебись нахуй.    Заебись одному. Заебись без Сережи. Заебись за тысячи километров от него. Заебись не писать. Заебись не звонить. Заебись не вспоминать. Заебись не помнить. Заебись вычеркнуть нахуй его из своей жизни.    Сереже тоже заебись, знаете. Заебись ненавидеть себя. Ахуеть как заебись вспоминать Диму. Заебись не спать, мучаясь от бессонницы и кошмаров. Заебись просыпаться с тяжелой головой, бежать блевать и сбивать ногой пустую бутылку виски. Заебись ни с кем не общаться неделями и скидывать звонки, лишь бы от него отъебались. Заебись открывать соцсети и из раза в раз видеть там лицо Димы. Как же сука заебись ему - кто бы знал.   Затекшие ноги от далеко не анатомичного положения подгибаются, и он плюхается на холодный кафель, прижимаясь щекой к витиеватым кованым балясинам. Они тоже обжигают, как и огонь от зажигалки при очередной попытке наконец уже вдохнуть в себя никотин.    Пальцы трясутся - то ли от холода, то ли от воспоминаний, которые зачем-то он прокручивает снова и снова в своей голове, из раза в раз упиваясь той режущей насквозь болью, которая выворачивает все из него наружу отвратными кусками.    Вдох поглубже - дым проникает в легкие, и никотин через пару секунд подщипывает что-то в районе лба.    Перед лицом - воспоминания о зеленых глазах, которые были всегда так близко. Вот он снова делает затяжку, после выпускает дым через нос и видит перед собой все те же зеленые глаза, которые смотрят томно и изучающее. Длинные пальцы выхватывают сигарету из рук и подносят к обветренным губам, уголки которых немного приподнимаются от совершенной маленькой шалости.   Небольшая затяжка - и тут же дым слепит глаза. Дима никогда не курил в затяг, едва глотал никотин и тут же выдыхал его.    Ебучий Ицков.    Хоть бы курить научился, что ли. Понторезка ебучая.    Легкие сильнее сдавливает, и Сережа задыхается, не успев выдохнуть весь дым. От надрывного кашля режет горло, глаза слезятся - еще немного, и реально сдохнет же. Интересно, а Дима будет его оплакивать там, как в фильмах ебучих?    — Пиздец, ты ебанулся окончательно?    «Как не вовремя, Арчи», - едва успевает подумать Майс, и его хватают за грудки и поднимают с пола.  Зачем-то Арт пытается его отряхнуть, как мамка в детстве, старается заглянуть в глаза и внимательно изучает лицо.    — Я думал, ты домой уже как пол часа назад уехал, — парень отходит на шаг назад и достает телефон из заднего кармана джинс. — Таксу вызвать?    — Сам вызову, спасибо, — тихо бросает осипшим голосом Дмитриев и тоже достает телефон из кармана куртки.    Арчи смотрит еще с минуту на него, и прямо у того на лице написано, что сказать что-то вроде хочет, хотя Сережа догадывается, что он может услышать от друга. А с другой стороны, начинать разбор полетов тоже не хочет, знает, что к нему с этим дерьмом лучше не лезть - засосет и перепотрошит, потом до конца жизни будет жалеть, что вообще заикнулся. Не нужно ему в этой грязи мараться.    — Не мое дело, наверное, и ты тоже вроде взрослый мужик, — все же не выдерживает Арчи и неловко пытается начать, — но давай в себя приходи, уже не смешно от этого нихуя.    Сережа смотрит из-под челки на него и прекрасно все понимает. Понимает, что нихуя не смешно, что нихуя это не нормально, что реально пора заканчивать. Но нихуя он не может. Нихуя и ничего.    Ебучий Ицков.    — Я знаю, забей, — как-то грубо выходит. Арчи ведь правда искренне переживает за него.   Экран телефона слепит, итак, раздраженные холодом и дымом глаза, влага едва начинает уже застилать все перед собой. Неудобное молчание затягивается, и Сережа так и не находит больше в себе сил посмотреть в глаза другу и увидеть там жалость, с которой на него смотрят. Как будто она ему нужна. Как-нибудь справится и запихните эту сраную жалость кому-то другому в задницу.    — Такса приехала, — уведомляет Майс все еще стоящего вместе с ним на балконе Арчи, что он может успокоиться и не пасти его больше.   Сережа спинывает носком ботинка окурок с балкона и шагает в сторону двери, чтобы уйти, но слышит в спину предупреждающее:    — Не наделай хуйни только там.    «Там» - это в такси? Или дома? Или «Там» - это в своей жизни? Дмитриев дальше не стал додумывать, что по итогу имел в виду Арчи, пока спускался в лифте и садился в такси.    Ебучий Ицков.    Как можно было так переворошить все в нем? Ничего не осталось от него прежнего, только боль, боль, и еще раз - боль.    Усталость накатывает волной, и глаза сами по себе медленно закрываются, и кажется, он впервые засыпает с пустыми мыслями в своей голове, хотя бы сорок минут удастся вздремнуть.    ***   Басы электронной музыки глушат, свет прожекторов слепит синим и фиолетовым, в носу тяжелый воздух из адской смеси всего собрания парфюма с фрагнатики. Его толкают с завидной периодичностью, постоянно кто-то задевает и пытается снести. Хочется залезть в темную нору и не видеть белого света больше никогда, но пока получается только сильнее ворошить челку и пытаться закрыть если не все лицо, то хотя бы глаза.    Выпитого алкоголя хватает, и собственные движения больше не выглядят такими трезвыми, как час назад, когда он заходил в «знаменитый» Парижский клуб для местной модной шушары.   Сбежать в Париж, а по-другому это назвать нельзя, Дима решил слишком спонтанно. Как и всегда, собственно, у него, едва намечался съезд кукухи, и он уже истерично выкупал билеты на самолет, лишь бы побыстрее съебать из этой ебанной страны, которая его душила. Или в этот раз дело не в стране?    В этот раз у причины есть конкретное имя.    Любимое имя.    Любимые глаза. Любимая улыбка. Любимый смех. Любимые руки, которые всегда держали крепко и давали уверенность. Дима был уверен, что способен выстоять против всего мира, способен совершить невозможное, если только Сережа будет рядом и будет крепко держать за талию, как он это делал всегда.Иногда резко, иногда нежно прижимал к себе как можно ближе, выдыхал прямо в шею тепло и не забывал шептать то, что другие не должны слышать.    Кай только успевал взять себя в руки и остановить от недопустимых вещей, чтобы не прижаться еще ближе, чтобы не поцеловать в шею, когда успевал на пару секунд уткнуться куда-то в плечо или, в особо яркие моменты, когда адреналин все же туманил его разум, поближе к шее.    Успевал склонить в смущении голову, чтобы никто не видел, как он счастлив, как ему хорошо, как он влюблен.    Быть в этом, закрытом от чужих людей, мире, где они только вдвоем. Никто не должен знать, никто не должен видеть, никто не должен слышать. Только они и больше никого.    Но быть полностью изолированными от мира никогда и не у кого не получится.    Кто-то или что-то всегда будут пытаться влезть, докопать, разрушить, уничтожить.    Пока Дима пьяно пытается доползти до выхода из клуба, чтобы покурить на свежем воздухе и немного протрезветь, в голове бьется только одна мысль, она крутиться по кругу и уже сводит с ума.    Он хочет услышать его голос прямо сейчас.    Как Сережа охрипшим от сна голосом, с ухмылкой на лице, снова скажет ему: «Я так счастлив сейчас. Здесь. С тобой».    Слезы от воспоминаний подкатывают слишком быстро, и Дима только успевает беспомощно похлопать ресницами, чтобы они не мешали ему различить одну ступеньку от другой, когда он выходит к парку, который был возле клуба.    Слез на самом деле у него уже не осталось, вернее, не слез, а сил вытирать их и прикладывать что-то холодное к опухшим глазам по утрам. Слез как раз было столько, сколько он не наплакал за всю свою жизнь, если бы только мог.   Ему, наверное, нужно лечиться, раз спустя столько времени этих страданий, даже на йоту не стало легче. Он как будто каждый день проживает один и тот же двадцати четырехчасовой психологический хоррор. Сюжет не меняется, персонажи не меняются. У них все те же лица, те же реплики, все происходит в одних и тех же локациях и выхода из этой петли не видно.    Эта петля сдавливает шею и душит его только сильнее с каждым последующим днем. Сильнее и сильнее. Дима хочет отрезать ее, разорвать и освободиться, но не может. При любой попытке ослабить узел она как будто только больше начинает затягиваться.    Брендовая зажигалка, которая никогда его не подводила, почему-то не поджигает сигарету с первого раза, и даже со второго. Может, потому что ему редко приходилось это делать самому? Может, потому что, когда он хотел покурить, Сережа всегда стоял рядом, по-джентльменски поджигал сначала его сигарету, а только после свою, смотрел в глаза неотрывно, пока делал первую затяжку. В те моменты у Димы всегда что-то падало вниз, от столь внимательного, прожигающего внутренности взгляда голубых, кристально чистых глаз.    Он видел в них собственное отражение, почти что божественный образ идола, которому поклоняются и на который молятся смирено, стоя на коленях. Это пугало и отталкивало. Такая отчаянная зависимость и желание слиться в единое целое.    Дима обнимает себя крепче, чувствует собственные ребра под джинсовой курткой, пытается согреться и заземлить рвущие тело эмоции. Их слишком много в нем, и переработать их невозможно. Он не знает, что с ними делать, куда их деть, чтобы снова жить как раньше, как раньше не чувствовать, не знать, что он может так любить и нуждаться в ком-то. Собственное одиночество поглотило его, даровало спокойствие и защиту, пока в него не ворвался вихрь эмоций и жизни, которые нес с собой Майс.    Телефон вибрирует в кармане, извещая о пришедшем сообщении. Кай медленно достает его и боится увидеть хоть что-то, даже отдаленно связанное, с Сережей.    К счастью или к сожалению - это лишь спам, ничего более. Палец сам тянется к экрану и смахивает блокировку, чтобы тут же найти нужную иконку приложения и открыть его.    Диалог с Сережей все еще в закрепе, но контакт заблокирован был еще в первые же минуты. Ицков понимает, что это сделал далеко не для того, чтобы Майс не смог написать ему, он это сделал для того, чтобы самому не начать слезливо ныть в голосовые, не начать рыдать в трубку, чтобы Сережа простил, чтобы вернулся к нему, чтобы приехал, чтобы обнял, утешил и поцеловал прямо в лоб, как покойника.    Он столько всего сказал тогда ему, столько сделал боли. Перед глазами до сих пор яркая вспышка воспоминания, как Сережа загнанно дыши через раз, не успевает делать вдох, как трясутся его руки, как прямо на глазах что-то ломается в нем и разбивается вдребезги, как его, на первый взгляд, сильное тело снаружи, но такое слабое внутри, складывает пополам и как он отчаянно хватается руками за свою голову, пряча ее.   Как он сначала кричит истошно от боли, а после шепчет, что он худшее, что могло случиться в его жизни, что он уничтожил все. Что он его проклятье и дьявол послал Ицкова, чтобы убить его, что он ошибся и Бог оставил его, раз свел с ним.    Дима тогда мог только смотреть, не дыша, совершенно парализованный видом этой агонии, которая пожирала Сережу изнутри по его же вине. Он действительно его проклятье. Тот, кто манил к себе, искушал, а после отталкивал, боясь, что что-то почувствует, что полюбит по-настоящему, что станет настолько зависим, что не сможет больше дышать, если Сережи не будет рядом.    Иронично, что именно сейчас, он понимает, что полюбил с самого начала, с самой первой встречи.    Он сам начал смотреть украдкой на Дмитриева, когда они жили в Америке. Надеялся и ждал, надеялся и продолжал ждать, когда Сережа посмотрит на него также. Когда он наконец сможет увидеть то желание и надежду, которая была в его собственных глазах.    Когда наконец Майс будет касаться его не как друга, когда он уже сможет сделать шаг, чтобы разрушить все, что было между ними до этого.    Дима продолжал смирено ждать до тех пор, пока они с Сережей одним вечером на закате, после жгучего калифорнийского солнца, не скурили на двоих три косяка.    Под звездным небом и остатками знойной жары, его собственное тело размякло, мысли спутались, и в один миг улетучились, оставив единственное невозможное желание, твердившее прикоснуться губами к обгоревшей, красной и горячей коже, покрытой рисунками тату.   Но Кай так и не успел первым воплотить это желание в реальность. Горячая ладонь слишком резко впилась в его спутанные волосы и притянула к себе, лицо словно обожгло, когда вторая ладонь легла на левую щеку и тоже тянула ближе и ближе, до того момента, пока он не ахнул от удивления, вожделения и восторга в чужие губы, которые накрыли его собственные, такие покусанные и обветренные, по сравнению с нежными Сережиными.    Под звездным небом в темноте ночи, Сережа шептал ему вдыхать глубже, и он вдыхал. Вдыхал, когда его тело так отзывчиво принимало Сережу. Вдыхал, когда Дмитриев начинал двигаться медленно, боясь причинить боль. Вдыхал, когда эмоции разрывали его на части.    Он не мог надышаться этим долгожданным моментом, слезы текли по щекам, и Майс сцеловывал их все до одной. Продолжал шептать ему, что все хорошо, успокаивал, слишком нежно поглаживал тыльной стороной ладони его мокрые щеки и продолжал смотреть прямо в душу своими небесными глазами.    Дима не мог отвести глаз, не мог вдохнуть больше ни глотка воздуха без Майса. И это его так сильно напугало, что он решил держаться на дистанции, но до тех пор, пока Сережа снова и снова не пробивался через все его выстроенные годами стены. Снова и снова.    На улице уже светает, и Каю пора возвращаться в отель, пока кто-то из местных не начал приставать. Покурить, к сожалению, так и не получилось.