.
30 апреля 2026 г., 21:29
Кеннеди никогда не планировала посещать светские мероприятия. Не то чтобы она была их ярым противником или человеконенавистником. Нет, совсем не так. Она просто не могла представить себя там. Где она, а где эти светские барышни в вечерних платьях и макияжах, с аккуратными укладками и шикарным маникюром. Ну куда уж Кеннеди до такого. Она даже не знала всех манерных тонкостей, да и вообще не могла представить ныне подобные мероприятия. Что там будет? Вальс? Ужин? А почему она вообще обо всем этом задумывается?
Всё из-за этого дурацкого приглашения, которое сейчас лежало на её рабочем столе, придавленное для надёжности тяжёлой кружкой. Оно было напечатано на дорогой, чуть кремовой бумаге с тиснением, и пахло от него чем-то явно цветочным и безумно дорогим. Этот запах раздражал Кеннеди больше всего, но в то же время пробирался в фибры души. Этот аромат… Что-то нежное, что-то приятное — не такое, к чему она привыкла. И оттого хотелось постоянно трогать конверт, держать его в руках как можно дольше, прикасаться даже невзначай.
Терпение Кеннеди снова не выдержало. Она схватила конверт и с не присущей ей нежностью достала небольшую бумагу, словно что-то очень хрупкое и дорогое. Черными чернилами каллиграфическим почерком на приглашении было выведено:
«Уважаемый Мистер Ларсон!
Желаю пригласить Вас и Вашу супругу на званный банкет по случаю двадцатилетия моей первой дизайнерской коллекции.
Штат Калифорния, семейное поместье Смитов. 07/08/15, 8 pm.
С уважением,
Джулиус Смит»
Она перечитала это снова, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Мистер Ларсон. Её дядя. Икар Ларсон. И его супруга — Клементина, — с которой они расстались полгода назад.
Кеннеди зажмурилась, и на мгновение перед глазами встала та самая картина, которую она так старательно прятала в самые дальние уголки памяти: тетя Клем смеётся, запрокинув голову, а в ушах поблёскивают жемчужные серьги. Те самые, что сейчас лежали в шкатулке где-то в кабинете Икара. Клементина любила такие мероприятия. Она умела быть той самой светской барышней, но без единой капли фальши — искренней, живой, настоящей. Она бы знала, что делать. Она бы уже давно подобрала платье, сделала бы Кеннеди причёску, подмигнула бы в зеркало и сказала: «Ну же, милая, это просто вечер. Всего несколько часов. А потом мы вернёмся домой, наденем пижамы и будем пить какао». Но её не было, и оттого дом Икара был пустым.
Пусть Кеннеди не была так близка с Клементиной, но она прекрасно видела, как Икар цвёл рядом с ней. Он наконец-то нашел новый смысл в жизни помимо работы, бежал домой, лишь бы быстрее поцеловать любимую, зарыться рукой в её волосы, прижать к себе. В те редкие дни, когда Кеннеди могла гостить у них, она даже и подумать не могла, что когда-нибудь их отношениям настанет конец.
А теперь Икар снова стал тем, кем был до Клементины, — угрюмым, молчаливым, вечно пропадающим в своём кабинете. Приглашение наверняка принесли ещё утром, и он, даже не взглянув, оставил его на столе Кеннеди. Идти или не идти? Отказаться — значит, явно проявить неуважение к Джулиусу Смиту. А этот человек, Кеннеди знала, был важной фигурой в жизни дяди ещё с университетских времён. Икар не говорил об этом, но Кеннеди чувствовала: этот банкет — не просто вечеринка, это попытка старого друга вытащить Икара из его добровольного заточения.
Икар сам захотел видеть её рядом с собой на банкете. Аргументировал он это тем, что у Джулиуса была дочь, как раз ровесница Кеннеди. И, быть может, девушки смогут найти общий язык. Первое время Кеннеди всячески отказывалась, но всё-таки решила пойти. Всё-таки, ей не обязательно с кем-то общаться, достаточно просто быть и вести себя относительно дружелюбно. Хотя бы улыбаться.
И вот теперь, за два дня до назначенной даты, Кеннеди стояла перед зеркалом в своей маленькой квартирке и смотрела на себя с тем же недоумением, с каким впервые прочла приглашение. Она попыталась представить себя в вечернем платье — и не смогла. Картинка просто не складывалась, как если бы её лицо приставили к чужой фигуре из глянцевого журнала.
Первым ей вызвался помочь Фернандо — двоюродный старший брат, король тусовок и стиля. Он уж точно сможет ей помочь, даже если и не сделает из неё супер красавицу, то точно не изуродует. Фернандо знал, что туда, куда идёт Кеннеди, одежда была не просто тканью, а способом разговаривать с миром. Кеннеди этого языка не понимала, но именно сейчас ей отчаянно требовался переводчик.
Фернандо приехала в тот же вечер с двумя огромными чехлами и полной уверенностью в своей миссии. Однако первые полчаса он жужжал под ухо Кеннеди о том, что ради неё он сорвался с очередной тусовки.
— Значит так, — сказала он, оглядывая скромную квартиру Икара с видом полководца перед битвой. — Светский банкет в калифорнийском поместье Смитов. Я навёл справки. Это не просто вечеринка, это, считай, музей под открытым небом. У них, говорят, в саду растут розы, выведенные лично для бабушки Джулиуса.
— Откуда ты вообще это знаешь? — слабо удивилась Кеннеди.
— Мир тесен, а инстаграм ещё теснее. Давай, будем искать твой образ.
Это был долгий и местами мучительный процесс. Три платья были отвергнуты сразу: одно делало Кеннеди похожей на свадебный торт, второе напоминало чехол для дивана, третье было просто не её. Да и Кеннеди категорически от платьев отказывалась. Фернандо задумчиво мерил шагами комнату, а Кеннеди уже готова была сдаться и прийти на банкет в футболке и шортах — в конце концов, какая разница?
Но потом Фернандо замер, порылся в одном из чехлов и извлёк нечто такое, от чего у Кеннеди перехватило дыхание. Брючный костюм цвета тёмного индиго, почти чёрное, но с глубоким синим отливом, который проявлялся при свете лампы, словно ночное небо перед рассветом. Простой, чистый силуэт — ни кринолина, ни рюшей, ни страз. Лишь одна деталь: серебристая вышивка, напоминающая то ли звёзды, то ли падающие капли дождя. А также в комплекте к нему была меховая шуба, отливающая серебром. Быть может, это имитация волка?
— Это винтаж, — тихо сказал Фернандо. — Тридцатые годы, кажется. Его почти не носили. Ждало тебя.
— Откуда?.. — она не успела закончить вопрос.
— У Ба всё есть.
— Дак значит ты уже всё всем растрещал, засранец, — фыркнула Кеннеди, натягивая на себя костюм.
— Не льсти мне, красавица. Не я бы сказал, дак дядя Икар. Не дядя Икар, дак в журнале бы где-нибудь увидели. Да ты не переживай, будешь там красоткой!
Фернандо ободряюще улыбнулся, но Кеннеди его позитива явно не разделяла.
Костюм сел идеально, будто его шили специально для неё — может быть, в какой-то прошлой жизни так и было. Кеннеди повернулась перед зеркалом, и на секунду ей показалось, что из отражения смотрит кто-то другой. Кто-то, кто не боится банкетов и уж точно знает, как держать бокал с шампанским. Но иллюзия схлынула быстро — она снова увидела себя, только в очень красивом костюме.
— Обувь, — скомандовал Фернандо, и перед ней материализовались туфли-лодочки: тёмно-синий бархат, серебряная пряжка.
Тоже из запасов загадочной Ба. Кеннеди вздохнула и втиснулась в них, чувствуя себя астронавтом перед выходом в открытый космос: всё чужое, всё непривычное, и один неверный шаг грозит катастрофой.
Следующие полтора дня прошли в режиме интенсивной подготовки. Фернандо устроил ей курс молодого бойца светской жизни. Он заставлял её ходить по квартире в туфлях («Представь, что ты несёшь на голове корону. Нет, не представляй — просто иди ровно!»), учил правильно держать клатч («Не как пакет с мусором, Кенни, это произведение искусства!») и даже разыграл с ней сценку светской беседы, где сам изображал скучающую наследницу именитого дизайнера. Пришлось делать и пробу макияжа. Кеннеди бы никогда в жизни не подумала, что кузен умеет рисовать такие стрелки с первого раза и прекрасно подбирать тени под наряд. Она просто не стала спрашивать и доверилась его профессионализму. К концу второго дня Кеннеди готова была убить его, но туфли почти перестали быть орудием пытки, а фраза «Какая прекрасная коллекция, мистер Смит» перестала звучать как зачитывание приговора.
И вот наступил вечер. Икар заехал за ней ровно в семь. Кеннеди ожидала увидеть его в привычном угрюмом состоянии, но, когда дверца машины открылась, она заметила перемену. Икар был в горчичного цвета костюме, гладко выбрит, и от него пахло тем самым одеколоном, который он не доставал с тех пор, как ушла Клементина. На заднем сиденье лежала маленькая бархатная коробочка, и Кеннеди сделала вид, что не заметила, как дядя нервно постукивает пальцами по рулю.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и это не было дежурной фразой. В его голосе прозвучало что-то, похожее на удивление, смешанное с благодарностью. — Клем бы… — он осёкся. — Просто прекрасно.
— Спасибо. Ты же сам видел, как Фернандо старался, — хмыкнула Кеннеди, взглянув на свое отражение в окне машины.
Смоки-айс с синими тенями, чёрная помада, чёрные прямые волосы собраны в лёгкую укладку (всего лишь убраны передними прядями назад, ибо длина волос не позволяла экспериментов) — всё это было невероятно красивой оболочкой. Кеннеди до сих пор проучивала в голове вопрос: зачем? А потом быстро осознавала — ради дяди. И ради нового опыта. Ведь вряд-ли ей когда-нибудь предоставится возможность оказаться на вилле у богатейшего дизайнера если не мира, то страны точно.
Поместье Смитов встретило их мягким светом сотен крошечных фонариков, развешанных на ветвях вековых дубов, что обрамляли подъездную аллею. Вдоль дороги тянулись белоснежные античные статуи, образы которых были Кеннеди очень знакомы. Она прижалась лбом к холодному стеклу и заворожённо смотрела, как из темноты проступает дом — не просто большой особняк, а целое архитектурное высказывание. Белый камень, увитый плющом, высокие арочные окна, из которых лился тёплый золотой свет, широкая мраморная лестница, спускающаяся в сад. Всё это напоминало Кеннеди античный храм. Поместье Смитов оказалось именно таким, как описывал Фернандо, — то есть совершенно невозможным, и Кеннеди вдруг поняла: это не музей. Это чей-то дом. Чей-то очень, очень богатый дом.
У входа их встретил сам Джулиус Смит — высокий, седовласый, с такой улыбкой, которая мгновенно располагала к себе. Он стиснул Икара в объятиях, хлопая по спине, и что-то тихо сказал ему на ухо, от чего лицо дяди дрогнуло — не то от боли, не то от облегчения. Затем Джулиус повернулся к Кеннеди, и его взгляд на мгновение задержался на ней чуть дольше, чем требовал этикет.
— А вы, должно быть, та самая Кеннеди, — произнёс он так, будто это имя что-то значило. — Икар о вас рассказывал. Но, кажется, он забыл упомянуть, что вы украли с ночного неба все звёзды для своего наряда.
Джулиус добродушно посмеялся.
— Благодарю за приглашение, мистер Смит, — она произнесла это почти без запинки, вспомнив уроки Фернандо. — Ваш дом прекрасен.
— Просто Джулиус, прошу тебя. — Он взял её руку и слегка сжал, и от этого простого жеста Кеннеди вдруг почувствовала себя не лишней, а почти желанной гостьей. — Прошу, проходите.
Изнутри дом оказался ещё более величественным. Огромный холл с мозаичным полом, на стенах — картины в тяжёлых рамах, в воздухе — смесь ароматов: живые цветы в гигантских вазах, чьи-то дорогие духи, лёгкий запах выдержанного дерева и едва уловимый шлейф шампанского. Где-то в глубине дома играл струнный квартет — негромко, ненавязчиво, словно музыка была просто частью интерьера.
— И это ещё не дом. Дом — это вот она.
Он указал куда-то вглубь зала, и Кеннеди проследила за его жестом, увидев девушку, стоящую у огромного камина в окружении гостей. Та самая дочь Джулиуса. Ровесница Кеннеди, как говорил Икар. Низенькая, с кожей цвета кофе с молоком, усеянной светлыми пятнами разных размеров. Но самой выделяющейся чертой девушки были её светлые, невероятно длинные кудри, почти до колен. Шикарная шевелюра с идеальным завитком струилась по плечам, девушка хихикала, наматывая длиннющие пряди на тонкий палец. Она стояла в простом, но явно баснословно дорогом белом платье греческого стиля, которое ниспадало до самого пола, подчёркивая все прелести тела. И она, как заметила Кеннеди с удивлением, смотрела прямо на неё.
— Гера! — позвал Джулиус, и девушка, извинившись перед собеседниками, направилась к ним. — Познакомься, это Кеннеди. Кеннеди, это Гера — моя дочь и, между нами говоря, единственный человек в этом доме, кто действительно умеет мной командовать.
Гера закатила глаза с той особой, любящей насмешкой, которая бывает только у детей к родителям, которых они обожают. Затем она перевела взгляд на Кеннеди и улыбнулась — тепло, но с тщательно скрываемым оценивающим прищуром, в котором Кеннеди всё-таки не заметила ничего злого.
— Рада познакомиться, Мисс Ларсон. Выглядите великолепно! — Гера привычно улыбнулась.
Кеннеди молча взяла её ладонь в свою и поцеловала. На руке Геры остался лёгкий след тёмной помады, что заставил девушку хихикнуть.
— Взаимно, — коротко ответила ей Кеннеди, держа спокойный, но, по возможности, дружелюбный вид.
Этот неожиданный, чуть старомодный жест застал Геру врасплох. На мгновение в её глазах промелькнуло удивление, сменившееся искренним, звонким смехом. Она не стала вытирать след от помады, а вместо этого внимательно посмотрела на Кеннеди, будто увидела её впервые.
— Ого, — протянула она с заметным восхищением. — А у вас есть стиль. Мне нравится ваша шуба! Папа, ты видел? Меня еще никто так не приветствовал на наших скучных банкетах. Я польщена.
Джулиус лишь рассмеялся в ответ, явно довольный тем, что его дочь и гостья так быстро нашли общий язык. В этот момент Кеннеди вдруг поняла, что её необычное поведение сыграло ей на руку: она не пыталась подстраиваться под чужие правила, а задала свои, и это оценили.
— Вы, кажется, поладите, — заметил хозяин дома, подмигнув Икару и увлекая его в сторону гостиной, где уже собрались старые друзья. Икар ушёл, но прежде бросил на племянницу быстрый взгляд — не тревожный, а скорее ободряющий. Впервые за долгое время в его глазах читалось спокойствие. Кеннеди осталась с Герой наедине посреди огромного холла.
— Ваш кузен Фернандо — ходячая соцсеть. Он уже выложил сторис с подписью «Моя Красотка готова покорять мир». Вы, кстати, правда выглядите невероятно! Идёмте в главный зал. Там уже принесли новые закуски и скоро начнутся танцы.
Кеннеди оглянулась на Икара. Тот всё ещё разговаривал, но теперь в уголках его губ пряталась почти незаметная улыбка. Он был в порядке. Возможно, даже лучше, чем в порядке.
— Идёмте, — сказала Кеннеди, и впервые за весь вечер её голос прозвучал чуть более оптимистично.
Они прошли через анфиладу комнат, каждая из которых казалась роскошнее предыдущей. Гера шагала чуть впереди, её длинные светлые кудри покачивались в такт шагам, а сама она без умолку рассказывала то об истории особняка, то о гостях, то о коллекции отца. Кеннеди слушала вполуха, пытаясь запомнить дорогу и одновременно привыкнуть к тому, что она здесь, что она на самом деле идёт по этому сияющему паркету, а вокруг неё не съёмочная площадка, а настоящая жизнь.
Главный зал поражал воображение. Огромная хрустальная люстра, переливающаяся сотнями огней, свисала с высокого потолка, расписанного фресками в духе итальянского Ренессанса. Вдоль стен стояли длинные столы с закусками — крошечными тарталетками, канапе, устрицами на колотом льду и фруктами, выложенными в такие замысловатые конструкции, что их жалко было трогать. Официанты в белоснежных перчатках скользили между гостей с подносами шампанского. Гера ловко подхватила два бокала, один протянула Кеннеди.
— Я не пью, — отрезала сразу же Кеннеди, вежливо, но настойчиво отодвигая от себя руку Геры с бокалом.
— Ну же, Мисс Ларсон, сегодня можно, — заговорщицки хихикнула Гера, а в изумрудных глазах её скользнул шальной огонек.
Кеннеди тяжко вздохнула, но бокал всё же приняла, делая маленький глоток. Холодное стекло приятно легло в ладонь. Она сделала глоток — шампанское было сухим, с тонкими пузырьками, и оставляло на языке лёгкое послевкусие цитрусов. Нужно пить и есть аккуратно, чтобы помада не размазалась — так говорил Фернандо. И Кеннеди бы просто не позволила себе испортить его труд, ведь Фернандо столь старался над её макияжем.
— Значит, вы племянница Икара Ларсона? — Гера прищурилась, изучая Кеннеди с той же прямотой, с какой рассматривают редкую картину. — Он у нас тут почти легенда. Папа рассказывал, что в университете они с Икаром были не разлей вода.
— Не знаю, не интересовалась, — Кеннеди слегка пожала плечами, взглянув в сторону.
Повсюду сновали люди в дорогих одеждах, официанты ловко маневрировали между ними, предлагая закуски и выпивку, фотографы выхватывали интересные кадры. На один из таких кадров Кеннеди с Герой и попали. Кеннеди в последнюю секунду взглянула прямо в камеру и явно выглядела несколько ошарашенной, а вот Гера будто бы знала о том, её фотографируют в этот момент. Что-ж, годы тренировок.
Взгляд Кеннеди скользнул по залу. Фотограф уже растворился в толпе, выискивая новые лица, а она всё ещё чувствовала на себе отголосок вспышки — лёгкое жжение в глазах, словно после взгляда на солнце. Гера рядом тихо рассмеялась, явно заметив её замешательство.
— Здесь папарацци прямо как на красной дорожке, — Гера подмигнула и сделала глоток шампанского.
Они медленно двинулись вдоль столов с закусками. Кеннеди старалась не глазеть по сторонам слишком уж откровенно, но это было трудно. Вокруг мелькали лица, которые она смутно узнавала — кажется, одна из женщин была актрисой, чьё имя Кеннеди никак не могла вспомнить, а мужчина у колонны походил на того политика, что мелькал в новостях. Но вся эта публика казалась почти декорацией, потому что Гера, её золотящиеся в свете люстры кудри и её манера говорить были куда интереснее.
Кеннеди просто не хотелось отводить от неё взгляд. Хотелось вечно любоваться её лицом, прической, хотелось коснуться волос. С чего бы вдруг? Кеннеди и сама не понимала, но отгоняла эти навязчивые мысли от себя подальше.
Гера остановилась у стола с десертами и взяла крошечную эклерку, украшенную сусальным золотом. А вот взгляд Кеннеди приковала огромная картина на стене.
— «Рождение Венеры» Уильяма-Адольфа Бугро, — коротко прокомментировала Кеннеди, а Гера вопросительно вскинула бровь.
— А, да… Папа обожает античные сюжеты. В соседнем зале у нас целая галерея, — Гера взяла под руку Кеннеди, явно намереваясь продемонстрировать ей коллекцию отца.
— Идёмте, покажу, — Гера решительно потянула Кеннеди за рукав, и её длинные кудри, качнувшись, едва не смели со стола блюдо с пирожными. — Папа говорил, что дом должен разговаривать с гостями.
Кеннеди позволила увлечь себя прочь из бального зала, и шум голосов, звон бокалов и музыка остались за спиной, сменившись прохладной тишиной длинного коридора. Здесь не было гостей — только они вдвоём, стук каблуков по мраморному полу и мягкий свет настенных бра. Гера, не выпуская руки Кеннеди, шла чуть впереди, её белое платье струилось, как жидкий шёлк, а светлые кудри в полумраке казались расплавленным золотом.
Коридор закончился, и перед ними открылась галерея — просторный зал с купольным стеклянным потолком, сквозь который проглядывало тёмное калифорнийское небо с редкими звёздами. Стены были увешаны картинами в тяжёлых рамах, и каждая была подсвечена так, чтобы масло на холсте буквально светилось изнутри.
— Боже, — выдохнула Кеннеди, замерев на пороге. Она узнала многие из них — не потому что была искусствоведом, а потому что эти образы растиражированы в учебниках и документальных фильмах. Но одно дело видеть репродукцию на странице, и совсем другое — стоять в двух шагах от оригинала, где виден каждый мазок, каждое движение кисти. — Это всё подлинники?
— Абсолютно, — с гордостью отозвалась Гера, отпуская её руку.
Пока Кеннеди разглядывала картины, не в силах оторвать взгляд от произведений искусства, Гера успела сходить в главный зал за бутылкой шампанского и подносом закусок. Она предвкушала куда более интересное времяпрепровождения, чем танцы и светские беседы. Только наедине с Кеннеди.
Гера вернулась почти бесшумно — только лёгкий звон бокалов, которые она сжимала между пальцами, и шорох её длинного платья по мраморному полу выдали её присутствие. Она опустилась прямо на пол, не заботясь о том, что дорогой белый шёлк сомнётся, поставила между ними поднос с закусками, бутылку шампанского в серебряном ведёрке и похлопала ладонью рядом с собой.
— Садитесь, Мисс Ларсон. Папа, конечно, обидится, если я совсем пропаду, но… полчаса у нас есть. Ну же, не стойте столбом, картина от вас не убежит.
Кеннеди поколебалась долю секунды, а затем, вопреки собственным правилам и всем наставлениям Фернандо о том, что сидеть на полу в вечернем костюме — это моветон, опустилась рядом. Холод мрамора пробрался сквозь ткань брюк, и она невольно поёжилась, но тут же забыла обо всём, потому что Гера вдруг протянула руку и легонько коснулась серебристой вышивки на её плече.
— Я всё думаю, где вы раздобыли этот костюм, — задумчиво произнесла она, и её пальцы на мгновение замерли, ощупывая ткань. — Это ведь тридцатые годы? Не могу точно определить, но ручная вышивка, определённо ручная. Потрясающе. Кеннеди, вы позволите мне вас так называть?
— Зовите как хотите, — Кеннеди пожала плечами, стараясь игнорировать то, как от прикосновения Геры по коже побежали мурашки, абсолютно не связанные с холодом. — А про костюм… это запасы моей бабушки. У неё целая сокровищница винтажа. Фернандо сказал, что костюм «ждал меня», и звучало это так, будто он верит в судьбу.
— А вы? — Гера откинулась назад, опираясь на ладони, и посмотрела на Кеннеди сбоку, чуть склонив голову.
В этом жесте было столько неподдельного любопытства, что Кеннеди на секунду стало не по себе.
— Что — я?
— Вы верите в судьбу? Что вещи, люди, встречи — всё это не просто так?
Вопрос повис в воздухе, наполненном запахом старых картин, шампанского и лёгкого, едва уловимого аромата жасмина, исходившего от Геры. Кеннеди не отвечала. Она смотрела на ближайшую картину. Случайно ли она оказалась здесь, на полу галереи, рядом с едва знакомой девушкой, которая смотрела на неё с таким интересом, будто Кеннеди была не просто очередной гостьей, а загадкой, которую Гере не терпелось разгадать?
— Я верю в обстоятельства, — наконец произнесла она. — В то, что люди приходят и уходят, и иногда это больно, а иногда — так будет легче.
— А знаете, что я думаю? — наконец сказала она, и её изумрудные глаза блеснули. — Я думаю, что вы самая интересная из всех, кто сегодня здесь.
Она потянулась к бутылке шампанского, ловко откупорила её с тихим хлопком, наполнила два бокала до краёв и один вложила в руку Кеннеди, не принимая отказа. На этот раз Кеннеди не стала спорить. Кеннеди сделала глоток, чувствуя, как пузырьки покалывают нёбо, и решила, что, наверное, даже если всё это не судьба — это всё равно чертовски хорошо.
— Вы позволите вопрос, Мисс Ларсон? — Гера снова перешла на «вы», но теперь это звучало не как дань этикету, а как особая, чуть ироничная форма близости.
Кеннеди кивнула.
— Чем вы увлекаетесь?
— Альпинизмом и туризмом. Люблю античную историю и искусство. Люблю работу на ферме, — пожала плечами Кеннеди, не считая это такими уж интересными развлечениями по сравнению с тем, что нравится её собеседнице.
— У вас есть ферма? Разводите там животных или что-то сажаете? — не унималась Гера, однако не было ничего раздражающего в её вопросах.
Кеннеди одним глотком опустошила бокал, Гера сразу же потянулась к бутылке, наливая ей ещё.
— Лошадей в основном, быков и коров, немного овец, куры, индюки.
— Умеете ездить верхом? С отцом иногда выбираемся на ипподром в выходной.
— В степях ездить верхом лучше, чем на ипподроме. Чувствуешь свободу.
— В степях? — Гера даже подалась вперёд, едва не расплескав шампанское. Её глаза, и без того яркие в полумраке галереи, вспыхнули неподдельным интересом. — Так вы не просто фермер, вы ковбой! Нет, погодите, ковбой в смокинге. Вы укрощаете мустангов, а по вечерам носите винтаж с бабушкиных плеч. Кеннеди, вы переполнены сюрпризами.
Кеннеди фыркнула, не сдержав короткий смешок. Алкоголь уже слегка шумел в голове, притупляя привычную неловкость, и она чувствовала себя почти… свободно? Да, именно это слово. Как на спине лошади посреди бескрайнего поля. Только вместо ветра в лицо — запах жасмина и старых картин.
— Никаких мустангов. Всего лишь выездка да помощь на ранчо, — Кеннеди пожала плечами. — Это не мой дом. Это… Бабушки. Я там просто гость. Работник. Занять себя чем-то.
Она хотела добавить «когда здесь нечего делать», но вовремя прикусила язык. Зачем портить вечер напоминанием о том, что её настоящая жизнь далеко, за сотни миль отсюда, и что этот банкет — лишь короткая остановка?
Гера, казалось, уловила невысказанное. Она склонила голову набок, отчего её невероятные кудри скользнули по голому плечу, и посмотрела на Кеннеди долгим, изучающим взглядом.
— А мне всегда казалось, что ранчо — это и есть настоящая свобода, — задумчиво протянула Гера, отпив из бокала. — Знаете, иногда так хочется куда-нибудь в степь. Или в горы. Туда, где в природе есть… Такая трагическая красота.
— Так в чём же дело? — Кеннеди повернулась к ней, и в её голосе прозвучала та самая прямота, которая всегда смущала её в светских беседах, но сейчас казалась единственно уместной. — Кто вам мешает?
Гера моргнула. Вопрос, заданный так просто, без тени насмешки или праздного любопытства, застал её врасплох. Она привыкла к обтекаемым фразам, к «ах, я вас понимаю, дорогая, но долг превыше всего». А тут — «кто вам мешает».
— Никто, — медленно произнесла она, пробуя это слово на вкус. — Действительно, никто.
Они замолчали. Где-то далеко, за стенами галереи, музыка сменилась — медленная мелодия уступила место чему-то более живому, ритмичному. Наверное, начались танцы. Но здесь, под стеклянным куполом, время текло иначе, словно они оказались в пузыре, отрезанном от всего мира.
Дверь в дальнем конце галереи с тихим скрипом приоткрылась, и в проёме показался силуэт дворецкого. Он почтительно кашлянул.
— Мисс Смит, мистер Смит просит вас присоединиться к гостям. Сейчас будут подавать торт, и он хотел бы, чтобы вы сказали тост.
Гера зажмурилась на секунду. Когда она открыла глаза, перед Кеннеди снова была та самая светская львица с безупречной улыбкой, только в глубине изумрудных глаз ещё теплился тот самый, почти детский огонёк.
— Иду, Альфред, — отозвалась она и, поднимаясь с пола, одёрнула платье.
И, не дожидаясь ответа, Гера зашагала к выходу из галереи, оставляя за собой шлейф жасминового аромата и лёгкое чувство головокружения, которое Кеннеди уже не могла списать на шампанское.
Она постояла ещё минуту, глядя вслед Гере, затем перевела взгляд на самую большую картину на стене — «Девы Дианы» Эдварда Роберта Хьюза. И Кеннеди вдруг поняла, что, кажется, только что, сидя на холодном мраморном полу с бокалом шампанского, она пережила нечто гораздо более важное, чем простой светский разговор.
Гера задержалась в дверях, обернувшись через плечо. Свет из коридора очертил её силуэт, превратив белое платье в сияющий контур, а длинные кудри — в расплавленное золото.
— Кеннеди, — позвала она, и в голосе её прозвучала та же интонация, с какой она спрашивала про ферму и лошадей. — Не исчезайте, хорошо? Я вернусь. Торт и тост — это быстро.
Кеннеди кивнула, не доверяя собственному голосу. Дверь закрылась, и она осталась одна в огромной галерее, под стеклянным куполом, сквозь который теперь проглядывало больше звёзд.
Она медленно выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время дышала через раз. Шампанское приятно гудело в висках, смывая остатки скованности, и Кеннеди, вместо того чтобы чинно стоять и ждать, снова опустилась на пол — туда, где ещё минуту назад сидела Гера. Поднос с нетронутыми закусками, два бокала, один из которых хранил на кромке едва заметный след красной помады. След Геры.
Она потянулась к бутылке и плеснула себе ещё — вопреки всем правилам, вопреки голосу Фернандо в голове, который наверняка уже ворчал бы про манеры, про то, что «леди не наливают себе сами». Но Кеннеди никогда не стремилась быть леди. Она вообще не стремилась быть никем, кроме себя. Просто раньше это «быть собой» означало одиночество, а сейчас… Сейчас она просто выпила с горла, после того, как опустошила и бокал.
Сейчас в галерее пахло жасмином и старым холстом, и одиночество почему-то не ощущалось. Оно отступило, как отступает волна, оставляя на песке что-то неожиданное — быть может, ракушку, быть может, затонувшее сокровище.
Кеннеди поднялась и медленно двинулась вдоль стен, переходя от картины к картине. Античные богини смотрели на неё с холстов — равнодушные, прекрасные, вечные. Венера, выходящая из пены, Диана с луком, нимфы, застигнутые врасплох фавнами. Она остановилась перед полотном, которое раньше не заметила: небольшая картина в тёмной раме, изображающая Персефону в момент, когда та впервые видит Аида. Девушка на холсте не выглядела испуганной — скорее, заворожённой. Она стояла на границе света и тени, и в её глазах читался вопрос, на который ещё не существовало ответа.
Кеннеди усмехнулась своему отражению в стекле, прикрывавшем картину. Смоки-айс, чёрная помада, синий отлив костюма, серебряные звёзды на плечах — она сама походила на персонажа античного мифа, случайно забредшего в калифорнийское поместье. И рядом с ней, она чувствовала, только что была другая героиня — золотоволосая, смешливая, с глазами цвета весенней листвы. Таких, как Гера, в учебниках по мифологии называли харитами — богинями радости и изящества.
— Чёрт, — прошептала Кеннеди, осознав, что думает о Гере в категориях античных аллегорий.
Она развернулась с намерением вернуться в главный зал, но дорогу ей преградил давешний фотограф — тот самый, что поймал их с Герой в объектив час назад. Это был молодой мужчина в очках с толстой оправой и с выражением вечной сосредоточенности на лице.
— Простите, мисс Ларсон? — он говорил торопливо, будто боялся, что она убежит. — Меня зовут Тео. Я официальный фотограф вечера. Когда мисс Смит говорила тост, она упомянула вас. Сказала — цитирую — «отдельное спасибо таинственной гостье в звёздном костюме и шубе». Это ведь про вас? Я хотел бы сделать ещё несколько снимков. Вы потрясающе смотритесь в этом интерьере. Свет, картины, ваш силуэт — это будет кадр года, честное слово!
Кеннеди растерялась. Упомянула в тосте? Гера сказала про неё — при всех, при этих актрисах, политиках, дизайнерах, при отце? Она стояла, хлопая глазами, и Тео, расценив её молчание как согласие, уже отступал назад, ловя угол.
— Не улыбайтесь, — попросил он вдруг, прицеливаясь объективом. — Просто стойте, как сейчас. И делайте вид, что не замечаете меня!
Слабый хлопок двери за спиной заставил Кеннеди замереть, но она не обернулась. Тео, застывший в нескольких шагах с камерой у лица, воспользовался моментом и нажал на спуск.
— Идеально, — выдохнул он. — Свет падает на вышивку ровно так, что кажется, будто звёзды на вашем плече настоящие. Ещё один кадр, умоляю. Вот тут, пожалуйста.
Кеннеди машинально перевела взгляд на огромное полотно, которое прежде разглядывала издалека. Теперь она стояла прямо перед ним — пейзаж залитого лунным светом леса, и в центре, окружённая нимфами, сама богиня. Диана-Артемида. Высокая, строгая, с колчаном за спиной и коротким хитоном, открывающим сильные плечи. Ни одной мягкой линии — только точёные скулы, властный разворот головы и лук в руке, опущенный, но готовый вскинуться в любой миг.
— Вы похожи, — заметил Тео, опуская камеру и щурясь то на неё, то на картину. — Не внешне, конечно. Но вот этот поворот головы… и то, как вы смотрите.
Кеннеди едва заметно усмехнулась. Фернандо наверняка бы прыгал от восторга, услышь он такое сравнение — но ей, как ни странно, оно не показалось ни глупым, ни чрезмерным. Она действительно чувствовала себя сегодня немного охотницей на чужой территории. Чужой лес, чужие правила.
— Встаньте здесь, — Тео указал на точку ровно под рамой, так чтобы свет от настенных бра очерчивал силуэт. — И можете не смотреть в объектив. Смотрите на картину. Вернее — на богиню. Сделайте вид, что вы узнали в ней кого-то.
Кеннеди подчинилась. Она встала под картиной, чувствуя, как дыхание само собой выравнивается, а плечи расправляются. Смотреть на богиню было легко — та не ждала от неё ни светских любезностей, ни правильно подобранных слов.
Щелчок. Ещё один.
— Знаете, что любопытно, — Тео говорил, не прекращая снимать, и его голос звучал рассеянно, словно мысли свои он проговаривал скорее для себя, чем для неё. — Артемида — единственная из олимпийцев, кто добровольно отказался от общества. Ушла в леса, окружила себя нимфами и зверями. И никто не смел ей указывать. Остальные богини вечно впутаны в чужие интриги — Афродита воюет из-за мужчин, Гера мстит за измены, Деметра страдает по дочери. А Артемида просто есть.
Кеннеди перевела взгляд с картины на фотографа. В очках Тео отражались блики, и за этими бликами она не видела его глаз, но слышала в голосе неподдельную страсть — страсть человека, который действительно понимает то, о чём говорит.
— Вы искусствовед? — спросила она.
— По образованию, — усмехнулся Тео. — А по факту — тот, кто снимает богатых людей на вечеринках. Но иногда среди богатых людей попадаются те, кто смотрит на античные полотна не как на дорогой декор, а как на зеркало. Вот вы, мисс Ларсон — вы в этом зеркале явно что-то увидели.
Она не ответила, но мысленно признала его правоту.
Тео сделал ещё несколько снимков, на сей раз молча. Он отходил, приседал, ловил ракурс, в котором вышивка на плече Кеннеди перекликалась с серебряным шитьём на хитоне одной из нимф на картине. Потом попросил её немного сместиться левее — туда, где на соседней стене висело полотно с Артемидой, купающейся в лесном ручье. Богиня на этом холсте была застигнута врасплох — полуобнажённая, обернувшаяся на невидимого зрителю наблюдателя. В её глазах не было страха. Только гнев и готовность защищать свои границы любой ценой.
— Вот этот взгляд, — сказал Тео. — Когда вас снимали в зале, я заметил: вы смотрели в объектив с похожим выражением. Это редкость. Обычно гости стараются выглядеть либо дружелюбными, либо величественными. А вы были… обособленной. Как Артемида на этом холсте.
Кеннеди вспомнила вспышку в главном зале, свой ошарашенный взгляд, хихиканье Геры. Тогда ей казалось, что она выглядела испуганной. Но, возможно, Тео был прав. Возможно, это был не испуг, а та самая обособленность, которую она культивировала в себе годами.
— Я не думала об этом так, — призналась она.
— Поэтому я и фотограф, — Тео опустил камеру и улыбнулся открыто, без профессиональной маски. — Моя работа — видеть то, о чём люди не думают. И показывать им это. Кстати, первый кадр с вами и мисс Смит получился превосходно. Она, конечно, перетянула на себя всё внимание — это у неё врождённое, — но во втором ряду, за её плечом, есть вы. И знаете что? Вы в этом кадре — как второй центр композиции. Тот, который замечаешь не сразу. Но когда замечаешь — уже не можешь отвести глаз.
Кеннеди промолчала, но в груди что-то сжалось. Не от смущения — от неожиданного узнавания. Ей всегда казалось, что она — фон. Декорация. Человек, которого приглашают из вежливости. А этот странный фотограф в очках говорил о ней так, будто она — центр. Или, по крайней мере, второй центр. И это было… ново.
— Я бы хотел сделать ещё один кадр, — сказал Тео, переходя на почти заговорщицкий шёпот. — В конце галереи, кажется, есть небольшое полотно. «Артемида и Актеон», если мне не изменяет память. Там сюжет — сами знаете какой. Актеон подглядывает за купающейся богиней, а она в ярости превращает его в оленя. Но на этой картине композиция необычная: Артемида стоит не в воде, а на берегу, уже одетая, и луч света падает на неё так, что она кажется серебряной статуей. А вокруг неё — псы. Огромные, белые, похожие на волков. И вот я подумал…
— Вы предлагаете мне встать рядом с псами Артемиды? — Кеннеди приподняла бровь.
— Я предлагаю вам встать рядом с Артемидой, — поправил Тео. — Псы — это просто деталь. Шуба у вас похожа на мех тех самых псов, кстати. Или волков. Я всё думал, кого вы мне напоминаете, и только сейчас понял — одну из охотниц Дианы. Тех, что сопровождают её в лесах. Они не богини, но они часть её свиты. И в них тоже есть эта обособленность.
Кеннеди бросила взгляд на свою шубу. Имитация волка, сказал Фернандо. Или нет — «меховая шуба, отливающая серебром». Она накинула её на плечи в последний момент перед выходом, почти не глядя, повинуясь скорее инстинкту, чем моде. И вот теперь эта шуба обретала смысл, которого Кеннеди в неё не вкладывала. Или вкладывала — но неосознанно.
— Идёмте, — сказала она.
Они прошли в конец галереи, где в полутёмной нише, подсвеченное лишь одним направленным лучом, висело полотно «Артемида и Актеон». Тео не преувеличивал: богиня на картине действительно казалась отлитой из серебра. Лунный свет, написанный с почти фотографической точностью, струился по её лицу, плечам, складкам хитона, и четыре белых пса у её ног смотрели на зрителя горящими желтыми глазами. Актеон на заднем плане уже наполовину превратился в оленя — его фигура была смазана, растворена в лесной чаще, и только рога, прорастающие из головы, чётко вырисовывались на фоне тёмной листвы.
— Встаньте слева, — скомандовал Тео. — Нет, ещё левее. Так, чтобы псы смотрели на вас, а богиня — мимо вас, в сторону зрителя. Да, вот так. Теперь чуть приподнимите подбородок. И этот взгляд — как на том, первом снимке с мисс Смит. Будто вы не позируете, а просто существуете в этом пространстве.
Кеннеди расправила плечи, чуть отвела назад руку, в которой по-прежнему сжимала опустевший бокал. Шуба скользнула с одного плеча, открывая звёздную вышивку, и в тот же миг луч света упал ровно на серебряные нити, заставив их вспыхнуть. Тео ахнул.
— Не двигайтесь.
Камера застрекотала. Кеннеди стояла, замерев, и где-то на границе сознания уловила странное, почти мистическое ощущение: ей казалось, что псы на картине действительно смотрят — не на камеру, не на Тео, а на неё. И в их жёлтых глазах не было угрозы. Только узнавание.
Когда Тео наконец опустил камеру, его руки слегка дрожали.
— Мисс Ларсон, — сказал он совершенно серьёзно, без тени профессиональной лести, — я снимаю светские мероприятия уже пятнадцать лет. У меня был шанс запечатлеть президентов, нобелевских лауреатов, голливудских звёзд. Но этот кадр… Этот кадр войдёт в моё портфолио на первое место. И, если позволите, я хотел бы отправить вам несколько снимков, когда обработаю. Просто чтобы вы увидели то, что увидел я.
Она вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер делает с ней нечто странное. Сначала — Гера с её жасминовым шлейфом и вопросами о судьбе. Потом — Икар и его несбывшаяся годовщина. А теперь — фотограф, который видел в ней охотницу Дианы, спутницу богини, серебряный силуэт на границе чужого мифа.
Тео убрал камеру в кофр и, поколебавшись, протянул ей визитку.
— Если когда-нибудь захотите сделать фотосессию не на банкете, а в настоящем лесу — позвоните. У меня есть знакомая галерея в Лос-Анджелесе, которая специализируется на античных аллюзиях в современной фотографии. Думаю, им бы очень понравилась серия с вами в образе Артемиды или её охотницы. Серьёзно.
Кеннеди взяла визитку и провела пальцами по рельефным буквам. «Тео Кастельянос. Художественная фотография». Ниже — номер телефона и адрес сайта. Она сунула карточку в карман брюк, не обещая ничего, но и не отказывая.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Тео, взглянув на часы. — Мисс Смит, кажется, уже закончила с тортом и тостом. И она спрашивала о вас.
— Спрашивала? — Кеннеди не сумела скрыть удивления.
— Да. Подошла ко мне сразу после тоста и сказала: «Тео, если увидишь Кеннеди, передай, что я вернулась в галерею». Но я, как видите, нашёл вас раньше, чем она. Так что теперь вы знаете, где искать её.
Тео подмигнул, вскинул кофр на плечо и скрылся в дверях, оставив Кеннеди одну — среди античных богинь, серебряного света и белых псов с горящими глазами.
Она постояла ещё немного перед «Артемидой и Актеоном», разглядывая детали, которые не замечала раньше: крошечную серебряную диадему в волосах богини, напряжённые мышцы псов, испуганный оскал превращающегося Актеона. Потом поправила шубу на плечах, в последний раз взглянула на богиню — та смотрела мимо неё, в вечность, и на губах её застыла тень улыбки, — и направилась туда, где они с Герой и разминулись.
Огромный холл после полумрака галереи встретил её ослепительным светом и волной гула — смех, обрывки фраз, звон фужеров, шаги. Где-то там, на импровизированной сцене, ещё звучала музыка, но танцы пока не начинались: гости собирались вокруг огромного, в несколько ярусов, торта, который как раз нарезали официанты. Кеннеди замерла на границе света и тени, выискивая глазами золотые кудри и белое платье.
Гера стояла у колонны, полускрытая от основной толпы, и разговаривала с каким-то высоким мужчиной в смокинге. Тот говорил что-то оживлённое, жестикулировал, но Гера слушала его вполуха, её взгляд рассеянно блуждал по залу. И как только он наткнулся на Кеннеди, она, даже не извинившись перед собеседником, шагнула ей навстречу.
— Кеннеди! — В этом коротком возгласе прозвучало столько искренней радости, что Кеннеди на мгновение опешила.
— Я говорила тост и всё думала: а вдруг вы уже сбежали? — Гера приблизилась почти вплотную, и её изумрудные глаза сияли. — Но мой папарацци Тео, которого я отправила на разведку, доложил, что вы заняты покорением галереи. Это правда, что вы стояли там, как ожившая богиня?
— Тео преувеличивает, — отмахнулась Кеннеди, но уголки её губ дрогнули.
— Ничуть. У него глаз-алмаз.
Гера вновь подхватила Кеннеди под руку, утаскивая обратно в галерею. Там на полу всё ещё лежал поднос закусок, бутылка шампанского и два пустых бокала. Массивные деревянные двери закрылись, оставляя их наедине, и лишь боги и богини с полотен безучастно бдили за ними.
— Здесь хорошо, — выдохнула Кеннеди, не заметив, как произнесла это вслух.
Здесь действительно было хорошо. Даже слишком. Настолько, что Кеннеди на мгновение забыла, где заканчивается этот странный, призрачный покой галереи и начинается реальный мир с его банкетами, дядями, брошенными жёнами и приглашениями на дорогой бумаге. Она стояла, чуть покачиваясь с пятки на носок, и наблюдала, как Гера, ничуть не смущаясь дорогого платья, снова опускается прямо на холодный мраморный пол, поджав под себя ноги.
— Вот видите, — Гера подняла с пола свой бокал, покрутила его в пальцах, ловя гранями свет, — Думали, что не впишетесь. А оказалось, что это вы тут самая загадочная персона. Мой фотограф от вас в восторге. И я, кажется, тоже.
Последние слова она произнесла тише, словно пробуя их на вкус и сама немного удивляясь тому, что они прозвучали. Кеннеди замерла, не зная, куда деть руки, взгляд, да и себя саму. Комплименты от Фернандо были привычными. Комплименты от светской львицы, пахнущей жасмином, были чем-то совершенно иным.
— Я не загадочная, — наконец выдавила она, присаживаясь рядом уж чересчур близко. — Я просто… не люблю шум.
— Шум — дело наживное. К нему привыкаешь. А вот к тишине, — Гера обвела взглядом галерею, картины, купол с проступающими звёздами, — к тишине привыкнуть нельзя. Вы — человек тишины, Кеннеди.
Кеннеди промолчала. Потому что Гера, сама того не зная, попала в точку. Всю свою жизнь она строила этот колпак — из книг, из долгих прогулок верхом, из нежелания вписываться в чужие ожидания. И вот теперь кто-то увидел этот колпак. И не попытался разбить, а просто отметил его существование.
— Вы странная, — сказала Кеннеди прежде, чем успела подумать.
Гера рассмеялась — звонко, запрокинув голову, и её длиннющие кудри рассыпались по мрамору, словно золотые водоросли.
— О да. Мне это часто говорят. Но обычно добавляют «простите, мисс Смит» и делают книксен. А вы сказали это как комплимент. Спасибо.
Кеннеди только хмыкнула. Она снова плеснула шампанского — сначала в бокал Геры, потом в свой, и на этот раз их пальцы встретились на холодном стекле. Прикосновение было мимолётным, почти невесомым, но Кеннеди вдруг поняла, что запомнит его надолго. И она бы неожиданно резко хотела бы взять Геру за руку.
— Знаете, что я думаю? — Гера, не отрывая взгляда от Кеннеди, поднесла бокал к губам и сделала большой глоток. — Я думаю, что судьба всё-таки существует. И сегодня она решила, что двум странным девушкам стоит посидеть на полу в галерее и поговорить. Вы как, согласны с такой трактовкой?
Кеннеди повертела бокал в руке, подлила остатки шампанского Гере. Потом впервые за вечер улыбнулась — не вежливо, не натужно, а легко, словно сбросила с плеч серебристую шубу.
— Допустим.
— Допустим? — Гера театрально ахнула, прижав ладонь к груди. — Мисс Ларсон, это лучшее «допустим» в моей жизни. Я польщена до глубины души. За это надо выпить.
— Мы и так пьём.
— Тогда просто выпить.
Обе рассмеялись, и смех их странным образом смешался под куполом галереи, отразившись от стен, словно нимфы Дианы тоже подхватили это хрупкое, почти нереальное веселье.
***
Сколько они в итоге опрокинули шампанского и сколько съели закусок никто из них и не считал. Кеннеди и Гера лишь смеялись, разглядывали картины. Удивительно, сколько всего нового Гера узнала от Кеннеди об античных сюжетах в живописи и искусстве в целом. На лицах уже проступил румянец, который не мог скрыть никакой макияж. Они сидели неприлично близко друг другу, мимолётно касались, наслаждаясь компанией друг друга и даже чем-то большим. Им обеим больше не был нужен этот банкет. — Мисс Ларсон, — заговорщицки протянула Гера, приближаясь к лицу Кеннеди. — Мне жарко здесь. Быть может… Выйдем в сад? Там тоже есть красивые статуи. Кеннеди на мгновение замерла. Глаза Геры были совсем близко — изумрудная зелень с золотистыми крапинками у зрачков, и в полумраке галереи они мерцали, как два драгоценных камня под стеклянным куполом. Жасминовый аромат окутывал их обеих, смешиваясь с запахом шампанского и старого холста. Кеннеди чувствовала тепло чужого дыхания на своей щеке, и это было так странно, так непривычно, так… головокружительно. — В сад, — повторила она хрипловато, не узнавая собственный голос. — Да. Давай выйдем. И Кеннеди сдалась. Потому что спорить с харитами бесполезно — любой античный миф это подтвердит. Кеннеди смотрела на неё — на развевающиеся кудри, на сбившийся набок греческий пояс платья, на смеющиеся изумрудные глаза — и думала, что вот оно. Вот то самое, о чём она не хотела думать, что гнала прочь, что пугало её с той самой минуты, как она увидела Геру у камина. Подниматься с мраморного пола оказалось задачей не из лёгких — шампанское сделало своё дело, и ноги слушались не так охотно, как прежде. Гера встала первой, протянула руку, и Кеннеди ухватилась за неё, чувствуя, какие у Геры тёплые, мягкие пальцы. Совсем не такие, какими она их представляла. Более живые. Более настоящие. Гера не отпустила её ладонь, когда они двинулись через анфиладу комнат к садовой террасе. Она вела Кеннеди уверенно, огибая гостей, которые уже начинали разбредаться из главного зала — кто к столам с десертами, кто к выходу, кто в курительную комнату. Никто не обратил на них внимания, и Кеннеди была этому рада. Ей не хотелось объяснять, куда и зачем они идут. Она и сама не знала. Массивные стеклянные двери террасы были приоткрыты, и сквозь них в дом проникал прохладный калифорнийский воздух — совсем не такой, как в степи, где выросла Кеннеди. Здесь он был влажным, напитанным ароматами роз, ночной фиалки и чего-то ещё, сладкого и терпкого. Гера толкнула дверь, и они вышли наружу. Сад поместья Смитов в лунном свете был достоин кисти тех самых художников, чьи полотна украшали галерею. Белые мраморные статуи — нимфы, сатиры, грации — выступали из темноты, будто призраки ушедшей эпохи. Античные боги и богини замерли среди аккуратно подстриженных кустов, и лунный свет серебрил их каменные плечи, делал живыми на краткий, обманчивый миг. Дорожки были выложены светлым гравием, и шаги по нему звучали громко, отчётливо, словно они вторглись в чужой, зачарованный мир. Где-то вдалеке, за розарием, журчал фонтан — его негромкая песня смешивалась с далёкими звуками музыки, доносившимися из особняка. Кеннеди остановилась, запрокинула голову и посмотрела на небо. Здесь, вдали от огней Лос-Анджелеса, звёзды были яркими, колкими, почти как в степи. Почти как дома. — Я говорила тебе, — тихо произнесла Гера, вставая рядом, — что эти розы вывели специально для моей прабабки? Она была француженкой и тосковала по садам своего детства. Прадед привёз садовника аж из-под Лиона. Тот вывел сорт, который цветёт почти круглый год. Видишь? Вон там, за статуей Дианы. Кеннеди перевела взгляд туда, куда указывала Гера, и действительно увидела пышные кусты, усыпанные нежно-розовыми, почти белыми в лунном свете цветами. Они источали тот самый сладкий аромат, который она почувствовала, выходя на террасу. Но задержалась взглядом она не на розах, а на статуе. Диана — снова она. Богиня стояла на невысоком постаменте, с луком в одной руке и колчаном за спиной, и смотрела куда-то вглубь сада, туда, где тёмные кипарисы образовывали что-то вроде естественной арки. — У твоего отца явно любимая богиня, — заметила Кеннеди, чувствуя, как уголки её губ сами собой ползут вверх. — Скорее, у скульптора, — усмехнулась Гера. — Но да, Дианы у нас многовато. Папа предпочитает римские версии. — Это важно? — Кеннеди повернулась к ней, и их плечи почти соприкоснулись. — Ещё как. Римская Диана — это строгость, порядок, иерархия. А греческая Артемида — дикая, лесная, непокорённая. Папа, при всём своём бунтарстве в моде, в жизни предпочитает римский порядок. — А ты? Гера помолчала. Она отпустила руку Кеннеди — только теперь Кеннеди осознала, что всё это время они шли, держась за руки — и шагнула к статуе, провела ладонью по холодному мрамору, очерчивая контур сандалии богини. — А я, кажется, всю жизнь старалась быть римской Дианой, — произнесла она задумчиво, и в голосе её больше не было светской игривости. — Идеальная дочь. Идеальная наследница. Правильные манеры, правильные увлечения, правильные друзья. Улыбаться, когда нужно. Говорить тосты, когда просят. Быть лицом коллекций отца. Всё расписано: с кем говорить, когда улыбаться, за кого выйти замуж. Папа уже присматривает мне подходящую партию. Какой-нибудь сынок банкира или наследник нефтяной империи. И я должна буду улыбаться. Всегда. Вы понимаете? Она обернулась к Кеннеди, и лунный свет упал на её лицо, тронутое лёгким румянцем, высветил золотые кудри, превратив их в настоящее сияние. Но глаза — изумрудные, яркие — смотрели серьёзно и немного грустно. — А сегодня ты явилась в дом моего отца в этом своём звёздном костюме, с чёрной помадой и сдержанным молчанием, и поцеловала мне руку… И Тео сказал, что ты похожа на охотницу Артемиды. И я подумала: чёрт возьми, вот оно. Вот — Артемида. Дикая, свободная. И я вдруг поняла, что хочу… — она осеклась, прикусив губу. — Что? — Кеннеди сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до какого-то совершенно неприличного минимума. Сердце стучало где-то в горле, и она сама не понимала, зачем спрашивает. Вернее — понимала. Слишком хорошо понимала. — Хочу быть с Артемидой, — выдохнула Гера. — Хотя бы один вечер. Вокруг них пели цикады, где-то далеко шумел банкет, и мраморные боги смотрели пустыми глазами в пустое калифорнийское небо. А они стояли — две девушки, случайно встретившиеся на чужом празднике, в саду, полном роз, выведенных для тоскующей прабабки, и античных статуй, которые, казалось, только и ждали, чтобы кто-нибудь нарушил все правила. Кеннеди молчала. Она смотрела на Геру — на её приоткрытые губы, на то, как подрагивают длинные ресницы, на то, как пальцы нервно сжимают складку белого шёлкового платья. И понимала: ещё секунда — и она сделает что-то, о чём, возможно, будет жалеть. А возможно — не будет никогда. — Гера, — произнесла она тихо, и собственный голос показался ей чужим, низким, почти опасным. — М-м? — Я не Артемида. Я просто Кеннеди. — Я знаю, но… Побудь для меня Артемидой. Прошу, — голос Геры, такой жалобный и молящий, её взгляд — всё это Кеннеди не могла проигнорировать и не могла даже думать об отказе. Кеннеди слабо кивнула, чувствуя, как от выпитого шампанского мир слегка покачивается. Или это не от шампанского? В лунном свете, под сенью вековых дубов и неусыпным взором мраморной Дианы, Кеннеди повернулась к Гере. Она протянула руку и бережно, почти благоговейно, коснулась одной из бесчисленных золотых прядей, спадающих на плечо девушки. Волосы оказались именно такими, как она себе представляла: шелковистыми, невесомыми, словно сотканными из лунного света и паутины. — Ты и правда хочешь в степь? — спросила Кеннеди, и её голос прозвучал ниже обычного. — К лошадям? К чёрту банкеты и женихов-банкиров? Гера замерла, не в силах отвести взгляд от лица Кеннеди. В изумрудных глазах читалось смятение пополам с восторгом. — Хочу, — выдохнула она. — До дрожи хочу. Тогда Кеннеди шагнула ещё ближе, окончательно стирая грань между «прилично» и «немыслимо». — Тогда позволь мне быть твоей Артемидой, — прошептала она, и её дыхание коснулось губ Геры, заставив ту вздрогнуть. Гера закрыла глаза. Ресницы её дрожали, а грудь вздымалась от частого, неровного дыхания. Позади шумел банкет, звенели бокалы, но здесь, в саду, застывшем, как декорация к античной трагедии, время остановилось. Кеннеди медленно, всё ещё не веря в реальность происходящего, обняла её за талию, чувствуя под пальцами тонкий шёлк и тепло живого тела. Они смотрели в глаза друг другу долго. Слишком долго. Совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. — Тогда я твоя, моя Артемида, — одними лишь губами прошептала Гера. Этого Кеннеди было достаточно. Она лёгким движением подхватила Геру, усаживая её на постамент соседней статуи. Эрос. Мраморный бог любви, чьи пустые глаза, казалось, следили за ними с лукавым прищуром, послужил идеальным троном. Гера, оказавшись на одном уровне с Кеннеди, удивлённо охнула, но не успела ничего сказать. Кеннеди, сама не понимая, откуда в ней взялась эта дерзость, шагнула вперёд и встала между её коленей. Шуба, расшитая звёздами, тяжело соскользнула с плеч, упав на белый гравий дорожки мягким серебряным облаком. Теперь ничто не разделяло их, кроме тонкого шёлка и отчаянно бьющегося сердца Кеннеди. Она уперлась ладонями в мрамор по обе стороны от бёдер Геры и замерла, давая и себе, и ей последний шанс отступить. — Я ничего в этом не смыслю, — честно призналась Кеннеди, и её голос дрогнул. — Ни в светских банкетах, ни в манерах, ни… ни в том, как ухаживать за харитами. Гера засмеялась, и этот смех, тихий и переливчатый, прогнал остатки напряжения. Она подалась вперёд и сама сократила последние дюймы, прижавшись лбом ко лбу Кеннеди. — Ты держишь меня у статуи греческого бога страстной любви в лунном свете. Кеннеди, — её голос упал до интимного шёпота, — ты всё делаешь правильно. «Прости, богиня, но твою охотницу сегодня увели», — то и дело крутилась в голове мысль. И Кеннеди поцеловала её. Не так, как, наверное, целовали бы в античных мифах. В этом поцелуе не было ни божественного величия, ни отточенной веками страсти. В нём была сама Кеннеди — немного неуклюжая, сбитая с толку, хмельная не столько от шампанского, сколько от собственной смелости. Она целовала Геру с той же бережной нежностью, с какой касалась старого конверта с приглашением, словно боялась, что это — мираж, сон, который развеется от одного неверного движения. Но Гера была настоящей. Её губы, мягкие и тёплые, ответили на поцелуй с готовностью, которая поразила Кеннеди до глубины души. Пальцы Геры скользнули вверх по её плечам, по шее и зарылись в тёмные, собранные в строгую укладку волосы, разрушая творение Фернандо. Несколько прядей упали на лицо, но Кеннеди было всё равно. Всё, что имело значение сейчас, — это вкус шампанского и жасмина на чужих губах, тепло чужого тела, прижимающегося к ней всё крепче, и тихий, судорожный вздох, который Гера издала, когда поцелуй стал глубже. Где-то на периферии сознания Кеннеди отметила, что музыка в особняке сменилась на что-то медленное, тягучее. Цикады вторили ей, а фонтан журчал где-то совсем близко. Но всё это — музыка, вода, ночь — было лишь фоном для них двоих. Для охотницы Артемиды и её хариты, нашедших друг друга в саду, полном роз. Когда они наконец оторвались друг от друга, Гера тяжело дышала. Её идеальные кудри растрепались, сбившись в облако вокруг лица, щёки пылали, а взгляд стал совершенно пьяным — хотя они выпили поровну. — Ого, — выдохнула она, облизнув припухшие губы. — Это было… гораздо лучше, чем вальс. Кеннеди усмехнулась и, всё ещё не веря в себя, убрала прядь золотых волос с лица Геры за ухо. Её собственные руки дрожали, и она надеялась, что Гера этого не замечает. Или замечает. Потому что прятаться больше не хотелось. Секунды осознания им хватило. Теперь уже поцелуй был инициирован обеими. Они с неистовой жаждой припали друг к другу, желая разорвать губы, впиться друг другу в дёсны, лишь бы утолить эту жажду. Лишь бы получить то, чего им так не хватало. И сейчас для них не существовало никого кроме друг друга. Они вдвоем, сад, полный роз, и эта статуя Эроса, будь она неладна. По мраморному подножию статуи скользнул лунный луч, на мгновение ослепив Кеннеди, но она лишь крепче сжала пальцы на талии Геры, боясь, что та исчезнет, растворится в этом призрачном серебристом свете, как мираж. Гера тихо, почти жалобно всхлипнула в поцелуй, и этот звук пронзил Кеннеди острее любой стрелы из колчана Артемиды. Она замерла, давая им обеим глоток воздуха, и уткнулась лбом в изгиб шеи Геры, чувствуя, как под губами бьётся частый, загнанный пульс. — Прости, — прошептала Кеннеди, сама не зная, за что извиняется. За свою дерзость? За то, что посмела пересечь невидимую черту? За то, что прямо сейчас, в саду чужого поместья, под взглядом мраморного бога любви, рушила все мыслимые и немыслимые правила? — Нет, — выдохнула Гера, запуская пальцы глубже в её волосы и слегка оттягивая пряди, заставляя Кеннеди поднять голову и снова встретиться с ней взглядом. Её глаза, подёрнутые влажной дымкой, сияли в лунном свете, и в них не было ни капли сожаления. Только пьянящая, отчаянная решимость. — Не смей извиняться. Ты единственное настоящее, что случилось со мной за долгое, очень долгое время. Кеннеди ничего не ответила, лишь вновь припав к губам Геры. Та расслабилась, позволяя Кеннеди делать с ней всё, что вздумается. Кеннеди не хотела останавливаться на губах, оставив несколько поцелуев на лице, затем на шее и даже ключицах. После каждого поцелуя на теле Геры оставалось темное пятно от помады, особенно сильно контрастирующее на белых пятнах. Это был лучший вечер. Лучших вечер для них обеих. Туфли Геры упали куда-то в траву, рядом с шубой Кеннеди. Её ловкие пальцы уже стянули с Кеннеди пиджак и стремительно расстёгивали рубашку. Руку Кеннеди с особой нежностью стянула одну лямкую греческого платья, обнажая плечо Геры. Кожа Геры в лунном свете казалась фарфоровой, а россыпь веснушек и светлых пятнышек на ней напоминала карту незнакомых созвездий. Кеннеди не удержалась и прикоснулась губами к изгибу обнажённого плеча, чувствуя, как Гера вздрагивает от этого прикосновения, как учащается её дыхание. Жасминовый аромат здесь был гуще, теплее, смешанный с запахом разгорячённой кожи и ночных цветов. — Кеннеди… — имя сорвалось с губ Геры полустоном-полумольбой, и пальцы её сильнее сжались на плечах Кеннеди. В этот момент где-то на границе сознания Кеннеди уловила далёкий звук шагов по гравию — размеренных, тяжёлых, явно мужских. Она напряглась, инстинктивно заслоняя Геру собой, но шаги, не приближаясь, стихли где-то за розарием. Возможно, кто-то из гостей тоже решил подышать воздухом, но не пошёл дальше террасы. Или, может быть, это сам Эрос, довольный делом рук своих, отвернулся, даруя им уединение. — Тсс, — выдохнула Кеннеди, хотя Гера ничего не говорила. — Всё хорошо. Гера подняла на неё глаза — огромные, блестящие, с расширенными зрачками, в которых отражались звёзды и Кеннеди. Она медленно, не отводя взгляда, стянула лямку платья со второго плеча, и белый шёлк скользнул вниз, задержавшись лишь на сгибе локтей. Теперь она сидела на постаменте Эроса, полуобнажённая, с растрёпанными золотыми кудрями, рассыпавшимися по спине и груди, и в этом облике было что-то от античной нимфы, застигнутой врасплох, и что-то от грешницы — но Гере, кажется, нравилось быть и той, и другой. — Ты дрожишь, — заметила Кеннеди, проводя ладонями по обнажённым плечам Геры, пытаясь согреть её, защитить от ночной прохлады. — Это не от холода, — прошептала Гера. Кеннеди чувствовала, как бешено колотится сердце — своё или Геры, она уже не могла различить, они словно слились в одно существо, объединённое этим моментом. — Знаешь, — губы Геры коснулись уха Кеннеди, и от этого прикосновения по позвоночнику пробежал электрический разряд, — когда я говорила тост… Я забыла половину слов, которые репетировала с утра. Папа, наверное, удивился, каким коротким вышел тост. — Ты говорила обо мне? — Кеннеди отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Геры. — Сказала, что сегодняшний вечер особенный. Что иногда судьба приводит в наш дом людей, которые… — Гера запнулась, и в лунном свете было видно, как на её щеках разливается румянец, заметный даже под слоем макияжа. — Которые меняют всё. Просто появившись на пороге. Кеннеди не нашлась, что ответить. Да и не нужны были слова. Она снова прильнула к губам Геры, на этот раз медленно, почти лениво, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение. Её ладони скользили по обнажённым плечам, по изгибу талии, по выступающим лопаткам, под которыми бились крылья — или это просто так казалось в призрачном свете луны. Гера отвечала с той же неспешной, но неутолимой жаждой, её ноги обвивали бёдра Кеннеди, притягивая ближе, ещё ближе, так, что между ними не оставалось и миллиметра. Прохладный ночной воздух коснулся разгорячённой кожи, но ни одна из них не почувствовала холода — только жар, идущий изнутри, согревающий лучше любого меха. Кеннеди покрывала поцелуями плечи, шею, ключицы Геры, оставляя везде тёмные следы помады, словно ставила печать, подтверждающую: здесь была она, Кеннеди, и эта ночь реальна. Гера откинулась назад, опираясь на ладони, подставляя себя лунному свету и поцелуям Кеннеди. Её длинные волосы, рассыпавшись по мрамору, золотились в лунных лучах — зрелище, достойное кисти того самого Бугро, чьи картины висели в галерее. Только ни один художник не смог бы передать того живого огня, что горел сейчас в изумрудных глазах Геры, той странной смеси невинности и страсти, что делала её не просто красивой, а невыносимо, до боли прекрасной. Кеннеди замерла на мгновение, просто глядя на неё. Запомнить. Она хотела запомнить этот миг навсегда: мраморный бог любви, безмолвный свидетель; рассыпанные по траве белые туфли и серебристая шуба; отблески луны на золотых кудрях; полуприкрытые веки Геры, трепещущие ресницы, искусанные в поцелуях губы. И звёзды — те самые, которые, по словам Джулиуса, она украла для своего наряда, — теперь они все были здесь, над ними, в бескрайнем калифорнийском небе. — Моя Артемида, — прошептала Гера, снова притягивая Кеннеди к себе. — Моя дикая, невозможная, прекрасная Артемида. И тьма сада сомкнулась над ними, пряча от всего мира две фигуры, сплетённые в объятиях у подножия мраморного Эроса. Ночь пахла розами и жасмином, старой листвой и свежестью фонтана, и где-то далеко, за кипарисовой аркой, едва слышно звенели бокалы — но этот звук принадлежал уже другому миру, из которого Кеннеди и Гера сбежали. Сбежали насовсем, в свою собственную античную легенду, которую они творили сами — прямо здесь, прямо сейчас. Неожиданно где-то совсем рядом сверкнула вспышка камеры. Она была ослепительной — на долю секунды сад превратился в чёрно-белый негатив, а затем свет исчез, оставив перед глазами пляшущие цветные пятна. Кеннеди замерла, всё ещё прижимая к себе Геру, и в её голове вихрем пронеслось всё сразу: дядя, банкет, репутация, чёртов Фернандо, который говорил «будь осторожна». Гера охнула и инстинктивно прижалась к ней крепче, пряча лицо на груди Кеннеди, натягивая край платья обратно на плечо. Кеннеди резко обернулась, заслоняя её, и уже готова была разразиться гневной тирадой, как из-за куста роз, усыпанного нежно-розовыми цветами, показалась знакомая фигура в очках с толстой оправой. Тео. Он стоял с таким выражением лица, словно его застукали за кражей фамильного серебра. Камера висела на ремне, но руки он уже поднял в примирительном жесте. — Боже мой, простите! — выпалил он, пятясь назад и едва не наступая на ту самую шубу, что всё ещё лежала на дорожке. — Клянусь, я не выслеживал вас! Я искал ночные кадры поместья — мистер Смит заказал серию для своего юбилейного альбома. Я просто шёл по аллее, услышал… э… движение, и машинально нажал на спуск. Профессиональный рефлекс, честное слово! Я удалю. Я немедленно удалю. Он засуетился, защёлкал кнопками камеры, но Гера вдруг рассмеялась. Тихо, затем громче — и этот смех был таким заразительным, таким искренним, что напряжение, сковавшее плечи Кеннеди, немного отпустило. — Тео, — произнесла Гера, всё ещё не выпуская Кеннеди из объятий, лишь слегка поправив платье на плечах, — из тебя вышел бы отвратительный папарацци. Ты извиняешься громче, чем подкрадываешься. — Я не папарацци! — возмутился он шёпотом, поправляя очки. — Я — художник! — Вот именно, — Гера вдруг переглянулась с Кеннеди, и в её глазах мелькнул тот самый шальной огонёк, который Кеннеди уже успела узнать. — Кеннеди, как ты смотришь на то, чтобы художник всё-таки не удалял этот кадр? Не для альбома моего отца, разумеется. Для нас. Кеннеди недоумённо моргнула, а Тео застыл, вцепившись в камеру, как в спасательный круг. Он переводил взгляд с Геры на Кеннеди и обратно, явно не веря своему счастью. — Ты серьёзно? — голос Кеннеди прозвучал хрипловато, но в нём не было злости. Только удивление. — Абсолютно. — Гера легко, почти невесомо поцеловала её в щёку, оставляя на коже ещё один след чёрной помады, и повернулась к фотографу. — Тео, ты ведь говорил, что ищешь музу для своей серии об античных аллюзиях? — Д-да, — выдохнул он. — Посмотри на нас. — Гера обвела рукой их самих: себя — в сползшем с плеч белом платье, с размётанными кудрями и чёрными метками помады на коже, и Кеннеди — в расстёгнутой рубашке, с растрёпанной укладкой, с пылающим взглядом и припухшими от поцелуев губами. Вокруг — мраморный Эрос, серебристая шуба в траве, лунный свет, розы. — Что может быть античнее, чем две девушки, сбежавшие с банкета в сад, к статуе бога любви? Тео медленно опустил руки и посмотрел на них долгим, изучающим взглядом. У него за спиной — пятнадцать лет съёмок банкетов и приёмов. Президенты, актёры, нобелевские лауреаты. Но сейчас перед ним стояли двое, и в их глазах горело то, чего не купить ни за какие деньги и не подделать ни в одном фотошопе. Настоящее. Живое. — Если вы позволите… — начал он тихо, и его голос дрогнул от волнения, — я сделаю кадр. Один. Без вспышки, на длинной выдержке. Вы просто стойте, как сейчас. Я даже дышать не буду. Кеннеди хотела возразить — но Гера взяла её за руку и легонько сжала ладонь. И Кеннеди, которая весь вечер нарушала правила, поняла, что нарушать их дальше — самое правильное решение. — Хорошо, — сказала она коротко. Тео вскинул камеру, но вдруг опустил её и, поколебавшись, сказал: — Только… поправьте, пожалуйста, шубу. Ту, что на земле. Пусть она лежит у ваших ног, будто мех священного зверя, которого вы укротили. А вы… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — просто будьте. Просто чувствуйте. Кеннеди наклонилась и одним плавным движением подняла шубу с гравия. Вместо того чтобы бросить её к ногам, как просил Тео, она накинула тяжёлый мех на плечи Геры, укутывая её от ночной прохлады. Серебристый ворс красиво контрастировал с белым шёлком и золотыми кудрями, и на мгновение Гера стала похожа на античную императрицу. Сама же Кеннеди осталась стоять в одной рубашке и брюках, уязвимая, но совершенно свободная. Тео ахнул и нажал на спуск. — Готово, — прошептал он почти благоговейно. — Это… это то самое. И уже через секунду Тео удалился, будто его и не было. Кеннеди и Гера остались смотреть друг другу в глаза, затаив дыхание. Всё вокруг окончательно стихло. — Нам нужно возвращаться, — ещё слышно напомнила Гера, но Кеннеди всё продолжала любоваться её лицом в лунном свете. Всё же пришлось отпустить. Отпустить то, что Кеннеди готова была держать вечно, что готова была наблюдать ежедневно рядом с собой. Пришлось отпустить. Подать туфли. Внутри зияла подозрительная пустота. Гера медленно натягивала туфли, то и дело поправляя сползающую шубу. Однако, когда она подняла голову, Кеннеди рядом уже не было. Гера одиноко сидела на мраморном постаменте, шокировано оглядываясь по сторонам. Кеннеди будто бы и не было здесь никогда. Она сбежала. Ведь ни один античный миф о любви не заканчивается счастьем. Всегда есть в этом огромная трагедия, как и сейчас в том, как девушка одиноко рыдала у статуи Эроса, безучастного её горю. И единственным напоминанием о самых счастливых минутах послужила одна единственная фотография, как две девушки прилюбодействуют прямо рядом с богом страсти в ночном саду.
