Лагерь «Примирение»

Стояло прекрасное летнее утро. Солнце медленно, словно нехотя, поднималось из-за далёких холмов, цепляясь золотистыми, ещё не жаркими лучами за древние каменные стены Мардина. Город, сложенный из песчаника и веков, напоминал старого мудреца, который просыпается не спеша — сначала открывает один глаз, потом другой, потом долго смотрит в небо, прежде чем сказать первое слово. Лёгкий ветерок доносил запах сушёного инжира, пыльных улочек и чего-то сладкого — может быть, рахат-лукума, который только что сняли с плиты в какой-то из лавок внизу. Внутренний двор особняка уже начал согреваться нежным, ещё не жгучим светом. Трава между каменными плитами двора лоснилась от росы — капли висели на каждом стебельке, как маленькие бриллианты, и ветер заставлял их дрожать. В доме царила тишина. Домочадцы ещё спали, укрывшись одеялами в прохладных спальнях на нижним этаже. Только на кухне, в самом сердце дома, уже кипела жизнь. Уммю и Пакизе — две женщины, которые знали этот дом лучше, чем свои молитвы, — привыкли вставать затемно, задолго до того, как первые петухи объявляют о рассвете. Они уже хлопотали у печи, двигаясь бесшумно и слаженно, как две шестерёнки одного механизма. Первые угли в печи весело потрескивали, разгоняя утреннюю прохладу, и их алые отблески плясали на стенах, придавая кухне вид какой-то древней, первобытной святыни. Запах свежего хлеба, только что вынутого из печи, смешивался с пряным паром заваривающегося чая. Пакизе, тихонько напевала старую песню — на курдском, которую пела ещё её бабушка. Слова давно стёрлись из памяти, но мелодия осталась — грустная и светлая одновременно, как осенний дождь. Уммю, месила тесто для лепёшек. Она работала молча, но её губы шевелились — она читала про себя короткую молитву. Каждое утро одно и то же: «Господи, сделай этот день добрым. Защити хозяина. Дай здоровья маленькому». — Сегодня будет хороший день, — прошептала она, поглядывая в окно на золотящиеся стены. Она сказала это скорее себе, чем Пакизе. Но Пакизе услышала. На верхнем этаже, где спали хозяева, воздух был пропитан покоем — тяжёлым, густым, как мёд. Сквозь тяжёлые бархатные шторы, расшитые золотой нитью, пробивались тонкие солнечные лучи. Они падали на кровать с резными ножками — старинную, доставшуюся от бабушки Джихана, — и рисовали на белых простынях узоры, похожие на ветки деревьев. Алья спала на правом боку, уткнувшись носом в подушку. Её чёрные ресницы слегка подрагивали — будто она видела что-то очень приятное, может быть, сад, где цветут апельсиновые деревья, а может быть, Джихана, который смотрит на неё тем самым взглядом — жадным и нежным одновременно. На её губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка. Она спала глубоко, без сновидений, той особенной утренней дрёмой, когда тело уже отдохнуло, а сознание ещё не вернулось. Её волосы — тёмные, длинные, чуть вьющиеся на концах — рассыпались по подушке, как шёлк, брошенный небрежной рукой. Джихан уже не спал. Он открыл глаза ровно за три минуты до того, как первые солнечные лучи коснулись края штор. Так было всегда — он просыпался рано, задолго до будильника, словно внутри него работал какой-то древний механизм, не терпящий праздности. Некоторое время он просто лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходило за окном: птицы уже завели свою утреннюю перекличку, где-то вдалеке лаяла собака, а с кухни доносился глухой ритм — Уммю рубила мясо. Он повернул голову на подушке и долгим, полным нежности взглядом посмотрел на жену. Краешек его губ чуть заметно изогнулся в улыбке — той самой, которую никто никогда не видел, кроме неё. Даже Кайя, его родной брат, знавший Джихана с пелёнок, ни разу не заставал этого выражения на его лице. Для всех остальных он был твёрдым, иногда жёстким, иногда насмешливым — но всегда собранным. И только с ней он позволял себе быть просто мужчиной, который смотрит на спящую жену и не может надышаться. Он протянул руку и осторожно, ведя кончиками пальцев, чтобы не разбудить, запустил их в её волосы. Тёмные пряди скользили между его пальцами, словно шёлк, — гладкие, прохладные, пахнущие лавандой и чем-то ещё, только её, особенным. Этот запах он знал уже несколько лет, но каждый раз, вдыхая его, чувствовал то же самое, что и в первый раз: лёгкое головокружение, щемящую тоску в груди и огромное, почти пугающее счастье. — Ах ты, моя красавица, — прошептал он едва слышно, наклоняясь к самому её уху. — Вот если бы ещё твои капризы закончились… Тогда бы наступил настоящий рай. Он произнёс это с мягкой, почти детской обидой в голосе — так маленький мальчик жалуется на то, что конфета слишком сладкая, но всё равно её съедает. Алья чуть пошевелилась. Её ресницы дрогнули, дыхание изменило ритм — она начинала просыпаться. Джихан мгновенно отдёрнул руку, зажмурился и притворился спящим. Он даже задышал глубже и ровнее, изображая безмятежность, — но его веки чуть подрагивали, предательская привычка, которую он никак не мог победить. Сколько раз Алья говорила ему: «Когда ты притворяешься, у тебя дёргаются веки, ты что, не знаешь?» Он обещал исправиться, но так и не исправился. Алья сладко потянулась, выгнув спину, откинула волосы со лба и медленно, с закрытыми ещё глазами, села на кровати. Первым делом, даже не глядя ни на что вокруг, она повернулась к мужу. Джихан лежал с закрытыми глазами, но его веки подрагивали. Опять. — Упрямец, — тихо, но с укором произнесла Алья. В её голосе слышалась лёгкая обида — та самая, которую женщины называют «я не сержусь», когда на самом деле сердятся очень сильно. Но где-то в глубине, под слоями утренней капризности и вчерашней злости, таилась и тёплая нотка — словно она одновременно сердилась на него и не могла не любить это его вечное притворство. «Потому что в нём даже недостатки — милые», — думала она иногда, но никогда не говорила вслух. Она вылезла с кровати, пошлёпав босыми ногами по прохладному деревянному полу. Пол скрипнул под её весом — давняя, знакомая жалоба, которую никто никогда не чинил, потому что все уже привыкли к этому звуку. «Дом говорит», — говорила Садыкат-ханым, когда кто-нибудь жаловался на скрип. В ванной она умылась холодной водой — резкой, бодрящей, как первый глоток кофе. Плеснула несколько пригоршней на лицо, потом на шею, потом запрокинула голову и позволила воде стекать по спине. В зеркале отражалась женщина тридцати двух лет с влажным лицом и чуть припухшими после сна глазами — но всё равно красивая. «Ты ещё ничего», — сказала она себе и даже не поняла, комплимент это был или утешение. Вернулась в спальню уже умытая, с влажными кончиками волос и свежим, бодрым лицом. Она открыла шкаф — огромный, из тёмного дерева, с резными дверцами — и принялась перебирать одежду. Прикладывала то одно платье к себе перед зеркалом, то другое. Хмурилась. Откладывала. Снова брала. Джихан неслышно встал с кровати. Босиком, в пижамной рубашке — белой, тонкой, распахнутой на груди, — он тихо подошёл к ней сзади, словно охотник, крадущийся к добыче. Он двигался абсолютно бесшумно — навык, выработанный годами опасной работы, привычка ступать так, чтобы никто не услышал ни шага. Внезапно он обнял её, обхватив за талию, и положил подбородок ей на плечо. Его дыхание — тёплое, чуть хрипловатое со сна — коснулось её щеки. — Доброе утро, красавица моя… — прошептал он в самое ухо. Голос его был низким, чуть простуженным после ночи — и от этого особенно бархатным. Она почувствовала его руки на своей талии — сильные, уверенные, тёплые. Ладони большие, мозолистые — не от работы, нет, от тренировок и от того, что он всё делал сам: не доверял чужим, когда нужно было прибить полку или починить кран. «Мужчина должен уметь всё», — говорил он. Голос Альи прозвучал коротко и резко, как удар хлыста: — Доброе утро. Она даже не повернулась, продолжая изучать вешалку, но плечо её напряглось под его подбородком. Она чувствовала тяжесть его головы, тепло его тела через тонкую ткань футболки — но не поддавалась. Ещё нет. Пусть помучается. Джихан сильнее опёрся подбородком на её плечо и глубоко, шумно вздохнул, изображая смирение. — Ну всё… я же извинился, моя Алья. Я сто раз уже извинился мысленно. Можно считать, что извинился? — в его голосе звучала такая искренняя мольба, что любой другой на её месте растаял бы. Но Алья была не любой. — Джихан, ты извинился мысленно? — переспросила она, наконец повернувшись к нему. В её глазах сверкнул опасный огонёк. — Мысленно? То есть ты даже рта не открыл? Ты просто подумал: «Ой, кажется, я облажался, ну ладно» — и на этом всё? — Не «ой», — возразил он. — Я думал очень громко. Так громко, что сам себя услышал. — Джихан, не приставай. Каждый раз одно и то же: сначала сделаешь, потом извиняешься. Я устала от этого спектакля. Говорю тебе: не делай эту чушь, не рискуй понапрасну, не мучай себя. А ты отвечаешь: «не могу, это моя работа». В этот раз я сказала: хотя бы предупреди меня, если уж так неймётся. А ты даже этого не сделал! А потом одно «я извинился» — и всё? Она перевела дыхание — глубокий вдох, как перед прыжком в воду — и уже холоднее добавила: — И руки убери, Джихан. В этот раз я тебя не прощаю. Поделом тебе. Твоя поставка тоже, между прочим, прогорела. Она имела в виду вчерашнюю неудачную сделку, о которой Джихан сам рассказал ей вечером, пытаясь смягчить её гнев. Рассказывал, как они с Кайей приехали на склад, а там — пусто. Весь товар перехватили конкуренты. Кто-то слил информацию. Снова. Джихан не обратил внимания ни на её слова, ни на приказ убрать руки. Напротив, его голос стал ещё мягче, почти мурлыкающим — он знал, что это действует безотказно. — Хорошо. Не прощай, — сказал он, прижимая её крепче. — Я сам заставлю себя простить. Понимаешь? Сам себя заставлю. Потому что утро без поцелуя я начать не могу — это медицинский факт. — Он усмехнулся. — И что значит «поделом»? Ты совсем не думаешь о репутации своего мужа? Что обо мне люди скажут? Что главу дома жена наказала? Что он на диване спит? Я же потом это не отмою. Алья наконец повернулась к нему лицом. Она надула губы — красиво, капризно, как умела только она. И проворчала, глядя ему прямо в глаза: — Вот хоть одно утро не начинай, проживи без поцелуя. Посмотрим, как тебе будет. — Она помолчала, потом добавила, понизив голос: — И вообще, репутация моего мужа в партиях, контрабанде и… — она запнулась, подбирая слово, — …в сомнительных ночных авантюрах меня, знаешь ли, не очень волнует. Меня волнует, чтобы мой муж вернулся домой живой. Последние слова она произнесла тише — в них не было злости, только усталость и страх, который она носила в себе каждый раз, когда он уходил на дело. Джихан не стал ждать ни секунды. Он наклонился, прильнул к её губам и поцеловал. Это был не тот быстрый, утренний поцелуй, который они обычно обменивали на бегу. Нет. Это был горячий, упрямый, властный поцелуй, в котором чувствовалась вся его тоска по её прощению, вся его любовь и капелька отчаяния человека, который не умеет просить по-другому. Он целовал её так, будто они расставались на год, а не на несколько часов. Одна его рука держала её за талию, прижимая к себе так сильно, что она чувствовала каждую мышцу его тела. Другая скользнула в её волосы, запуталась в них, слегка оттянула — и Алья выдохнула прямо в его рот, и этот выдох был похож на стон. У неё перехватило дыхание. На мгновение она забыла, зачем вышла в ванную, почему сердилась и о чём только что говорила. Мир сузился до его губ — мягких, настойчивых, умелых — и до тепла его рук. Когда они наконец отстранились, на лице Джихана снова появилась та самая — знакомая до боли — насмешливая, чуть наглая улыбка победителя. Он знал, что выиграл этот раунд. Знал, что она уже не злится. По крайней мере, не по-настоящему. — Джихан! — выдохнула она, но голос её предательски дрогнул. — Скажи ещё раз моё имя, — попросил он шёпотом. — Вот так… сердито… У тебя так красиво получается. — Хватит! — Алья попыталась оттолкнуть его, но он даже не пошевелился. — Я правда злюсь! — Ладно, ладно, не злись, — он наконец ослабил хватку, но в голосе всё ещё слышалась усмешка. — Давай одевайся и спускайся завтракать. Тебя там свежие лепёшки заждались. Пакизе, между прочим, с шести утра на ногах. Уммю тесто месила — для тебя. Алья фыркнула, но ничего не ответила — лишь отвернулась к шкафу, скрывая улыбку, которая всё же просочилась в уголки её губ. — Я люблю тебя, — сказал он ей в спину. Просто. Без игры. — Знаю, — ответила она так же просто. И выбрала наконец платье — лёгкое, льняное, цвета утренней лаванды.

***

Завтрак был накрыт на весь длинный деревянный стол, отполированный временем и тысячами локтей до тёплого, медового блеска. Этот стол помнил ещё деда Джихана — тот любил собирать за ним всю семью по пятницам, читать вслух стихи и спорить о политике. Теперь за этим же столом собирались другие лица, но дух оставался тот же: семья, уют, безопасность. На больших глиняных тарелках горками лежали помидоры — пахнущие солнцем. Рядом с ними огурцы — хрустящие, только что с грядки. Душистые маслины, чёрные и зелёные. Свежая мята и петрушка лежали отдельно, уже вымытые и обсушенные, с каплями воды на листьях. Отдельно стояли пиалы с густым каймаком — таким густым, что ложка стояла в нём вертикально. Золотистый мёд сотами — тягучий, прозрачный, с кусочками воска, которые так любил жевать Дениз. Варёные яйца, только что остывшие, лежали в плетёной корзине. В центре стола дымился большой медный чайник из которого чай разливали по прозрачным стаканам. Запах горячего, только что испечённого хлеба наполнил всю столовую — эти запахи могли разбудить даже мёртвого. Все заняли свои места. Во главе стола — Садыкат-ханым. Она сидела прямо, как стрела, и медленно, с достоинством, пила чай из своего любимого стакана — самого старого, с трещиной на донышке, который она отказывалась менять. Чуть поодаль уже сидел Кайя, нетерпеливо постукивая ложкой по столу. Он был вторым человеком в их деле — не из-за крови, а потому что Джихан доверял ему как самому себе. И, в отличие от многих других братьев в таких семьях, они никогда не соперничали. Кайя знал своё место. Джихан никогда не давал ему почувствовать, что он «второй». В этот момент из дверей кухни вышла Пакизе, ведя за руку маленького Дениза. Малыш выглядел очень весёлым — в яркой футболке с машинкой, с растрёпанными после сна волосами, торчащими в разные стороны, и с розовым следом от подушки на щеке. — Доброе утро, бабушка! — звонко крикнул Дениз, подбегая к Садыкат. — Доброе утро, мой паша, добро пожаловать! Садись, внучок, сегодня твой любимый каймак. Я специально попросила Уммю, чтобы она достала самые густые сливки. Дениз тут же забрался на своё место, рядом с отцом. Джихан уже сидел за столом, наливая себе чай, — он спустился раньше Альи, чтобы перекинуться парой слов с Кайей наедине. Но разговор не клеился — оба думали о вчерашнем провале. — Как спалось? — спросил Дениз у отца, по-взрослому серьёзно. Он часто копировал интонации взрослых, и это всегда вызывало улыбку. — Хорошо, сынок, — ответил Джихан, погладив сына по голове. — А тебе? — Мне приснился сон, — сказал Дениз, намазывая каймак на лепёшку. — Будто я летал. Как птица. Но потом упал. — И что? — спросил Кайя. — И проснулся, — философски заметил Дениз и откусил огромный кусок. За завтраком, который начался с шума детского голоса и смеха, вдруг воцарилась короткая тишина. Слышался лишь тонкий звон чайных стаканов, когда в них доливали кипяток, да стук вилок о тарелки. Это была особая тишина — не неловкая, когда не о чем говорить, а скорее уютная, семейная, когда люди настолько привыкли друг к другу, что могут молчать вместе, не чувствуя дискомфорта. Но Кайя не умел молчать долго. Он дождался, пока Пакизе унесёт пустые тарелки и выйдет из столовой, оставив их одних. Потом понизил голос, хотя в комнате были только свои. — Брат… — начал он, отодвигая стакан с чаем. — Что будем делать с этим кротом? На этот раз, по-твоему, кто заслан? Есть версии? Слово «крот» повисло в воздухе, как холодный ветер. Взгляды всех взрослых мгновенно обратились к Джихану. Даже Садыкат-ханым, которая обычно делала вид, что не слышит мужских разговоров, на этот раз не отвела взгляда. Она смотрела на старшего сына — и в её глазах читалась та же тревога, что и у всех остальных, только она, в отличие от других, умела её прятать. Алья, которая как раз подносила ко рту маленький кусочек сыра, замерла. Сыр так и остался висеть на кончиках пальцев, не донесённый до рта. Даже Дениз, почувствовав напряжение, перестал жевать. Он переводил взгляд с отца на дядю и обратно, не понимая, о чём речь, но чувствуя — случилось что-то важное. Дети всегда чувствуют. Джихан медленно отпил глоток чая. Поставил стакан на стол — с лёгким, но отчётливым стуком. Тонкий звук, а в тишине прозвучал, как выстрел. Его лицо посерьёзнело. Исчезла утренняя игривость, исчезла насмешливая улыбка. Теперь перед ними сидел не влюблённый муж, а глава, человек, который несёт ответственность за жизни всех присутствующих — и за тех, кто не присутствует тоже. Он прищурился и по очереди обвёл взглядом каждого из сидящих за столом. Даже Уммю, которая в этот момент входила с новой порцией хлеба, на секунду замерла под его взглядом. — Не знаю, Кайя, — сказал он тихо, и в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я ничего не знаю. Пока. — Он сделал паузу, обдумывая следующие слова. — Но… после завтрака поедем в компанию. Посмотрим, что приготовили нам Эрол и Шахин. У них, говорят, есть кое-какие записи с камер. Может, повезёт. В его голосе не было надежды. Только холодная, трезвая готовность к любому результату. Голос Джихана, спокойный и ровный, мгновенно омрачил всё беззаботное спокойствие за столом. Утро перестало быть просто утром. Оно стало началом дня, который мог принести всё что угодно — от разоблачения до смерти.

***

Кайя и Джихан уже давно, ещё до полудня, уехали в компанию — двухэтажное здание в центре города, ничем не примечательное снаружи, но внутри напоминающее крепость. Стальные двери, камеры на каждом углу, охрана, которая проверяет пропуска трижды, прежде чем открыть калитку. Шахин тоже присоединился к ним в кабинете на втором этаже. Кабинет был просторным, с высокими потолками и огромным окном, выходящим на юг — отсюда было видно старый город, минареты и, далеко на горизонте, сирийскую границу. Стены кабинета были обиты тёмным деревом, на полках стояли папки с делами — никаких книг, только документы. Втроём они полулежали в кожаных креслах — глубоких, почти горизонтальных, таких удобных, что можно было уснуть, если бы не тема разговора. Шахин, как всегда, нервничал. Он крутил в пальцах зажигалку, щёлкал, зажигал, тушил, снова щёлкал. — Записи с камер я просмотрел, — сказал Шахин, открывая ноутбук. — Всё, что было за последнюю неделю. Ничего подозрительного. Никто не заходил в склад, кроме наших. Никто не звонил с телефонов, которые мы не контролируем. — Значит, это кто-то из своих, — сказал Кайя без тени удивления. Он знал это с самого начала. Знал, но надеялся на чудо. — Кто имел доступ к информации о поставке? — Ты, я, Джихан, Эрол, — перечислил Шахин, загибая пальцы. — И ещё трое водителей. Но они узнали маршрут только за час до выезда. Не успели бы предупредить конкурентов. — Значит, кто-то из нас четверых, — подвёл итог Кайя. — Прекрасно. Просто прекрасно. Но над комнатой висела тяжёлая тишина, которую не могли разогнать ни аромат крепкого кофе — турка, только что снятая с огня, — ни щелчки зажигалки Шахина. Внезапно Джихан поднялся из кресла. Он прошёлся по кабинету — от окна к двери, от двери к столу, от стола снова к окну. Его шаги были бесшумными, как всегда, но напряжение в его теле читалось в каждом жесте: сжатые кулаки, напряжённые плечи, чуть нахмуренный лоб. Он резко прервал разговор: — Да ладно, не о том мы сейчас, — сказал он, махнув рукой. — Оставим это. У меня другое. Алья вчера вечером страшно разозлилась на меня. Я забыл её предупредить перед выездом. Кайя, который как раз сосредоточенно вертел в руках мобильный телефон — проверял сообщения от Эрола, — тут же поднял голову. — Брат, ты же сам знаешь невестку. Она у тебя с характером. И она права, чёрт возьми — если уж на то пошло, надо было хотя бы предупредить. Она же не чужая, — сказал Кайя, откладывая телефон. — Она твоя жена. Она имеет право знать, когда ты идёшь на риск. Шахин, согласно кивая, подтвердил: — Точно, брат. Невестка права. Ты её не ценишь. — Он сказал это с такой убеждённостью, будто сам пережил нечто подобное. И, возможно, пережил — Наре тоже не любила, когда Шахин пропадал по ночам без объяснений. Джихан развёл руками с таким беспомощным видом, что даже стены, казалось, вздохнули. — Ну забыл я! Что теперь делать? Забыл — и всё. — Он провёл рукой по волосам, взлохматив их. — Вы же умные, посоветуйте. А вы тоже, однако, все на её стороне. Хоть бы раз для приличия сказали: «Ты прав, брат! Мы с тобой! Женщины — они такие... капризные, эмоциональные, ничего не понимают в бизнесе». Хоть бы раз! — Но ты же неправ, брат, — честно сказал Кайя. Он пожал плечами. — Я не могу врать, даже чтобы поддержать тебя. Ты неправ. Она права. Точка. — Вот именно, — поддакнул Шахин. Джихан закатил глаза к потолку, словно ища там поддержки у Всевышнего. Господи, почему, когда ты неправ, об этом тебе сообщают все подряд, а когда прав — молчат? Он уже хотел сесть обратно в кресло и продолжить нытьё, но вдруг его лицо просветлело. Он резко вскочил на ноги — так резко, что кресло откатилось назад и ударилось о стену. Глаза его загорелись тем самым опасным блеском, который Кайя знал с детства — блеском идей, часто ведущих к великим победам или грандиозным авантюрам. — Нашёл! — воскликнул Джихан, хлопнув ладонью по столу. Мониторы подпрыгнули, чашки зазвенели. — Едем в лагерь! — Куда? — не понял Шахин, вытаращив глаза. — В лагерь, говорю! — Джихан ходил по кабинету, жестикулируя, как оратор на площади. — Палатки, костёр, шашлыки, звёзды. Романтика, мать вашу. Алья любит природу. Она говорила, что хочет выбраться из города. Я искуплю свою вину. Даю слово. Он не стал дожидаться возражений и быстро, жестикулируя, изложил свой план. Таким будет это искупление: едут не только они с Альей, но и Шахин с Наре, и Кайя с Зеррин — все вместе. Три палатки. Один костёр. Две ночи в лесу. Маленький побег от суеты, бетона и бесконечных проблем. Это пойдёт на пользу каждому. — Ты гений, брат, — похлопал его по плечу Кайя, хотя сам уже представил, как Зеррин будет ворчать из-за комаров и требовать горячей воды. — Гений, — согласился Шахин, щёлкнув зажигалкой в последний раз. — Но палатку ставить буду я. — Спорим? — усмехнулся Джихан. — Спорить с тобой себе дороже, — ответил Шахин. — Но я всё равно буду ставить.

***

В это время Алья уже вышла на обеденный перерыв. Стены больницы помнили ещё сельджуков, но внутри было чисто, светло и пахло хлоркой и лекарствами — тем особенным больничным запахом, который невозможно спутать ни с чем. Сейчас она сидела в маленькой комнате для персонала — тесной, с одним окном, выходящим во внутренний двор. Здесь пахло кофе, старыми журналами и усталостью. Алья откинулась на спинку пластикового стула, который скрипел при каждом движении, и потягивала горячий кофе из бумажного стаканчика, глядя в окно на городскую суету. Её белый халат был накинут на плечи, не застёгнут. Под ним — то самое льняное платье цвета лаванды, которое она выбрала утром. Волосы были собраны в низкий пучок на затылке — строго, по-врачебному. Несколько прядей выбились и падали на лоб, щекотали щёку, но она не убирала их — не было сил. Под глазами залегла лёгкая тень — вчерашнее волнение за Джихана давало о себе знать. Она не спала до двух ночи, прислушиваясь к звукам за окном. Каждый шорох казался ей шагами на лестнице, каждый скрип — поворотом ключа в замке. Когда муж наконец вернулся — тихо, как тень, стараясь не разбудить, — она уже не спала, но притворилась, что спит. Он лёг рядом, обнял её, поцеловал в затылок, прошептал: «Всё хорошо, спи». И только тогда она позволила себе закрыть глаза по-настоящему. Вдруг кто-то бесцеремонно отодвинул стул и сел напротив. Алья подняла голову и, увидев перед собой Джихана — в тёмных очках, слегка растрёпанного и виноватой улыбкой на лице, — удивлённо распахнула глаза. Настолько удивлённо, что чуть не выронила стаканчик. — Джихан? — её брови поползли вверх. — Что ты здесь делаешь? Это женское отделение. Сюда мужчинам вход запрещён. Там табличка висит. — Ну надо же, какой вопрос! — он снял очки, положил их на стол и откинулся на спинку стула. — Это же не моя больница? Или моя? Я имею право навещать родственников. Это право гарантировано конституцией. — Конституцией? — переспросила Алья, не веря своим ушам. — Ты сейчас ссылаешься на конституцию? — А что? — он развёл руками. — Она для всех. — Но… ты же не врач и не пациент. Какое у тебя здесь дело? — Алья подозрительно прищурилась. — Ты не заболел? С тобой всё в порядке? — её врачебная привычка включилась мгновенно: она окинула его взглядом, проверяя, нет ли синяков, ссадин, признаков простуды. — Пришёл проведать жену, госпожа доктор, — он произнёс «госпожа доктор» с особым, почтительным придыханием. — Годится? Или теперь мужьям вход воспрещён даже в обеденный перерыв? Алья нахмурилась, стараясь не показывать, что ей приятно. Но в глубине души — там, где она это прятала даже от себя — что-то тёплое разливалось по груди. Никто из её коллег не мог похвастаться тем, что муж приезжает к ним в больницу в обеденный перерыв. У кого-то мужья забывали, как выглядит их жена, а её муж проехал через полгорода, чтобы сказать «добрый день». — Только… ваша жена, — она выделила слово «ваша» с лёгкой, едва заметной насмешкой, — на вас сердита. Так что можете идти. Передайте визит приёмной. — А какая у неё претензия? — спросил Джихан, наклоняя голову набок, как любопытный пёс. — Это вы у неё спросите. — А разве вы — не она? — Я — она, — согласилась Алья. — Но сейчас я на работе. И в рабочее время я — доктор. А не «она». Различайте. Джихан усмехнулся — коротко, тихо, но так, что уголки его губ поднялись на миллиметр выше обычного. Эта усмешка выглядела бы наглой, если бы не была такой искренней. — Ну и ну… — он покачал головой, будто смотрел на капризного ребёнка. — Лишь бы не было похоже на сплетни, но почему, позвольте спросить, госпожа доктор, ваша взяла на вас сердится? — Насколько мне известно, — Алья отставила кофе и сложила руки на груди, принимая закрытую, оборонительную позу, — прошлой ночью вы занимались нелегальной отправкой какой-то партии. Вы были заняты контрабандой, насколько я понимаю. К тому же вы меня не предупредили, как я просила, и попали под нападение. А могли бы и вовсе не вернуться. Что прикажете делать вашей жене? Плакать на поминках? Она произнесла последнюю фразу с такой горечью, что Джихан на мгновение потерял свою обычную самоуверенность. Он опустил глаза — впервые за этот разговор. — Алья моя… ладно, ты на меня обижена, я понял, — Джихан понизил голос и оглянулся по сторонам — в коридоре было пусто, но привычка проверять, кто рядом, уже въелась в плоть. — Но не надо при всех говорить «контрабандист» и всё такое. У меня же репутация. А вдруг кто услышит? Медсестры, санитары… Они же не все свои. — Джихан, — Алья встала, уперев руки в бока. — Ты пришёл сюда в мой обеденный перерыв, чтобы разозлить меня окончательно? Или у тебя есть другая цель? — Есть, — он тоже встал и вдруг, перегнувшись через стол, быстро поцеловал её в лоб. — Мы едем в лагерь. Брови Альи взлетели так высоко, что едва не скрылись под чёлкой. — Какой ещё лагерь? — переспросила она. — Ты меня пугаешь. Ты говоришь загадками. — Обычный лагерь. Палатка, костёр, небо. Шахин, Наре, Кайя и Зеррин тоже едут. Будем отдыхать. Два дня. Искупать вину. — Он говорил быстро, как если бы боялся, что она перебьёт и не даст договорить. — Я уже всё организовал. Палатки у нас есть. Еду Уммю собирает. Алья надула губы, стараясь не показывать виду, но в глубине её глаз мелькнула искорка улыбки — та самая, которую Джихан умел замечать лучше всех на свете. Он всегда умел. Даже когда она злилась, даже когда молчала, даже когда отворачивалась — он всё равно видел эту искру. — Это всё твоя хитрость, так ведь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно, но он всё равно предательски дрогнул. Джихан подошёл ближе, наклонился к самому её уху — она почувствовала его дыхание, тёплое и чуть хрипловатое, — и прошептал: — Да. И тут же, не давая ей опомниться, быстро поцеловал в щёку, потом в другую, потом в кончик носа — быстро-быстро, как дятел. — Джихан! — воскликнула Алья, отстраняясь. — Мы в больнице! Тут люди ходят, камеры по коридорам! Это всё запишут! — А мне всё равно, — он улыбнулся той самой наглой, счастливой улыбкой, от которой у неё всегда слабели колени. — Я целую свою жену. Это не запрещено законом. — Он сделал паузу, поправил очки, которые всё ещё держал в руке. — А если запрещено — я найду этого судью и договорюсь. Он поцеловал её ещё раз — в губы. Быстро, но чувственно, так, что у неё перехватило дыхание. Его губы были мягкими, тёплыми, пахли кофе — тем самым, из термоса. Алья покачала головой, но губы её уже предательски расплылись в улыбке. Сдалась. Опять. — Лучше бы нам пройти в мой кабинет… — сказала она тихо, почти мурлыкнула, сама не ожидая от себя такого тона. Джихан подмигнул и отступил на шаг. — Лучше не проходить! — он поднял указательный палец, как учитель. — Потому что ты не сможешь себя сдержать, госпожа доктор. А я не хочу заставлять твоих пациентов ждать. И потом, у тебя же есть клятва Гиппократа. Там наверняка написано: «Не предавайся плотским утехам в рабочее время». — Там ничего такого не написано, — возразила Алья, но уже улыбаясь в полный рот. — Написано, — уверенно соврал Джихан. — Я сам читал. Он поцеловал её в лоб в последний раз, провёл рукой по щеке — нежно, почти невесомо, — и повернулся к выходу. — Увидимся в лагере, моя ага. Собирай вещи. Я заеду за тобой в шесть. — Джихан! — крикнула она ему в спину, но он уже шёл к выходу, помахивая рукой, не оборачиваясь. У самого порога он обернулся, подмигнул ещё раз. — Увидимся, госпожа ага. И не нервничайте, доктор. А то у вас давление поднимется. И он покинул больницу так же внезапно, как и появился — оставив после себя запах своего одеколона и сбитое дыхание Альи, которая всё ещё стояла посреди комнаты с бумажным стаканчиком в руке и глупой, совершенно неподобающей врачу улыбкой на лице. — Алья? — в дверях появилась медсестра Хатидже, пожилая женщина с добрыми глазами и вечно озабоченным лицом. — С тобой всё в порядке? У тебя лицо красное. — Всё в порядке, — ответила Алья, откашливаясь. — Просто… чай горячий. — Но ты пьёшь кофе, — заметила Хатидже. Алья посмотрела на стаканчик в руке. Кофе давно остыл. — Тогда у меня жар, — сказала она. — Дайте мне градусник.

***

Наступил вечер. Гостиную особняка заполнил приглушённый свет настенных бра — старинных, медных. Длинные тени скользили по стенам, напоминая какие-то древние иероглифы. Стол уже убрали — белая скатерть исчезла, на её месте осталась только полированная поверхность красного дерева. Дом медленно начал погружаться в ту особую тишину, которая бывает перед сном, когда все расходятся по комнатам, оставляя за собой только шёпот и скрип половиц. Дениз всё ещё возился на полу в гостиной на толстом ковре ручной работы — персидском, с красным фоном и синими птицами. Он гонял игрушечные машинки — красную и синюю — по ковру, издавая губами звуки моторов. Машинки сталкивались, разъезжались, снова сталкивались. В его мире сейчас не было ничего важнее этой гонки. Джихан подошёл к Алье, которая сидела в кресле у окна и что-то записывала в медицинской книжке — истории болезней, рецепты, планы лечения. Она была вся в работе даже дома. Иногда Джихану казалось, что она любит своих пациентов больше, чем его. Но он знал, что это не так. Просто она была хорошим врачом. А хорошие врачи никогда не выключаются. — Ну давай, самое главное дело, — тихо прошептал он, склонившись к её уху. — Время уговаривать сына. Если он не согласится — лагерю конец. Ты же знаешь его характер. Если он заплачет и скажет «вы меня не любите» — я не выдержу. Алья слегка закатила глаза, откладывая ручку и закрывая книжку. — Ты начинай, — сказала она. — Посмотрим, как пойдёт. Если заплачет — успокаивать тебе. Ты его испортил своим обожанием. — Я его не испортил, — возразил Джихан. — Я его люблю. Это разные вещи. — Для ребёнка — одно и то же. Джихан глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и опустился на колени рядом с сыном, оказавшись с ним на одном уровне. Алья наблюдала со стороны, скрестив руки на груди. В уголках её губ затаилась улыбка — она знала, чем это кончится. Дениз ни за что не согласится легко. Он будет торговаться. Яблоко от яблони недалеко падает — отец торгуется с конкурентами, сын торгуется с родителями. — Сынок… — начал Джихан осторожно, мягко, как подкрадываются к дикому зверьку. Дениз поднял голову от машинок и с любопытством посмотрел на отца. В его больших карих глазах читалось недоумение — папа редко опускался на колени. Разве что когда хотел что-то очень важное. Или когда просил прощения у мамы. А сейчас мама была не сердита. Значит, важное. — Да, папа? Ты потерял что-то? Или я что-то натворил? — спросил Дениз с подозрением, откладывая машинки. — Нет-нет, ты молодец, — Джихан погладил сына по голове. — Просто… Мы с мамой собираемся в небольшое путешествие. Дениз тут же нахмурился, отбросил машинку в сторону — она покатилась под диван, и никто не обратил на это внимания. — Я тоже поеду! — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Я уже большой. Я даже свой рюкзак могу собрать. Сам! Без помощи! — Ягнёночек мой, — Алья вышла из-за спины Джихана, присела рядом на корточки и мягко, очень мягко погладила сына по голове. — В этот раз нет. Ты останешься с бабушкой Садыкат. И с Уммю, и с Пакизе. Мы сделаем маленький, совсем маленький отпуск. На два дня. Ты даже не заметишь, как мы вернёмся. Правда-правда. Глаза Дениза мгновенно наполнились слезами. Он надул губы так сильно, что они стали похожи на маленький бутон розы, и нахмурился всем лицом. — Но… — голосок его задрожал, и в этом дрожании была вся вселенская несправедливость детства. — Если вы поедете без меня… я буду на вас сердит. Очень сердит. Я не буду с вами разговаривать целую неделю. — Сынок, — Джихан посадил сына к себе на колени, — прижал к груди и крепко обнял, чувствуя, как маленькое сердечко колотится где-то у его рёбер. — Ты — наша жизнь. Ты — самое главное, что у нас есть. Но иногда маме и папе нужно побыть наедине. Немножко. Чтобы потом вернуться к тебе ещё более любящими и отдохнувшими. Он говорил это серьёзно, глядя сыну прямо в глаза. И Дениз, несмотря на свои семь лет, понял, что отец не шутит. Это был не торг. Это была правда. — И я обещаю тебе, — Джихан поднял правую руку, как клянутся в суде, — когда мы вернёмся, я куплю тебе огромный, невероятный, самый лучший подарок, который ты когда-либо видел. — Какой? — немедленно переключился Дениз, уже вытирая слёзы кулачком. — Что захочешь! Любой. Хоть целый зоопарк. — Больше, чем зоопарк, — задумчиво сказал Дениз, уже забыв об обиде. Он зажмурился, представляя, и выпалил на одном дыхании: — Я хочу… Огромный лего-корабль! Не маленький, а огромный! Чтобы у него были паруса и пушка, и чтобы там жили пираты. Настоящие. С повязками на глазах. Джихан рассмеялся — звонко, облегчённо, так, что эхо разнеслось по гостиной. — Договорились! Это ко мне. Пиратский корабль через четыре дня будет твоим. Дениз скептически посмотрел на отца. — Четыре дня? — переспросил он. — А почему не завтра? — Потому что завтра мы едем в лагерь, — терпеливо объяснил Джихан. — А послезавтра — в домик в горах. Корабль нужно заказать. Он не продаётся в обычном магазине. Его привозят специально. — А откуда привозят? — не унимался Дениз. — Из Дании, — серьёзно ответил Джихан. — Там живут люди, которые делают самые лучшие лего в мире. Им нужно время. Дениз подумал, кивнул, принял условие. Алья тоже улыбнулась, наклонилась и поцеловала сына в макушку. — И к тому же, — добавила она, поправляя его чёлку, которая вечно лезла в глаза, — рядом с тобой будет бабушка, Уммю напечёт тебе тех самых печений с корицей, которые ты любишь, Пакизе будет читать сказки на ночь — длинные-предлинные. Мы уедем самое большее на два, ну на три дня. А потом приедем и будем с тобой играть целыми днями. Обещаю. Дениз шмыгнул носом — сначала громко, потом тише. В голове у него шла напряжённая борьба между обидой и перспективой получить пиратский корабль. В конце концов, опустив голову и чуть слышно пробормотав нечто неразборчивое, он согласился. — Ладно… — буркнул он, глядя себе под ноги. — Но возвращайтесь быстро. — Он поднял палец, как делал отец. — И пусть папа привезёт корабль. Самый большой, какой найдёт. — Обещаем, — сказала Алья. — Слово чести, — добавил Джихан, прикладывая руку к сердцу. Они обнялись втроём — Джихан, Алья и маленький Дениз между ними, зажатый, как драгоценность в оправе. Это был тот момент, который редко случается в обычной жизни и который так трудно описать словами: когда время останавливается, и ничего больше не существует, кроме тепла родных тел и запаха знакомого шампуня. Через минуту Дениз выскользнул из объятий, поднял с ковра машинку и спросил: — А вы мне позвонитЕ? — ПозвонИм, — поправила Алья. — И да будем звонить. Каждый вечер. — По видеосвязи, — уточнил Дениз. — Чтобы я видел, что вы живы. — По видеосвязи, — подтвердил Джихан. — Прямой эфир из палатки. Дениз удовлетворённо кивнул и вернулся к своим машинкам — деловой разговор закончен, можно играть.

***

Когда Дениза наконец уложили спать — после трёх сказок, стакана тёплого молока с мёдом и обещания, что папа с мамой не превратятся в привидений и не улетят в небо, — Алья прошла в спальню. Она открыла большой дорожный чемодан и принялась аккуратно складывать одежду. Джинсы — одни, вторые. Футболки — три штуки, на всякий случай. Тёплые кофты — на случай холодной ночи. Пижама — шёлковая, голубая, в которой она нравилась ему больше всего. Она складывала всё с какой-то особенной, почти ритуальной тщательностью — каждую вещь разглаживая ладонью, прежде чем положить. Может, потому что это был первый их совместный выезд за долгое время. Может, потому что она хотела, чтобы всё было идеально. Джихан вошёл следом — тут же растянулся на кровати, положив руки за голову, словно король, вернувшийся во дворец после битвы. Он смотрел на потолок. Потом перевёл взгляд на жену. На то, как она склонялась над чемоданом, как её волосы падали на лицо, как двигались её руки — быстрые, уверенные, красивые. — Алья моя… — протянул он лениво — Не смотри так серьёзно. У тебя внутри всё трепещет от радости, я же вижу. Ты как ребёнок перед поездкой в летний лагерь. Алья обернулась к нему и скривила лицо — точь-в-точь как Дениз десять минут назад. — Кто тебе сказал такую чушь? — фыркнула она, возвращаясь к чемодану. — Я всё ещё на тебя зла. И не трепещет у меня ничего. — Она положила плед — тот самый, который собиралась взять с собой. — У меня там всё спокойно и гладко. Джихан приподнялся на локте, усмехнулся и прищурился одним глазом — хитро, по-лисьи. — Конечно, конечно, — его голос сочился иронией, как мёд из сота, но глаза светились нежностью. — Ты зла. Очень зла. Но… — он сделал паузу для драматического эффекта, — у тебя сейчас глаза, Алья. Они горят. Я вижу. Я всегда вижу. Он встал с кровати и в одно движение, — подошёл к ней сзади, наклонился и опустился прямо до уровня её глаз, заглядывая в них сбоку. Теперь их лица были на одной высоте, в дюйме друг от друга. — Ты что, по моим глазам не поняла? — прошептал он. — Ты сейчас от радости с ума сходишь. Прыгать хочешь. Но стараешься этого не показать. Так ведь? Сознавайся, госпожа ага. Алья, не удержавшись, улыбнулась краем губ — предательский изгиб, который она ненавидела в себе, потому что он всегда её выдавал. Но она тут же поднесла ладонь ко рту, пытаясь его скрыть, словно это была не улыбка, а улика на месте преступления. — Молчи! — приказала она, но приказ прозвучал скорее как мольба. — Ты не видел эту улыбку. У тебя галлюцинации. Это от переутомления. Спи больше. — Поздно, красавица, — Джихан выпрямился и победно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз слабели колени. — Я уже всё видел. И даже сфотографировал мысленно. Будет, что вспомнить в старости. Будем сидеть на веранде, внукам показывать: «Смотрите, это ваша бабушка улыбается, когда делает вид, что не рада». Оба расхохотались — сначала тихо, сдерживаясь, потом всё громче, всё свободнее. Комната наполнилась сладким, густым теплом, которое бывает только когда двое, только что ссорившиеся, вдруг понимают, что ссора была глупой, что она не стоит ни одного из прожитых вместе дней, что они любят друг друга слишком сильно, чтобы тратить время на обиды. Алья перебралась на кровать, взяла подушку на колени и повернулась набок, делая вид, что очень занята телефоном. Но сама краем глаза следила за каждым движением Джихана — за тем, как он переминается с ноги на ногу, как чешет затылок, как собирается с духом, чтобы подойти ближе. Джихан сел на край кровати — близко, очень близко, так что его бедро касалось её бедра, — и просто смотрел на неё. Смотрел долго, молча, с такой концентрацией, будто видел её впервые и пытался запомнить каждую чёрточку. — Значит, ты и дальше будешь продолжать дуться на меня? — спросил он насмешливо, наклоняя голову. — Даже в лагерь поедешь со злым лицом? Будешь сидеть у костра, поджав губы, и молчать? Алья не подняла глаз от телефона — на экране была какая-то статья о новых методах лечения, которую она читала уже третий раз и не запоминала ни слова. — Ты думаешь, я забываю твои ошибки за один вечер? — сказала она в экран. — Некоторые вещи требуют времени. — Я и не даю тебе забыть, — Джихан с улыбкой придвинулся ещё ближе, так что их плечи почти касались. — Потому что я их искупаю. С коэффициентом. Каждый проступок — два подарка и три поцелуя. Это мой тариф. — То, что ты называешь искуплением, — Алья наконец подняла глаза, — это наглая попытка меня обмануть и обнять. Я тебя раскусила. Я врач, я вижу людей насквозь. — Тогда скажи, что ты видишь сейчас? — спросил он, глядя ей в глаза. Она помолчала. Вздохнула. — Я вижу мужчину, который не умеет извиняться, но очень хочет, чтобы его простили. И который готов на всё, лишь бы не спать на диване. — Правда? — удивился Джихан. — А я думал, ты видишь красавца. — Красавца тоже, — нехотя призналась Алья. — Но это уже диагноз. Лечению не подлежит. Джихан развёл руками и указал на свою половину кровати — ту, где обычно лежал. — Иди сюда, обними меня, и сама увидишь, как я искупаю. У меня есть специальная программа по прощению мужей. Лицензия, сертификат, гарантия качества. — Нет! — быстро сказала Алья, отодвигаясь. Она выставила подушку перед собой как щит. — Так просто я не прощаю. Ты должен страдать. Хотя бы до завтра. — А завтра уже лагерь, — напомнил он. — В лагере не до страданий. Там только веселье. — Тогда после лагеря. — После лагеря мы будем в домике в горах. Там тем более не до страданий. Алья закатила глаза. — Ты специально придумал все эти поездки, чтобы лишить меня возможности на тебя дуться? — Я придумал их, чтобы лишить тебя повода дуться, — поправил он. — Разница есть. Джихан не сдержал смеха — громкого, заразительного, такого, что Алья невольно улыбнулась в ответ, хотя и пыталась сохранить серьёзность. Он одной рукой выхватил у неё подушку — ловко, как фокусник, — отбросил её в сторону, а другой внезапно притянул Алью в свои объятия, словно она ничего не весила. Словно она была не тридцатидвухлетней женщиной, а той девятнадцатилетней девушкой, которую он когда-то впервые обнял на крыше студенческого общежития. Алья попыталась вырваться — толкнула его в грудь, но он даже не пошатнулся. Она упёрлась ладонями в его плечи, но он был как скала. В уголках её губ уже затаилась украдчивая, счастливая улыбка — та, которую она не могла контролировать. — Эй! — проворчала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Джихан, я всё ещё зла! Это не отменяется! — Ага, — ответил он, приблизив свои губы к её уху, почти касаясь. — Твоя злость — самая сладкая ложь на свете. Я её уже выучил наизусть. Она хотела возразить, открыла рот — но Джихан не дал. Он прильнул к её губам — сначала коротко, невесомо, как бабочка садится на цветок. Потом снова. И снова. Поцелуи были лёгкими, как перья, и от них кружилась голова сильнее, чем от крепкого вина. Алья прошептала сквозь поцелуи: — Джихан… Но голос пропадал, растворялся в его дыхании. Её смех, её короткое «нет», её тихий вздох — всё перемешалось в один коктейль счастья, в котором невозможно было различить ингредиенты. — Хватит! — сказала она, задыхаясь, но улыбаясь во весь рот. — Хватит, говорю! — Не хватит, — он покрывал её лицо быстрыми, маленькими поцелуями — щёки, нос, лоб, подбородок, снова губы. — Это тебе наказание за сегодняшнее утреннее упрямство. И за то, что назвала меня контрабандистом при свидетелях. И за то, что улыбалась, когда я уходил. — Я не улыбалась! — Ты улыбалась. Я видел в зеркало. — Ты не мог видеть в зеркало! Ты уже вышел! — Я обернулся. Ты стояла с глупой улыбкой и остывшим кофе. Алья извивалась в его руках, смеясь так, что у неё перехватывало дыхание. Она пыталась оттолкнуть его, защититься, но руки её не слушались — они сами обвивали его шею, притягивали ближе. — Нет, перестань! Всё! — она почти кричала от щекотки и смеха — счастливого, звонкого, похожего на детский. — Хватит, мне очень щекотно! Джихан, я упаду! Честное слово, упаду! Но Джихан упрямо продолжал, пока её смех не превратился в сплошной счастливый стон. В конце концов Алья сдалась, обвила руками его шею — уже по-настоящему, не сопротивляясь — и прильнула сама, уткнувшись лицом в его шею. — Всё… — выдохнула она. — Я сдаюсь. Ты победил. Выпусти меня из плена. Джихан чуть отстранился, но рук не разжал. С улыбкой победителя — мягкой, торжествующей, немного наглой — он посмотрел в её сияющее лицо. На щеках у неё горел румянец, глаза блестели, губы были чуть припухшими от поцелуев. — Ты правда сдалась? Или это тактическое отступление? Алья прищурилась, и этот её взгляд — из-под полуопущенных ресниц, с лёгкой хитрецой в уголках глаз — мог бы растопить лёд в Арктике. — Может быть… — прошептала она. — Но я всё ещё зла. Просто сейчас устала злиться. Возьму паузу. Возьму тайм-аут. — Брось, — Джихан обнял её крепче, прижал к себе всем телом, вложил в это объятие всю свою нежность, всё своё «прости», всё своё «ты для меня всё». — Твои глаза говорят мне всё. В них нет злости. Только ты и я. Они долго так лежали, покачиваясь, как деревья на ветру. Алья опустила голову на грудь Джихана, слушая его сердцебиение — ровное, сильное, живое. И от этого звука её собственная тревога утихала, словно его сердце билось и за неё, словно оно обещало: «Я здесь. Я жив. Я никуда не денусь». — Так хорошо, — сказала Алья тихим, почти сонным голосом. — Так очень хорошо, — ответил Джихан, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая запах лаванды и чего-то ещё, только её. Он провёл рукой по её спине, медленно, успокаивающе. Её дыхание становилось всё глубже, всё ровнее. Тело расслаблялось, таяло в его руках. — Алья, — прошептал он. — М-м-м? — еле слышно отозвалась она. — Спасибо, что ты есть. — Всегда пожалуйста, — пробормотала она, уже засыпая. Через некоторое время разговоры затихли. Осталось только их дыхание, слившееся в один ритм, и тиканье часов на стене. Они тикали громко, размеренно, как метроном жизни. Навалилась сладкая, тягучая усталость, какая бывает только после долгого дня, когда всё сделано, все дела переделаны, все ссоры забыты. Алья закрыла глаза, её голова отяжелела, а на губах всё ещё блуждала едва заметная улыбка счастья — улыбка женщины, которую любят. Она даже не проснулась, только вздохнула во сне и прижалась щекой к подушке. Сам лёг рядом, всё ещё не разжимая объятий. Он погладил её по спине, по волосам, прижался щекой к её макушке. — Покой мой… — прошептал он ей в волосы ни на каком языке, просто звуки. Алья уже не ответила — она уснула, доверчиво прильнув к нему, как маленький зверёк прижимается к теплу матери. Джихан уткнулся лицом в её волосы — вдохнул глубоко, последний раз в этом дне, — и тоже закрыл глаза. После поцелуев, смеха и объятий они уснули в сладкой тишине ночи, переплетясь друг с другом, как два корня одного дерева.

***

Когда первые лучи утра просочились сквозь шторы — неяркие ещё, розоватые, как щёки девушки на рассвете — и упали на подушку, Алья приоткрыла глаза. У изголовья она увидела лицо Джихана — он всё ещё обнимал её, крепко, почти по-хозяйски, и мирно спал. Его лицо во сне было умиротворённым — без обычной нагловатой усмешки, без тени тревоги, которая всегда таилась в уголках его глаз днём. Без этого вечного напряжения человека, который всегда начеку. Во сне он казался моложе на несколько лет — мальчишкой, которому не нужно было ничего доказывать. Алья слегка улыбнулась и чуть пошевелилась, чтобы высвободить затекшую руку. Джихан тут же открыл глаза — вынырнул из сна мгновенно, как солдат по тревоге, как хищник, который даже во сне не теряет бдительности. Его взгляд нашёл её лицо раньше, чем проснулось сознание. — Доброе утро, — сказал он тихим, простуженным со сна голосом. Алья, стараясь не улыбаться, сделала вид, что закатывает глаза. Но уголки её губ всё равно приподнялись — предатели. — Доброе утро… — ответила она. Голос её был хриплым после сна, и это почему-то показалось ему самым красивым звуком на свете. — Выспалась? — спросил Джихан, поглаживая её по голове, перебирая спутанные волосы. — Угу. — Злишься ещё? — Очень, — соврала она, не открывая глаз и уткнулась носом ему в плечо, пряча улыбку в его коже. Джихан рассмеялся — тихо, басовито, так, что вибрация прошла через его грудь и передалась ей. Потом приподнялся, убрал волосы с её лица — аккуратно, осторожно, как будто они были из шёлка. — Ну давай, госпожа ага, — сказал он. — Время собираться. Нас ждут приключения. И палатки. Алья вскинула брови. — Собираться? — переспросила она с деланным удивлением, хотя прекрасно помнила всё — и чемодан, и плед, и маршмеллоу, и обещание корабля сыну. — Готовиться к лагерю, дорогая, — терпеливо объяснил Джихан, как учитель, который в сотый раз повторяет одно и то же. — Ты что, забыла? Вчера, клянусь, ты говорила совсем не так. Ты чуть не подпрыгнула от радости. — Я не прыгала, — обиделась Алья. — Морально. — Морально ты тоже не видел. — Видел, — настаивал Джихан. — У меня рентгеновское зрение. Алья села на кровати, поправила сползшую лямку майки. — Мы поедем в лагерь на одну ночь? Или как? Я ничего не поняла из твоего вчерашнего сбивчивого рассказа. — На одну ночь в палатке, — Джихан таинственно улыбнулся и потянулся к тумбочке за телефоном, чтобы проверить время. — А потом — сюрприз. Я снял небольшой уютный домик в горах. На две ночи. С камином и видом на лес. И с горячей водой, что для тебя важнее. Глаза Альи расширились до размера чайных блюдец. Она даже приоткрыла рот, что случалось с ней редко. — Правда? — выдохнула она. — Ты серьёзно? Не шутишь? — Ну что, госпожа ага, — Джихан развёл руками и усмехнулся той самой своей усмешкой — лёгкой, нагловатой, самоуверенной, от которой у неё всегда слабели колени. — Ты всё ещё не знаешь своего мужа? Я никогда не делаю ничего наполовину. Палатка — для романтики. Домик — для комфорта. Ты же не хочешь мыться в ледяном ручье? Алья не сдержала смеха — счастливого, звонкого, такого, что он, наверное, разбудил Дениза в соседней комнате. Она наклонила голову набок и сладко проворчала. — Ты мастер удивлять… Я думала, что знаю все твои трюки, но ты каждый раз находишь новый. Джихан наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, нежным поцелуем. — Потому что видеть эту твою улыбку заставляет меня забыть обо всём на свете. Даже о поставках. Даже о кротах. Даже о том, что ты на меня злилась до сих пор. — Я не злилась до сих пор, — тихо сказала Алья. — Я уже забыла. — А говорила — не прощу. — Передумала, — она улыбнулась и обняла его сама — крепко, по-настоящему, вложив в это объятие всё, что не могла сказать словами. В этот момент зазвонил телефон Джихана. Экран высветил имя: «Наре». Джихан снял трубку, держа Алью второй рукой, и прижал телефон к уху плечом — старый, отработанный жест. — Да, Наре. Доброе утро. Говори. Голос Наре был бодр и весел, даже слишком для раннего утра — она явно пила кофе уже второй час. — Доброе утро, брат! Мы с Шахином уже готовы, через час выезжаем. Так где встречаемся? Алье передай привет. — Передам, — улыбнулся Джихан. — Встречаемся у ворот особняка. Через два часа. Не опаздывайте. — Не опоздаем! — воскликнула Наре. — Я сейчас Зеррин скажу, чтобы собиралась. Кайя, говорят, уже умирает от нетерпения, вещи сложил ещё вчера вечером. Джихан усмехнулся. — Ладно, не гони. Выезжайте спокойно. Увидимся. Он положил трубку и посмотрел на Алью. — Слышала? — спросил он. — Движение началось. Они уже стартуют. Алья прижалась к нему крепче, уткнувшись подбородком в его грудь. — Значит, едем все вместе? — Именно так, — Джихан поцеловал её в макушку. — Шахин с Наре, Кайя с Зеррин… — он сделал паузу и добавил с усмешкой: — И, само собой, Джихал. Алья хихикнула — и легонько ударила его по руке. — Джихал? Это что за чушь? Откуда ты это взял? — Давно так нас называю, — засмеялся он. — Джихал. Звучит гордо. Имя собственное. Как бренд. Уже привыкай. Мы теперь не просто пара, мы — корпорация. Они оба рассмеялись, вскочили с кровати и принялись одеваться, собирать оставшиеся вещи. Палатка, спальники, еда, тёплые пледы, маршмеллоу для вечернего костра — всё аккуратно укладывалось в рюкзаки и сумки, в багажник машины, в коробки и пакеты. Джихан подшучивал над каждым предметом: сказал, что берёт запасные носки на случай, если Алья ночью замёрзнет и попросит его отдать свои — «но я не отдам, потому что я эгоист, но ты можешь попросить». Алья кидала в него подушкой — сначала одной, потом второй, потом попала в настольную лампу, и они оба замерли, прислушиваясь, не разбудили ли Дениза. Лампа уцелела. Дениз не проснулся. Вся комната наполнилась таким светом счастья, что стены, казалось, светились изнутри мягким, тёплым, золотистым сиянием — как будто само солнце решило заглянуть к ним в гости и осталось навсегда.

***

Через час все уже собрались перед воротами особняка. Большой чёрный микроавтобус стоял с открытыми дверями и распахнутым багажником, готовый к погрузке. Джихан сам проверил давление в шинах и уровень масла — привычка, оставшаяся с тех времён, когда денег было мало, а поломка на дороге могла стоить жизни. В багажнике аккуратно разместили сумки, несколько коробок с едой — Уммю настояла, чтобы они взяли с собой домашнее, а не покупали в дороге всякую «химию», — свёрнутые палатки и даже маленький складной мангал, который Шахин притащил из своего гаража. Первыми приехали Наре и Шахин — Наре в ярком оранжевом свитере, с рюкзаком за спиной и упаковкой чипсов в руке, Шахин — в своей любимой кепке, надвинутой на глаза, и с неизменным термосом. — Мы приехали! — объявила Наре, выпрыгивая из машины. — А где Зеррин? — В пути, — ответил Джихан, загружая в багажник коробку с мясом. Затем подкатила машина Зеррин. Кайя, вечно сонный, с торчащими в разные стороны волосами, тащил за собой гигантский спортивный баул, который был больше его самого. — Ты что туда положил? — спросила Зеррин, выходя из-за руля. — Тренажёр? Каменную плиту? — Всё необходимое, — гордо ответил Кайя. — Три пары обуви, два спальника, полотенца, аптечка, фонарик, книга, блокнот, ручки, запасные носки... — Мы едем на два дня, — напомнила Зеррин. — А не в ссылку на два года. — Лучше перебдеть, чем недобдеть, — философски заметил Кайя и с трудом запихнул баул в багажник. Дениз уже проснулся и, стоя на крыльце с бабушкой Садыкат, смотрел на сборы с кислой миной. Он был в своих любимых пижамных штанах в звёздочку и с машинкой в руке. Джихан подошёл к нему, присел на корточки и взял его за плечи. — Ты за главного, паша, — сказал он серьёзно, глядя сыну в глаза. — Присмотри за домом. За бабушкой. За Пакизе. Ты теперь мужчина в доме. — Ладно, — буркнул Дениз, отводя глаза. — Но корабль. Помни. Самый большой. — Слово чести, — Джихан приложил руку к сердцу. — И чтобы с пушкой. — И с пушкой. — И чтобы пираты были. — Какие пираты? — удивился Джихан. — Ты же сам будешь пиратом. — А, точно, — Дениз кивнул, удовлетворённый. Алья подошла, наклонилась и поцеловала сына в обе щёки, потом в лоб, потом в нос — долго, никак не могла оторваться. — Я позвоню тебе вечером, — сказала она. — По видеосвязи. Ты мне покажешь, как играешь с машинками. — Покажу, — пообещал Дениз. — И печенье. Уммю обещала напечь. — Тогда договорились. Дениз вздохнул — очень тяжело, по-взрослому — и махнул рукой. — Езжайте уже. А то опоздаете. Джихан проверил багажник, окинул всех взглядом, как генерал перед боем. — Ну давайте, ничего не забыли? Дороги назад не будет до вечера. Наре тут же вставила: — Не забыли! У нас есть терпение Шахина. Он с самого утра ходит и бубнит: «Я буду ставить палатку, я главный по палаткам». Всю дорогу замучил. Шахин обиженно выпалил, надув губы: — Ну конечно, буду ставить! Мужчина должен уметь ставить палатку. Это дело чести. Зеррин, которая запихивала последний пакет в багажник, расхохоталась: — Мужчина — мужчина, но узлы завязывать не умеешь, напомнить? В прошлый раз чуть палатку не порвал. Кайя, стоявший с чашкой кофе, лениво вмешался, с улыбкой защищая брата: — По-моему, Зеррин, ты слишком налегаешь на Шахина. Зато в прошлый раз он так развёл лагерный костёр, что я до сих пор помню. Пол-опушки осветил. Шахин гордо кивнул, поправил кепку. — Вот именно! Хоть раз же я справился. И все были сыты и довольны. Наре закатила глаза к небу, но улыбнулась. — Если только тот костёр не загорелся сам собой от избытка энтузиазма. Микроавтобус сотрясал смех. Алья, сидящая на переднем сиденье, тоже заливалась, прижимая к груди сумку с едой. Джихан, забравшийся за руль, с улыбкой смотрел на всех в зеркало заднего вида. Его губы то и дело расплывались в улыбке, но голос, когда он обращался к компании, оставался спокойным и размеренным. — Ведите себя прилично, — сказал он, поворачивая ключ зажигания. Двигатель ожил, мягко заурчал. Шахин, сидящий на заднем сиденье, с усмешкой крикнул: — Брат Джихан, ты, конечно, король дороги, но дай нам хоть немного повеселиться. А то мы как в школе. — Веселитесь, я не против, — Джихан включил передачу. — Но не забывайте: мы отсюда едем все вместе и все вместе возвращаемся. Моя ответственность. Поэтому, если кто-то выпрыгнет на ходу или решит поджечь палатку, — он сделал паузу, — сначала спросите у меня. После его слов наступила короткая тишина, а затем Зеррин, подмигнув Алье, наклонилась к ней и шепнула довольно громко: — Смотри, когда мы поженимся, Кайя тоже таким станет? Командирского вида? Каждые пять минут инструкции? Алья, обернувшись, хихикнула и тоже ответила громким шёпотом: — Будь уверена. Кайя — это немного «смягчённая версия». Ещё нетренированная. Дай ему год — будет раздавать указания даже во сне. Кайя, сидящий прямо за ними и отлично всё слышавший, возмутился: — «Смягчённая»? Я? Я ещё не женат, я свободный художник. Никакой я не смягчённый. Джихан, не оборачиваясь, глядя на дорогу, слегка кашлянул. — «Смягчённая» там или нет — не говорите так громко, потом не так поймут. Кайя, — он посмотрел на брата в зеркало, — такой же стойкий оловянный солдатик, как и я. Просто пока в упаковке. Алья перевела взгляд на Джихана, уголки её губ изогнулись в той самой, сладкой, тайной усмешке, которую он умел читать лучше всех. — Конечно, стойкий… — протянула она. — Но без поцелуя, с утра он тоже не может, правда? Он тогда как цветок без воды. Смех Наре разнёсся по салону — звонкий, девичий. Шахин, сидящий в углу, не сдержался и прыснул. Кайя попытался было прикрыть рот рукой, но тоже не удержался от смеха. Джихан вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу, но уголки его глаз смеялись. — Госпожа ага, — сказал он спокойно, но с намёком. — Посмеивайся. Посмотрим, как в конце этой дороги будет. Там проверим, кто без кого как цветок. Алья тихонько захихикала, отвернулась лицом к окну, но её счастье уже не скрыть — оно светилось в каждом движении, в том, как она прикусила губу, в том, как её пальцы теребили край ремня безопасности. Микроавтобус тронулся в долгий путь. Под смех, перепалки и милые угрозы чета Джихана, три пары влюблённых покидали город. Как бы они ни дурачились, в глазах каждого мелькало уважение к Джихану — все знали его весомость, его ответственность. Его старшая братская черта была тонко, невидимо вписана между вспышками смеха, между шутками и остановками на заправках. Машина, покачиваясь, увозила их в горы.

***

На полпути, на высоком холме, с которого открывался вид на долину, Джихан остановил машину. — Перекур, — объявил он. — Пять минут. Все высыпали наружу, потянулись, задышали. Вид был потрясающий — внизу, насколько хватало глаз, расстилалась долина, покрытая жёлтой пшеницей и зелёными пятнами лесов. Где-то далеко блеснула река — узкая серебряная лента, извивающаяся между холмов. Небо было таким синим, что казалось — в него можно войти, как в дверь. Алья отошла в сторону, на самый край обрыва — не близко, конечно, а на безопасное расстояние — и замерла, глядя вдаль. Ветер трепал её волосы, платье облепило ноги, и она вдруг почувствовала себя не тридцатидвухлетней женщиной с кучей забот и проблем, а девочкой, которая смотрит на мир широко открытыми глазами. Джихан подошёл сзади, встал рядом. — Красиво, правда? — спросил он. — Очень. — Она помолчала. — Знаешь, я иногда забываю, как красиво здесь. В городе — стены, дома, пыль. А тут — небо и земля. И больше ничего. — И мы, — добавил он. — И мы, — согласилась она. Он обнял её за плечи, она прижалась к нему. Сзади Наре крикнула: — Эй, голубки! Мы едем или будем тут фотосессию устраивать? — Едем, едем, — ответил Джихан и повернул обратно к машине. Алья оглянулась на долину в последний раз — и улыбнулась. — Всё будет хорошо, — прошептала она. Себе. Ему. Ветру.

***

Микроавтобус медленно проехал по извилистой лесной дороге, с обеих сторон сжатой густыми соснами, чьи ветви местами нависали над крышей, словно проверяя гостей. Когда машина наконец остановилась на широкой поляне, поросшей мягкой, ещё влажной от росы травой, Джихан заглушил двигатель. И почти сразу салон заполнил потрясающий — хвойный, смолистый, свежий, почти осязаемый — аромат. Прохладный ветерок просочился сквозь чуть приоткрытые окна, даря всем невыразимое чувство покоя, будто сам лес осторожно обнимал их, приглашая остаться. Джихан вышел первым. Он глубоко, полной грудью вдохнул, раскинул руки в стороны — словно пытался обнять этот огромный зелёный мир — и обвёл взглядом сосны, чьи вершины уходили в ярко-синее, почти прозрачное небо. — Вот оно, — сказал он с гордостью и глубоким удовлетворением в голосе. — Как я хотел. Наш лагерь. Следом вышла Алья. Её глаза ярко засияли — в них отразились и сочная зелень леса, и лёгкое волнение, и почти детская радость открытия. Она взяла сумку на плечо и огляделась с тихим восхищением. — И правда очень красиво, Джихан… — проговорила она негромко. — Человек забывает, как пахнет такой воздух. В городе этого просто нет. Наре подошла к ней, встала рядом, щурясь от пробивающихся сквозь кроны солнечных лучей, и утвердительно кивнула. — Ты права. Моя душа уже отдыхает. Я чувствую, как напряжение уходит из плеч. Кайя и Шахин уже открыли багажник и вытаскивали сумки — палатки, спальники, продукты, свёрнутые тенты. Шахин тут же засучил рукава, надел свой обычный строительно-командный характер и крикнул на весь лес с энтузиазмом, способным разбудить даже спящих белок: — Я мастер этого дела! Все в сторону! Палаточный рай начинается здесь и сейчас! Кайя, уже доставший плотный брезент, усмехнулся: — Мастер? А в прошлый раз ты разве не пришил тент палатки вверх ногами? Мы полчаса выясняли, где у неё вход. Зеррин, вылезшая из машины с пакетом чипсов, согнулась пополам от смеха. — Думаю, надо дать брату Шахину шанс. Хватит его критиковать. Пусть начинает представление — это будет весело. Джихан с лёгкой одобряющей улыбкой пожал плечами и подошёл к Шахину, положив руку ему на плечо. — В таких делах, Шахин, не мастерство нужно, — сказал он серьёзно, хотя в глазах смеялось. — Нужно терпение и умение слушать тех, кто ставил палатку хотя бы раз. Поэтому слушай меня. Начинаем. Поставили три палатки — зелёную, синюю и оранжевую, — аккуратно натянули тенты, вбили колышки в податливую землю. Сначала, конечно, была суета: Шахин перепутал стойки, Кайя натянул одну сторону слишком сильно, отчего палатка перекосилась, а Зеррин и Наре путались под ногами с неподходящими шестами. Но в итоге все три палатки выстроились ровным рядком на поляне, словно разноцветные грибы после дождя. Джихан отошёл в сторону, оценил работу и удовлетворённо кивнул. Алья поправляла коврик, расстеленный перед их палаткой, широко улыбаясь. Она положила внутрь два спальника и маленькую походную подушку. — Честное слово, — сказала она, — как дома стало. Даже уютнее. Джихан скрестил руки на груди и с таким гордым видом посмотрел на результат, словно построил не палатку, а целый дворец. — Видно, что моя рука приложилась, — довольно сказал он. Алья тут же хитро прищурилась и ответила с насмешкой, глядя на него одним глазом: — Конечно-конечно. Если бы не моя рука и не мои указания, ты до сих пор пытался бы вбить колышек в землю и спорил бы с Шахином, где верх, а где низ. Шахин, проходивший мимо с ведром, расхохотался. — Невестка правду говорит! — крикнул он. — Брат Джихан чуть было не вбил крайний колышек криво! Я видел! Джихан бросил на Шахина строгий, но улыбчивый взгляд. — Много будешь говорить, Шахин, — сказал он спокойно, — отправлю тебя спать в ту, оранжевую палатку. Одного. С комарами. Все снова покатились со смеху. Шахин демонстративно закрыл рот рукой и шутливо поклонился.

***

Когда с палатками было покончено, настала очередь разводить вечерний костёр. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки. Дрова — сухие, наломанные ещё по пути — принесли и сложили шалашиком на середине поляны. Джихан опустился на корточки, приготовил несколько лучин, сложил их крест-накрест. Когда он щёлкнул зажигалкой, пламя лизнуло сухую кору, и первые искры побежали вверх, оживляя дрова. Языки пламени медленно росли, начинали потрескивать и освещать сумеречное небо. Тёплый, медовый свет разлился по поляне, отбрасывая танцующие тени. Наре взволнованно потёрла руки, как ребёнок перед новогодним подарком. — Всё, самая вкусная часть! — объявила она. — Начинаем ужин! Достали большие контейнеры с едой — всё, что приготовила Уммю: рис с овощами, куриные шашлыки, свежие огурцы и помидоры, душистую зелень, несколько сортов сыра. Шахин достал толстые сэндвичи с мясом. Все, уставшие и счастливые, уселись вокруг костра — кто на пеньках, кто на расстеленных пледах прямо на траве. Ели, пили горячий чай из термоса, шутили и смеялись. Зеррин то и дело дразнила Кайю за то, что он уже второй раз уронил свой сэндвич в траву, а Наре подкалывала Шахина за то, что он рассеянно ворошил поленом в костре, поднимая тучи искр к небу. Алья сидела между костром и Джиханом. Вдруг она звонко хлопнула в ладоши. — Настал черёд самой лучшей части! — объявила она загадочно. Она нырнула в свою сумку и достала маленький завязанный пакет. Когда она распустила узел, внутри оказались белые, пушистые сахарные маршмеллоу — похожие на маленькие облачка, только что спустившиеся с неба. Глаза Наре засверкали, она подалась вперёд всем телом. — Ой, Алья, ты привезла маршмеллоу! Какая же ты умница! Зеррин тут же нашла несколько тонких ровных веточек, ободрала с них кору и выровняла кончики. Все трое — Алья, Наре и Зеррин — насадили белые подушечки на палочки и осторожно протянули к огню. Сладости медленно подрумянивались, края начинали карамелизоваться и темнеть, набухая от жара. По поляне поплыл тёплый запах жжёного сахара и ванили. Наре подняла свою палочку в воздух, демонстрируя результат с видом знатока. — Вот, — сказала она гордо. — Идеальная кондиция. Золотая середина. Ни сыро, ни уголь. Зеррин с улыбкой откусила половинку, вытерла прилипшую к уголку рта тянущуюся сладкую нитку. — Я буквально вернулась в детство, — мечтательно сказала она, жуя. — Спасибо тебе, Алья. Глаза Альи сияли в свете костра. Она аккуратно, бережно, как драгоценность, сняла с палочки свой маршмеллоу и протянула к губам Джихана. — Давай, попробуй сладенького, — сказала она ласково. — Ты сегодня заслужил. Джихан сначала посмотрел нерешительно — он вообще сладкое не любил — но, поймав её сияющий взгляд, с лёгкой улыбкой открыл рот и взял угощение. Прожевал, чуть заметно поморщился. — Хм… — сказал он, сглотнув. — Неплохо. Но не моё. Слишком приторно. Алья прищурилась, как довольная кошка, и мягко улыбнулась. — Ты вообще сладкое не любишь, я знаю. Хорошо, что я люблю — обеспечиваю дом сладостями. Иначе бы вы тут без сахара одичали. Джихан приковал взгляд к её глазам, словно видел их впервые. Уголки его губ чуть изогнулись в той особой — очень личной, очень нежной улыбке, которую он дарил только ей одной. — Мне хватает твоей сладости, госпожа ага, — тихо сказал он. — Остальное — лишнее. Алья, чтобы скрыть смущение, поспешно отвернулась к костру и положила себе в рот маршмеллоу. Но улыбка, появившаяся в уголках её губ, — улыбка, которая думала, что никто не видит, — на самом деле светилась на весь лагерь. Джихан, конечно, уже давно всё заметил.

***

Треск костра, смех, тёплые обрывочные беседы. Этот маленький лагерь посреди леса, под звёздами, что только начинали загораться в потемневшем небе, наполнил всех умиротворением — тем редким спокойствием, которое невозможно купить ни за какие деньги. Но вот настала ночь. Костёр начал угасать, угли тлели красными глазками. Джихан встал, отряхнул штаны и серьёзно хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Ну давайте, пора спать! — скомандовал он. — Сейчас распределим палатки. Он оглядел всех с видом бывалого полководца. — Зеррин и Наре идут в одну палатку. Алья и я — в синюю. Кайя и Шахин — в зелёную. Наступила мгновенная гробовая тишина. Все переглянулись. А затем разом грянули возмущённые голоса. — Ну уж нет! — сказал Шахин, вскакивая с места. — Брат, это что за распределение? — возмутился Кайя. Шахин пожал плечами и проворчал, скрестив руки на груди. — Я ни с кем, кроме своей жены, спать не могу, Джихан. И тем более, — он понизил голос до трагического шёпота, — с тем, кто храпит на весь лес! — Я не храплю! — возмутился Кайя. — Храпишь, — в один голос сказали Зеррин и Наре. — Измена, — констатировал Кайя и рухнул на траву, изображая смертельную обиду. Когда спор грозил перерасти в нечто большее — Шахин уже начал размахивать спальником, а Кайя грозил перетащить палатку на другой конец поляны — вмешалась Алья. Она улыбалась, но в её голосе звучала та мягкая сталь, которую Джихан знал и уважал. — А давайте-ка я предложу по-другому, — сказала она миролюбиво, но твёрдо. — Я останусь с Зеррин. Кайя, ты останешься с Джиханом. А Шахина с Наре не будем разлучать — всё-таки они молодожёны, пусть наслаждаются отдыхом. Тут Наре смущённо улыбнулась и опустила глаза в землю. Глаза Шахина слегка заблестели от благодарности. А вот Джихан проворчал что-то неразборчивое, надул губы, как обиженный ребёнок. — Ну раз так… — сказал он, глядя в сторону. — Но мне это не по душе, имейте в виду. Я буду жаловаться. — Кому? — спросил Кайя, приподняв бровь. — Сам себе. В конце концов все согласились и разошлись по палаткам. Наре и Шахин, перешёптываясь и тихонько посмеиваясь, юркнули в свою оранжевую палатку и застегнули молнию. Зеррин и Алья, мило беседуя о женском, пошли в зелёную. А Кайя, шутливо и дружески хлопнув Джихана по плечу, направился вместе с ним в синюю. Но эта ночь для Джихана должна была стать долгой. Громкий, раскатистый храп Кайи, похожий на работу старого трактора или лесопилку, начался ровно через семь минут после того, как они легли. Кайя уснул мгновенно, едва коснувшись головой спальника, и теперь этот звук разносился по небольшой палатке, отражаясь от брезентовых стен и многократно усиливаясь. Джихан ворочался с боку на бок. Он натянул спальник на голову — не помогло. Сунул пальцы в уши — храп всё равно пробивался, словно зубилом сквозь тонкую стену. Ни налево, ни направо — никуда не деться. Он закрыл глаза, попытался дышать ровно, считал до ста, потом до двухсот — без малейшего толку. В конце концов, через час этих мучений, он резко сел на постели, с раздражением запустив пятерню в волосы. — Всё! Хватит! — прошептал он яростно в темноту. — Господи, этот человек храпит как завод! Как лесопилка! Как… Он не договорил. Молния палатки — р-р-раз! — и Джихан выскользнул наружу, в прохладную влажную ночь. Лагерный костёр почти догорел, но угли всё ещё тлели, разливая слабый тёплый свет — этого света хватало, чтобы различать очертания деревьев и палаток. Джихан, в одной футболке и тренировочных штанах, сел рядом на пень, притянул колени к животу, обхватил их руками. Он замер, глядя в тлеющие угли, и невидящим взглядом следил, как редкие искры взлетают вверх и гаснут в темноте. Мысли его были тяжелы. Вспомнилась вчерашняя операция, неудачная партия, подозрения на крота. Вспомнились глаза Альи, когда он вернулся под утро — испуганные, влажные от слёз, хотя она и старалась не показывать вида. Он не заметил, как рядом, бесшумно ступая босыми ногами по траве, появилась Алья. Она вылезла из своей палатки, увидела одинокую фигуру у костра и, не говоря ни слова, подошла к нему. В руках у неё был тонкий пушистый плед — она захватила его из палатки, на всякий случай. Она молча села рядом, почти вплотную, и накрыла их обоих одеялом — и себя, и его. Некоторое время они молча смотрели на догорающий костёр. Слышалось только дыхание леса — шелест веток, далёкий крик ночной птицы, шорох мелких зверьков в траве. Затем Алья склонила голову и опустила её на плечо Джихана. — Как же хорошо, правда? — тихо, почти шёпотом, сказала она. — Тишина… Только ты, я и этот звук. Звук покоя. Джихан вздохнул, улыбнулся и обнял её за плечо, прижимая к себе покрепче. — Когда ты рядом, у меня всегда покой, моя Алья, — ответил он. — Даже когда рядом храпит Кайя. Она тихо засмеялась, уткнувшись носом ему в плечо. — Слышала. На всю поляну. Хорошо, что я не с ним. Они посидели так ещё немного. Алья закрыла глаза, глубоко вдохнула ночной влажный воздух, пахнущий хвоей, дымом и холодной росой, и прошептала едва шевеля губами: — Спой что-нибудь… Песню… Так, напеть. Нашу любимую. Джихан поднял брови, с удивлённой чуть смущённой улыбкой повернул к ней лицо. — Прямо сейчас? Посреди леса? — Да, прямо сейчас. Здесь никого нет, кроме сосен. Они не осудят. Джихан прочистил горло, слегка кашлянул, поправляя голос. Он чуть сдвинулся, чтобы ей было удобнее, и глубже прижал к себе голову Альи. Обвёл взглядом звёзды, тихий лес, тлеющие угли — и мягко, негромко начал напевать тем самым низким грудным голосом, от которого у неё всегда замирало сердце: «Твоя любовь меня на уста забросила… Как же соловьи влюбляются в розу… Я тосковал, сердце отдал, тебя полюбил я… Для такой красавицы любовь обновлю, стихам, нежным словам сердце отдал, стихам, нежным словам…» Алья слушала с закрытыми глазами и улыбалась — так, как улыбаются во сне, когда снятся самые светлые сны. Голос Джихана, мягкий и чуть хрипловатый, смешивался с треском последних угольков, доносился до её ушей, как самая лучшая в мире колыбельная. Когда он закончил, в тишине ещё несколько мгновений звенела песня. Джихан тихо вздохнул. — Жаль, что у меня нет с собой саза, — сказал он задумчиво. — Было бы лучше. Алья, уже полусонная, ответила голосом, похожим на детское бормотание: — М-м-м… И так хорошо… Не надо саза… Её веки тяжелели, дыхание становилось ровнее и глубже. Джихан погладил её по голове, по плечу, затем легонько подтолкнул, возвращая к реальности. — Моя Алья, давай, родная, вставай, — прошептал он нежно. — Иди в палатку. Холодно. Ты простынешь. Алья, не открывая глаз: — А ты? — Я посижу ещё немного. Посмотрю на звёзды. Давай, милая, иди. Не простужайся. Алья приоткрыла глаза, улыбнулась ему сонной тёплой улыбкой, медленно кивнула. Она молча поднялась, кутаясь в плед, и бесшумно, словно тень, направилась к своей палатке. Через минуту Джихан остался один. Он плотнее закутался в плед, который оставила ему Алья, и уставился на догорающий костёр. Постепенно, медленно, под равномерное потрескивание углей и таинственный шёпот леса, его глаза начали закрываться. Он не заметил, как опустил голову на колени, как поддался теплу угасающего огня — и сладко, глубоко уснул под звёздами, на траве, у тлеющего костра, убаюканный голосом леса и тишиной.