Сухарик

      Бумаги шуршали.       Этот звук преследовал его везде — в кабинете, в спальне, даже во сне. Шорох листов, запах свежих распечаток, сухой скрип ручки по дорогой гербовой бумаге. Договоры о ненападении, финансовые отчёты, прошения о принятии в семью, жалобы на незаконные захваты территорий, списки погибших за месяц — сто семь фамилий, сорок три из которых — дети, а он подписывал компенсации семьям, потому что это было правильным, потому что мафия не должна быть кровавой бойней, потому что… Детские смерти — погибель для всей семьи. Дети — будущее, без которого не возможно жить среди мафии. — Ты стал величайшим, Джудайме. — Тсунаеши поднял взгляд от очередной стопки и увидел улыбку. Вежливую, уверенную, с лёгким налётом восхищения. Гокудера всегда умел улыбаться, даже когда новости были плохими. — Спасибо, Хаято. — Мужчина улыбнулся в ответ, пряча усталость за маской благодарности. — Это много значит.       Он и сам не заметил, когда научился так — гладко, правильно, ни единой заминки в тоне. Реборн бы гордился и подметил, что его бывший ученик стал слишком хорошим актёром и обозвал идиотом. И прописал лечебного леща. И устроил бы Вонгольский экспресс-отдых.       Тсуна положил ручку на стол — тяжёлую, инкрустированную золотом, подарок одной из семей Альянса. Красивая вещь. Бесполезная. Как и многое в его жизни сейчас. — Ты поел сегодня? — вопрос Гокудеры застал врасплох. Тсуна хотел сказать «да», но секундная заминка была красноречивее любых слов. — Я сейчас принесу. И ты ляжешь спать. Это приказ Хранителя. — Он уже вылетел из кабинета, когда Тсуна открыл рот для отказа.       Тсуна усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Когда-то Гокудера не смел указывать ему. Теперь — смел. И это было правильно. Хранители должны заботиться о своём Небе, а он, чёрт возьми, совсем перестал о себе заботиться.       Мафия не менялась, нет, она просто научилась притворяться. Мимикрировала под него, подстроилась, чтобы постепенно поглотить и сожрать. Тсуна знал это, заключая сделки, предотвращая междуусобицы, спасая жизни, что были в шаге от смерти. И чувствовал, как весь мир сужался до письменного стола, рек чернил и стопок бумаг. Хранители видели это и тормошили, пытаясь оторвать от срастания с креслом, а Тсуна лишь усмехался и обещал, как всё разгребёт, отдохнуть.       Он перечитывал пункт три, в договоре о ненападении между семьёй Кавалло и кланом Чёрного Лотоса. Спорная территория, сорок процентов дохода от торговли оружием — незаконной, но он закрывал на это глаза, потому что выбирал меньшие из зол, — потому что запретить эту торговлю значило спровоцировать войну, — потому что война — это сотни смертей, а его способ — десятки.       Арифметика мафии. Простая и уродливая.       Он не помнил, когда в последний раз выходил из кабинета просто так — прогуляться под солнцем, увидеть небо без стекла и рам. Он не помнил, когда в последний раз смеялся по-настоящему — без примеси горечи и усталости. Он не помнил, когда в последний раз… «Босс.»       Интуиция тренькнула, тонко, едва уловимо. Пламя Небес слабо отозвалось в груди, словно пытаясь привлечь внимание. Предупреждение? — «Всё в порядке.» — успокоил он себя. — «Просто усталость.»       Однажды — или это случилось не в один день, а растянулось на месяцы и годы — он перестал замечать усталость. Она стала фоновой, привычной, как сердцебиение. Голова ныла постоянно — глухо, навязчиво, не отпуская ни на минуту. Сначала он пил обезболивающее. Потом перестал — таблетки помогали всё хуже, а организм требовал всё больше. Даже пламя солнца действовало всё хуже.       Странно, что последней мыслью была не о Ламбо или И-Пин, не о Гокудере или Ямамото. О чернилах. О том, что кто-то потом будет разбирать этот бардак.       Он улыбнулся, чувствуя, как сознание уплывает в темноту. — «Ну вот и всё».

Боль.

      Настоящая, пожирающая тело целиком, будто перекрутившая тело в мясорубке в однородный фарш с костными крошками. Тсуна не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное — наверное, никогда, потому что такую боль невозможно забыть, она въедается в память огнём и льдом одновременно. Пронизывая тело насквозь, заставляя тело содрогаться в агонии боли.       Дышать.       Просто дышать. Нужно дышать. — «Но я же мёртв.» — Мысль была отстранённой, почти спокойной, пока рёбра с хрустом и неохотой вставали на место.       Кто-то внутри него — не он сам, а кто-то другой, очень слабый и очень уставший — пытался собрать разорванное тело по кусочкам. Тёплое, жалкое пламя, такое слабое по сравнению с его собственным, таким сильным и выжженным долгими годами управления семьёй, тянулось к порванным сосудам, к раздробленным костям, к разорванным мышцам. — «Он должен быть мёртвым.» — Сознание металось в темноте и свет был болезненным — слишком ярким, слишком резким. Боль стала терпимее, но не ушла. Просто перестала быть всепоглощающей. — «Такая боль… разрывы внутренних органов. Слабое пламя. Очень слабое. Не могло… не могло вытащить с того света.»       Он чувствовал камни под собой — острые, холодные, впивающиеся в спину через тонкую, влажную от крови, ткань. Запах. Железо, сырая земля, чужая кровь. Его кровь? Нет. И да. Тело не его. — «Что…»       А потом он почувствовал другое. Чуждое, что не принадлежит этому телу, но такое родное, такое правильное, что кости заломило от нахлынувшей силы. Сквозь пульсирующую боль и мутное сознание он увидел его — не глазами, нет, чем-то глубже, чем зрение. Оно переливалось всеми оттенками небесного: от предрассветной бледности — почти прозрачной, почти невесомой, до штормовой черноты — густой, властной, обещающей грозу. Оно накрыло его, как одеяло, которым укрывают заботливые родители замерзающее чадо, и боль не ушла, а лишь стала терпимее. Его Пламя, его Воля. — «Огни… Звон? Но Три-Ни-Сетте не…» — он проваливается в темноту, оставив мысль без продолжения.

✧⁠✧✧

— «Гора.» — Он прищурился, с трудом фокусируя зрение на знакомых очертаниях скал. — «Та самая, где Реборн гонял меня до изнеможения.»       Гора встречала его молчанием и острыми скалами внизу. «Будто она может тебе ответить. Дурак.» — «Цыц.» — Шикает Тсуна и через секунду осознаёт, что ругается со своей же интуицией. — «Черт. Удачное место для самоубийства,» — подумал Тсуна. И тут же память — не его, чужая, вплавленная в сознание с той же жестокостью, с какой кости вставали на место, подкинула образ — паренёк сидит на краю обрыва, ветерок треплет волосы — такие же, как у Тсуны, но жёстче, неухоженнее. Глаза смотрят вниз и в них ни страха, ни отчаяния — только усталость, такая глубокая, что четырнадцать лет кажутся веком, и парень болтает ногами. — Не прыгай! — хочет крикнуть Тсуна. — Пожалуйста, не прыгай! — но мальчик его не слышит и отталкивается руками.       Тело Тсуны — уже не его, но теперь его — дёргается. Рефлекторно. Желание поймать, спасти, удержать, но поздно. Поздно навсегда. — Ёши. — Имя вспыхивает в сознании, обрастая чужой болью, ненавистью, отчаянием. Теперь этот комок чувств принадлежит ему. «Сеансы с психологом выйдут дорогими.» — Балует интуиция.       Тсуна лежит на камнях — тех самых, куда упало тело Ёши Савады, первого сына Емицу и Наны, брата-близнеца того Тсуны, который сейчас, наверное, пьёт чай на кухне или играет с соседскими детьми — и пытается собрать себя заново. Интуиция не помогает, а хоронит его больное тело и душу ниже плинтуса. Он почти плачет от отчаяния. Он видел много смертей, потерь, а это — разбило сердце на куски.       Тело слушается с трудом. Кости фантомно ломятся — там, где срослись за время бессознательного состояния, но всё ещё ноют. Челюсть пульсирует тупой болью, затылок отдаёт эхом каждый удар сердца. Дрожь проходит по позвоночнику, заставляя пальцы судорожно вцепиться в камни.       Тошнит. Желудок сворачивает, горечь и кровь во рту не вызывают чувство отвращения и желания сплюнуть. Будто так и надо. Тсуна кое-как переворачивается на бок и всё-таки рыгает. — «Не побоялся прыгнуть,» — думает Тсуна с горечью, пробирающей до самых костей. — «Смирился. Бедный ребёнок.»       Парень дышит поверхностно, быстро, стараясь не дышать глубоко — лёгкие горят от боли, бока и спина пульсируют очагами кострица. Небеса осторожно зализывают раны, от чего Тсуне становится немного легче. «Ёши Савада. Четырнадцать лет. Омега — скрыто отцом, мать не знает. Думает — альфа. Прошёл обучение в Италии с девяти лет. Вернулся в Японию месяц назад. Ни одного настоящего друга. Все, кого считал друзьями — подставные, агенты отца.»       Сегодня узнал правду.       Сегодня прыгнул. «Однако, как оперативно.»       Тсуна закрывает глаза. Чужая боль пульсирует под рёбрами, чужая обида жжёт горло, чужая ненависть скрежещет зубами. Сознание проясняется.       Память Ёши услужливо подкидывает расклад: отец в Италии, мать в Японии, младший брат (близнец, но на три минуты младше — Ёши всегда помнил эти три минуты, они стали символом всего, что ему не досталось) Тсунаёши — дома. Хранители, подосланные Емицу — их шестеро, все альфы, все старше, все с идеально подобранными характеристиками под пламя Ёши (у Тсуны закладываются подозрительные мысли на счёт этого). Вария на горизонте — Битва за кольца через три месяца. Реборн должен приехать через две недели (интуиция хихикает) — готовить Ёши к тому, что он уже знает, что он ненавидит, от чего хочет сбежать. — «И сбежал.» — Жёстко напоминает себе Тсуна. — «Единственным способом, который нашёл.»       Он садится — медленно, осторожно, каждое движение отдаётся болью в ещё незаживших рёбрах. Осматривает себя: школьная форма, вся в крови и пыли. Руки в ссадинах, под ногтями земля и какая-то трава — тело цеплялось за склон, даже когда сознание уже ушло. Инстинкты. Омежьи инстинкты выживания. — «Омега.» — Мысль проходит холодком. — «В прошлой жизни не было этого. Альфы, беты, омеги — всё новое. И странное.»       Он чувствует это теперь — тонкую прослойку между физическим и эмоциональным — чужие запахи, которые раньше обходил стороной. Земля пахнет сыростью и прелью. Его собственная кровь — железом и чем-то сладковатым, омежьим. И среди этих чудес природы пробивается вонь желчи. Романтика. И где-то далеко-далеко, за гранью привычного восприятия — сотни, тысячи запахов, оплетающие этот мир. — «Потом разберусь.» — Решает Тсуна. — «Сначала — выжить. Привести себя в порядок. Не вызвать подозрений.»       Он встаёт. Ноги трясутся, колени подгибаются, но он держится. Пятнадцать лет правления Вонголой приучили стоять, даже когда хочется упасть и не вставать. Как и тренировки этого тела до изнеможения. — «Как же всё болит, с-с-с.» — Морщится Тсуна, кряхтя и сопя на упрямое тело и огонь, что бушует внутри сворачиваясь в кольца и облизывая кости от чего всё щёлкает, как щелкунчик орешками. Всё-таки ему не стоило вставать и ползти куда-то по зову интуиции пока Пламя зализывает его раны, хоть уже и не такие страшные.       Место, куда можно пойти — память Еши подсказывает — булочная, та, что в двух кварталах от школы. Там никто не задаёт вопросов.       Акира не был обычным булочником. Тсуна отметил это сразу, как только память Ёши подкинула образ мужчины лет тридцати пяти, с руками, покрытыми шрамами от ожогов, и глазами, которые видели слишком много. Владелец небольшой пекарни «Утренний рассвет» — неприметной, старой, с вывеской, покрашенной вручную и облупившейся по краям, но за этой вывеской скрывалось нечто большее.       Акира Танака был главой небольшой якудзской группировки — настолько мелкой, что о ней даже Вонгола не упоминала в своих отчётах. Занимались они в основном крышеванием мелких лавок в районе Намимори и редкими разборками с конкурентами, которые в основном решались словами, а не железом. По сравнению с мафией — цветочки да тычинки.       Акира был из тех людей, кто вступил на тёмную дорожку по молодости, сдуру, а потом не смог выйти — слишком много обязательств, слишком много мальчишек, которые пошли за ним и которым нужно было платить. Он держал их в узде, не позволяя скатываться в настоящее зло.       И ещё у него было чутьё — не гипер-интуиция, конечно. До уровня Неба и семейства Савад Акире было далеко, но он чувствовал ложь, как служебная собака наркоту, различал боль за улыбкой и омежью нужду улавливал с такого расстояния, на котором другие видели только пятно. — «Поэтому Ёши и ходил к нему.» — Понимает Тсуна, шатаясь по вечерним улицам Намимори, стараясь не привлекать внимания. — «Не задавал вопросов. Просто давал булку. Иногда гладил по голове, как второй родитель.»       Отец Ёши — Емицу — не знал об Акире или знал, но считал недостойным внимания. Мелкая сошка, не заслуживающая взгляда человека, метящего в высшую лигу мафии.       Сейчас Тсуна почти бежал хромал к этой булочной. Омежий организм начинал бунтовать. Зверь — внутренний, тот самый, о котором Еши почти забыл после лет подавителей — ворочался в груди, требуя выхода. Дёсны чесались так, что хотелось грызть камень. Или Емицу. Или всех, кто под лапу подвернётся. «Ками-сама, он превращается в Кёю.»       Пока где-то внутри разрасталась холодная пустота, требующая гнезда — тёплого, мягкого, безопасного места, где можно свернуться калачиком и пережить этот ужас. — «Отмена таблеток.» — Вспоминает Тсуна чужую память. — «Ёши перестал их принимать за два дня до… до этого. Побочка начинается. Ещё моё пламя дало не хилый пинок по организму. Экспресс-лечение.»       Он уже видел вывеску — «Утренний рассвет», подсвеченную тусклым фонарём. Дверь была заперта, но в окнах горел свет.       Тсуна постучал. Три удара — как подсказывала память Ёши. Потом пауза. Потом ещё два.       Тишина. Шаги. Щелчок замка.       Акира открыл дверь и замер.       Он был выше него на голову — широкая кость, грубые черты лица, седина на висках, хотя мужчине было всего тридцать пять. Руки булочника — в муке и бледных ожогах. Фартук в тесте. Но глаза… Глаза Акиры смотрели на Тсуну, и в них читался такой ужас, какого четырнадцатилетний парень в крови и ссадинах не должен был вызывать. Тсуне даже стыдно стало (Реборн не вывел эту черту до конца) за беспокойство мужчины. Хранители тоже заботились о нём. Кажется он сейчас заплачет. Походу это омега пошла во все тяжкие. — Ёши-кун, — голос сел, — что случилось? — он шумно втянул носом воздух. И побледнел ещё сильнее. — Ты пахнешь… — Акира запнулся, подбирая слово, — смертью.       Тсуна хотел ответить что-то успокаивающее. — Так близко нюхать омегу не прилично, — буркает Тсуна, его колени подогнулись, и он осел бы на порог, если бы Акира не подхватил его — сильными, мозолистыми руками, пахнущими дрожжами и выпечкой. — Чёрт, — голос булочника стал тише, но в нём появились стальные нотки, которые не вязались с образом мирного пекаря. — Держись. Сейчас… сейчас я помогу.       Дверь захлопнулась за ними, отсекая холод улицы. Внутри пекарня оказалась больше, чем казалась снаружи. Парня подхватывают на руки и Тсуна утыкается носом в китель, вдыхая запах булок, теста и ванили. Сам только что бубнил про приличия и тут же их послал в печь. Впрочем, ему простительно, всё-таки смерть пережил, омега бунтует, а впереди маячит пубертат. Он не переживёт этого.       Его утащили в маленькую комнату за пекарней, усадили на низком диване. Рядом на столике дымилась кружка чая — горячего, с мёдом и чем-то ещё, травами, которые успокаивали зверя внутри. Тсуна не знал, как Акира понял, что нужно именно это.       Мужчина суетился вокруг — принёс аптечку, влажные полотенца, сменную одежду (великоватую, чистое хлопковое кимоно, пахнущее лавандой). Молча обрабатывал ссадины на руках, морщась, когда Тсуна вздрагивал от боли. Зашил глубокий порез на предплечье — игла входила в кожу аккуратно, без лишней дрожи, будто Акира делал это сотни раз. — Ты можешь не рассказывать, — сказал он наконец, завязывая бинт. — Но ты должен знать, Ёши-кун… Ты не первый омега, кто приходит ко мне в таком состоянии.       Тсуна поднял взгляд. — У тебя чутьё, — не спросил — утвердил.       Акира кивнул, не отводя глаз. — Не такое, как у Неба. Я не вижу будущего, не слышу голосов. Но людей… я чувствую людей. И тебя чувствую с первого дня, как ты пришёл в мою булочную. Маленький, злой, весь в синяках под формой. И пахло от тебя… — он замолчал, подбирая слова, — сломанным вольером, из которого сбежал перепуганный зверь.       Тсуна отвернулся. Чужая боль отозвалась в груди тупым уколом. По сознанию царапнуло. — Сегодня я узнал, что все мои друзья — фальшивка, — сказал он тихо. — Что отец подослал их следить за мной. Что моя жизнь — это спектакль, где я единственный зритель, который не знает сценария.       Акира молчал. — И я прыгнул с горы, — Тсуна посмотрел на свои руки — чужие, но теперь такие родные, с длинными пальцами и свежими шрамами. — Должен был умереть. Но не умер. — Небо не хотело отпускать, — тихо сказал Акира. Тсуна вздрогнул. — Что? — Твоё пламя, Ёши-кун. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Слабый огонь, почти угасший, но… — булочник закрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, — но он звенит. Как колокол. Как… как когда стихии говорят друг с другом.       Тсуна замер. — «Три-Ни-Сетте.» — Понял он. — «Моё пламя пришло со мной. Всё то, что нажил за пятнадцать лет в прошлой жизни. Любимчиков так просто не отпускают.»       Но Акира не мог этого знать. Он чувствовал лишь отголоски, лишь эхо того, что носила в себе душа Тсуны. — Я не умру, — сказал Тсуна, и в его голосе впервые прозвучала уверенность — не та, наигранная, которую он использовал на переговорах, а настоящая, глубинная, идущая от самого ядра. — У меня есть… дела. Обещания. Которые нужно выполнить.       Акира посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул. — Тогда оставайся на ночь. Утром почистим форму, зашьём, что осталось. И ты пойдёшь домой, — он помолчал. — А, если захочешь сбежать снова — знаешь, где дверь открыта.       Тсуна кивнул.       Впервые за много лет — за две жизни — он почувствовал, что не один.

✧⁠✧✧

      Утро встретило его запахом свежего хлеба и звоном посуды.       Тсуна открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится — продавленный диван, пахнущий лавандой, над головой деревянные балки, где-то за стеной голос Акиры, который с кем-то разговаривал по телефону.       А потом память вернулась — вся, целиком, безжалостно. «Ёши. Вторая вселенная. Пятнадцать лет. Брат-близнец Тсунаёши.»       Он сел, потянулся — тело ныло, но уже не так сильно, как вчера. Ссадины подсохли, зашитое предплечье пульсировало, но терпимо. Форма висела на спинке стула — выстиранная, зашитая, поглаженная. В рюкзаке нашлась коробочка с серьгой. Нацепить на ухо это чудо и теперь на нём нет никаких травм и синяков. — «Акира работал ночью.» — Понял Тсуна с теплом в груди. — «Ради меня.»       Он оделся — рубашка колола в том месте, где под ней скрывались бинты, но это было лучше, чем ходить в рванье. Вышел в основное помещение пекарни.       Акира стоял за прилавком, разливая тесто по формам. Увидел Тсуну — улыбнулся коротко, будто проверяя, на месте ли парень, не исчез ли в ночи. — Завтрак на столе, — кивнул он на небольшой столик у окна, где дымилась тарелка риса и стояла кружка с чаем. — Съешь всё. У тебя вид, будто ты не ел неделю.       Тсуна послушался. Рис был простым, с яйцом и кусочком рыбы — но вкуснее он не ел, кажется, никогда. Или дело было не в еде, а в том, что её дали просто так, без условий, без «ты должен», без скрытых смыслов. — Спасибо, — сказал он, когда тарелка опустела.       Акира махнул рукой. — Не за что. — Он помолчал, взвешивая слова. — Ёши-кун. Я не лезу в твою жизнь. Знаю, что твой отец — человек опасный и далеко не простой булочник с чутьём может с ним тягаться. Но… — он посмотрел прямо в глаза, — если тебе понадобится помощь — любая, ты знаешь, где меня найти.       Тсуна кивнул. Хотел ответить, но в этот момент колокольчик над дверью звякнул — и на пороге появился первый покупатель дня. — Удачи, — сказал Акира, возвращаясь к тесту.       Тсуна вышел на улицу. Солнце слепило глаза, воздух пах весной и чем-то ещё — предчувствием перемен. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри, глубоко под рёбрами, пульсирует Пламя.       Его Пламя. Сильное. Настоящее. — «Всё правильно.» — Подумал Тсуна. — «В прошлой жизни я пытался изменить мафию изнутри. Умер заваленный бумагами. В этой жизни…»       Он посмотрел на свои руки — те самые, с длинными пальцами, которые держали перо и подписывали договоры. Которые сжимали кольцо Вонголы. Которые не смогли удержать жизнь. — «В этой жизни я начну с семьи.» — Мысль была холодной. Расчётливой. — «Емицу Савада хотел править миром через сына. Он уничтожил детство Ёши, отравил его жизнь ложью, загнал в угол, из которого тот не видел выхода, кроме смерти.» — «Нана Савада пряталась в своём мирке, видя то, что хотела видеть. Она любила Тсунаёши, потому что он был рядом. Ёши был далеко. О нём можно было не думать.» — «Тсунаёши… четырнадцатилетний мальчик, который ненавидит мафию и брата, который забрал у него мать. Который не знает, что его «друзья» — это агенты отца. Который понятия не имеет, что его брат убил себя сегодня ночью, потому что узнал правду.» — «Не узнает. Никогда. Потому что я здесь.»       Тсуна шёл по улицам Намимори, сжимая в кармане ключи от дома Савад — память Ёши услужливо подкинула, где они лежат и как выглядят. В другом кармане — телефон. Выключенный. Пятьдесят семь пропущенных от номера, подписанного как «Отец». — «Первым делом — показать, что я жив. Вторым — начать игру.»       Он улыбнулся. Не той улыбкой, что прятала страх. Другой, той, что в прошлой жизни заставляла главных мафиозных боссов нервно сглатывать на переговорах. — «Ты хотел сделать из меня марионетку, Емицу? Ты хотел править миром? Посмотрим, кто кем поиграет.»