Святая вера

Традиции династии Таргариенов уходят корнями к Старой Валирии, откуда они принесли в Вестерос не только пламя своих драконов, но и непоколебимую убежденность в чистоте собственной крови. На протяжении столетий они с горделивым высокомерием пренебрегали законами богов и людей, сплетая свои судьбы в тесные узлы кровосмесительных браков, где брат становился мужем сестры, а дядя супругом племянницы, лишь бы сохранить былое величие, что текло когда-то в их жилах. В то время как его старшие братья и сестры обладали волосами цвета лунного света и глазами фиолетовых оттенков, Дейрон носил на себе печать иного рода — его медно-рыжие, почти темные, волосы и карие глаза были наследием матери, лишая его внешнего сходства с венценосным отцом. Эта инаковость могла бы стать его бременем, если бы не вкрадчивый голос дяди Ормунда, который видел в облике племянника не изъян, а величайшее из чудес. Дядя часто повторял ему, что его лик — истинное благословение Семерых, знак того, что высшие силы смилостивились над ним, решив уберечь его душу от той страшной доли, что веками преследует его род. По мнению Ормунда, каждый Таргариен с рождения несет в себе зачатки грехов, обрекающих их на вечные стенания и агонию, которая начинается еще при жизни и находит свое завершение в пламени Седьмого пекла, тогда как Дейрон, свободный от сребровласых оков предков, получил шанс на достойную жизнь. Юноша внимал его словам с благоговением, ведь дядя Ормунд воплощал для него саму суть чести и благородства, будучи человеком, чье слово весило больше золота, а поступки всегда соответствовали суровым законам веры. Именно в тени этого мудрого человека Дейрон познавал искусство быть настоящим мужчиной, учась владеть мечом не ради славы, а ради защиты, постигая тонкую науку управления собственными страстями и искренне веря, что отсутствие отцовских черт — малая цена за спасение души, которое ему даровала судьба. Дядя Ормунд никогда не позволял себе резкого слова или грубого жеста; его голос всегда оставался бархатистым, преисполненным обволакивающей нежностью, которой Дейрону так отчаянно не хватало с тех самых пор, как он покинул Королевскую Гавань. Оказавшись в Хайтауэре под надзором лорда Староместа, он нашел не просто наставника, а заботливого опекуна, чьи уроки преподносились как высшее благо. Ормунд отдавал ему все самое лучшее: изысканные яства, ценные дары и свою любовь. Дядя запечатлел на его плече нежный поцелуй, поглаживая большими пальцами выступающие косточки таза, а затем провел кончиком носа по загривку. Дейрон замер, почти не смея дышать, зубами с неистовой силой впившись в нижнюю губу. Вкус крови — соленый, металлический — чувствовался на языке, но он молчал, твердя самому себе, что настоящий мужчина, а тем более благородный сир, обязан встречать любую боль с непроницаемым лицом и стальной волей. Подвести дядю и выказать слабость в его присутствии было позорнее, чем если бы он запнулся в молитве перед ликом Отца. — Ты молодец, — шелестит голос Ормунда прямо над ухом, от которого веяло искренним одобрением. Он бережно поцеловал крошечную родинку под его ухом, а ладонями, такими теплыми и уверенными, продолжал свой путь вниз по его бедрам к низу живота. Лежа под ними за всем наблюдал молчаливым стражем дядя Гвейн. Его ласки были иными — он ласкал его плоть, не позволяя племяннику обмякнуть от чуждых ощущений. Он не отводил своего взгляда, внимательно изучая лицо Дейрона: трепет плотно сжатых ресниц и мелкие капельки крови, что выступали на его губах, подобно бусинам граната. Его вторая рука, до этого покоившаяся на его ноге, скользит выше, вызывая по коже волну непрошеной дрожи. Он проводит раскрытой пятерней по груди Дейрона, едва касаясь сосков, и находит пальцами тонкую цепочку с маленькой семиконечной звездой, что лежит на шее юноши символом веры, призванным даровать защиту. Гвейн несильно тянет за цепочку, заставляя Дейрона податься вперед. Он вынужден наклониться, опираясь локтями о широкую грудь дяди, оказываясь в ловушке между двумя мужчинами, чья воля сейчас безраздельно властвует над его телом. Гвейн целует его — сначала нежно, а потом кончик его языка проходится по искусанным губам, слизывая капли крови. Его руки размеренно гладят племянника по спине вдоль позвоночника, пытаясь усыпить бдительность и заставить мышцы расслабиться. Затылком Дейрон чувствует немигающий взгляд дяди Ормунда, который находится позади. Ему кажется, что он недоволен тем, как Гвейн перетягивает внимание на себя, и от этого молчаливого осуждения становится не по себе, однако перечить воле второго родственника он не смеет. Дейрон совершает то, что сам считает верхом наглости: он позволяет себе забыться в этих поцелуях, отдаваясь ласке Гвейна. Он жадно ловит каждое движение чужих губ, цепляется за это тепло как за единственный способ отвлечься и вытеснить болезненное, распирающее ощущение двух членов внутри. Дядя Гвейн проявляет к нему доброту, ничуть не уступающую расположению лорда Ормунда, хотя его натура лишена серьезности и глубокой набожности, что окутывает его кузена. Его забота о нем иная, диктуемая кровной привязанностью близкого родства с его матерью, которая проявлялась в бесконечных часах, проведенных на тренировочном дворике. Пока Ормунд был поглощен делами Староместа, Гвейн вместо него учил Дейрона владеть мечом и уверенно держаться в седле, разделяя с ним не только ратную науку, но и тихие часы досуга. Они обсуждали хитросплетения поэзии и мейстерские труды, Гвейн подолгу слушал, как тонко перекликаются струны лютни под пальцами племянника, и никогда не скупился на похвалу, закрепляя его успехи то крепким, ободряющим сжатием плеча, то мимолетным прикосновением костяшек пальцев к его щеке. В сердце Дейрона живет непоколебимая уверенность: оба дяди любят его беззаветно и желают ему добра, поэтому он отвечает им абсолютным, кристально чистым доверием, даже когда их просьбы касаются поцелуев и прикосновений ниже поясов его одежд. Он знает, что законы богов неумолимы, а кровосмешение и мужеложество числятся среди самых черных грехов, за которые Семеро карают вечными муками, но заверения дядюшек заставляют его отгонять эти пугающие мысли прочь. Тем не менее, тяжесть содеянного оседает в его душе, и после каждого раза, проведенного в их объятиях, после каждого поцелуя или срамного прикосновения, Дейрон ищет утешения в бесконечных молитвах. Он молится по нескольку раз на дню — перед тем как уснуть и сразу после пробуждения, шепчет слова молебен в тишине септы и никогда не пропускает молитв перед трапезой, но в этих просьбах он никогда не ищет спасения для самого себя. Каждое его слово обращено к Семерым с мольбой о прощении для Ормунда и Гвейна, ибо в своей смиренной душе он убежден, что эти благородные мужи ни в чем не виноваты перед богами. Дейрон верит, что, хотя судьба и лишила его валирийского облика, она оставила в нем их порочное начало, которое столь безжалостно соблазнило его родственников, превратив их расположение в греховное томление. Дядя Ормунд начинает двигаться первым. Лорд Староместа сжимает узкую талию племянника и задает ритм глубоким толчкам. Но Гвейн не намерен оставаться сторонним наблюдателем; он подмахивает бедрами в темп чужим движениям, отчего у Дейрона перехватывает дыхание. Он издает надломленный стон и бессильно роняет голову на плечо Гвейна, чувствуя себя до предела заполненным и мучительно растянутым — непривычное ощущение двух движущихся внутри него мужчин едва не лишают его чувств. Ормунд отпускает его талию и наваливается всем весом, прижимаясь грудью к спине своего оруженосца; его дыхание становится тяжелым и рваным, опаляя ухо юноши, а толчки более сильными. В какой-то момент рука дяди скользит вверх по шее и его пальцы смыкаются на челюсти Дейрона, силой поворачивая его голову к себе, чтобы встретить новый стон жадным поцелуем. В этом поцелуе принц чувствует не только страсть, но и затаенную месть: Ормунд словно забирает его себе, оспаривая право Гвейна на то, чтобы присутствовать здесь. Все внутри Дейрона сжимается от болезненного понимания, что он не просто осквернил честь своих родственников, но и стал причиной, по которой между ними взошло и окрепло ядовитое семя соперничества. Гвейн, не желая уступать кузену, приподнимается на локте и покрывает поцелуями шею Дейрона, прижимаясь губами к нежной коже, оставляя на ней отметины. Проходит немного времени, прежде чем Ормунд делает последние толчки и с глухим стоном изливается внутрь. Дейрон ощущает пустоту, когда он выходит из него, и несколько белесых капель все же стекают по его бедру на Гвейна под ним. Лорд Староместа, чье дыхание постепенно выравнивается, запечатлевает на его щеке почти отеческий поцелуй и ложится на бок рядом. Руки Гвейна все еще крепко удерживают племянника за бедра и он осторожно выходит из него, заставляя его негромко охнуть то ли от облегчения, то ли от ноющей боли. Его аккуратно переворачивают на бок, так что он оказывается лицом к Ормунду и спиной к Гвейну, чтобы член второго вновь толкнулся внутрь, заставив Дейрона вздрогнуть от повторного вторжения. Гвейн издает низкий, гортанный стон, вторя тихому вскрику племянника, плотью погружаясь в обволакивающее тепло чужого семени и сжимающихся вокруг него мышц. Ормунд, наблюдая за этим с мягким прищуром, тянет Дейрона за колено, заставляя его согнуть ногу и открыться еще больше. Он придвигается вплотную, осыпая лицо принца мягкими поцелуями, пытаясь утешить его, пока Гвейн за его спиной настойчиво берет свое. Пальцы мужчины обхватывают полуопавшее естество Дейрона и он начинает неспешно ласкать его, оттягивая крайнюю плоть и ведя ладонью от самой головки до основания, срывая с его губ все больше и больше сладких стонов. Чувство собственной нечистоты накрывает Дейрона с головой; с громким всхлипом он кончает раньше дяди, вцепившись пальцами в предплечье Ормунда. Гвейн, подстегиваемый дрожью племянника, достигает своего пика почти сразу, с шумным вздохом изливаясь внутрь него, смешива свое семя с семенем кузена. Оба дяди одаряют Дейрона своей любовью, заключая его в тесные объятия, будто бы стремясь защитить от всего мира и даже от себя самих. Он оказывается зажат между их телами, ласковые прикосновения рук и губ сменяют друг друга, пока и Ормунд и Гвейн гладят его по волосам, целуют виски и плечи, шепча нежности — они наперебой хвалят его, осыпая комплиментами. Дейрон лежит неподвижно и уже с сомнением думает о завтрашнем дне: сможет ли он поутру подняться с постели или опуститься на колени в септе. Тело кажется ему совсем чужим, но несмотря на изнеможение, в нем живо расцвела готовность прямо сейчас, не дожидаясь рассвета, сложить руки в молитве. Он готов бесконечно взывать к Семерым, не требуя пощады для себя, и моля о спасении душ Ормунда и Гвейна, которых он так преданно и горячо любит. В своем ослеплении он искренне желает самой страшной кары для своей собственной плоти, веря, что лишь его страдания смогут искупить тот тяжкий грех, который он, будучи средоточием порока, навлек на этих благородных мужей.