По ту сторону

      Его рот жестко, с напором, вдавливается в её губы и Сакура от неожиданности дергается назад, лопатки ударяются о стену, но ладонь на затылке уже тянет обратно, впечатывая её в него грудью, животом, бедрами. Пальцы вжимаются в волосы у корней, фиксируют голову так, чтобы не могла отвернуться.       Она не знает, куда деть собственные губы. Сжимает их в тонкую линию, потом пробует расслабить и получается мокро и неловко, зубы задевают его нижнюю губу.       А что делать с языком?       Он упирается в нёбо, потом высовывается на пару миллиметров и тут же прячется обратно, как улитка, тронутая солью. С ним ведь надо что-то делать, но что именно – она не понимает. Он же действует виртуозно, можно сказать, и от осознания, сколько в теории чужих ртов до неё обучили его этому, под рёбрами остро и зло колет обида.       Тяжёлый пубертатный зуд, терзавший её с пятнадцати лет, когда гормоны заставляли до крови кусать губы по ночам от неясного томления, сейчас обретает плоть. Реальность оказывается тяжелее, мокрее и грубее её девичьих фантазий.       Раньше Сакура наивно думала, что достаточно просто быть рядом с ним, чтобы внизу всё само собой намокало от одного его взгляда, и ведь какое-то время так и было. Она с предвкушением ждала этого дня, когда он наконец вернётся в деревню после долгого отсутствия и, наверное, он просто не пришел бы на встречу, но стоит отдать должное Наруто и его упорству. Харуно готовилась, считала часы, даже напялила на себя это платье, непривычно открытое, которое раньше не надела бы ни за что на свете. Куноичи вспомнила, как сегодня на площади удостоилась удивлённого присвистывания от Кибы и гордого, одобряющего кивка от Ино, которые тоже присутствовали на этой странной, встрече выпускников. Наруто тогда ещё глупо поинтересовался, не холодно ли ей в таком наряде, за что сразу получил звонкую оплеуху от Сакуры – она считала, что проявлять подобное беспокойство о другой девушке в компании Хинаты это как минимум невоспитано.       И на этот раз Саске снова перешагнул через её чувства, словно их не существовало. Сакура ведь хотела нормально поговорить об этом позже, в спокойной обстановке, но вместо разговора получила это.       Как же так? Это ведь совершенно на него не похоже!       Его единственная ладонь покидает затылок и спускается к её талии, пальцы сильно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань, сминают одежду и рывком вжимают её бёдра в его пах и Харуно чувствует плотное, откровенное давление его возбуждения. Её пальцы судорожно цепляются за его плечи, а кожа под тканью горит.       Харуно пробует двинуть языком в ответ и получается неуклюже, в сторону, не в такт.       Просто кошмар.       Губы у Учихи горячие, чуть шершавые, и когда он оттягивает её нижнюю губу и тут же отпускает, она чувствует, как натягивается и пружинит обратно кожа. Слышит влажный звук их ртов и думает о том, что представляла все совершенно иначе.       Та же ладонь скользит с затылка вниз, обхватывает шею чуть влажными от пота пальцами, а потом резко спускается и дергает край её платья вверх, собирая ткань в кулак у бедра. Сакура чувствует, как воздух касается голой кожи, и вздрагивает от контраста его горячей ладони на внутренней стороне бедра и прохлады комнаты. Саске отрывается от её губ, чтобы стянуть через голову свою кофту и резким, отточенным движением и она видит его плечи, ключицы, живот, который втягивается и раздувается от частого дыхания, и короткий рукав, заправленный под мышку. Он не спрашивает и просто подхватывает куноичи под ягодицы одной рукой, удерживая её у стены весом собственного тела, и приподнимает. Платье задирается до талии, и Сакура обхватывает его ногами, потому что иначе упадет, и чувствует, как парень давит бедрами вперед, устраиваясь между её ног.       Учиха расстегивает ширинку одной рукой, и следом его пальцы бесцеремонно лезут вниз, грубо размазывая скупую влагу. Сакура пытается сжаться, но его вес наваливается сверху, намертво прижимая её ещё сильнее к стене. Её тело зафиксировано между его грудью и холодной поверхностью; отсутствие второй руки он восполняет напором, вдавливая её в стену так, что она не может пошевелиться. Сакура шумно втягивает воздух сквозь зубы, пальцы её ног сводит судорогой от резкого, распирающего чувства. Внутри расползается тупая боль, смешанная с липким, удушающим жаром. Он начинает двигаться ритмично, тяжело, беря своё с глухим, утробным рычанием, чужие волосы мажут по лицу. Влажно там или сухо, она не знает, но ощущение такое, будто ее натягивают на кол.       Саске толкается глубже, и воздух выходит из неё свистящим выдохом и Сакура хочется закрыть глаза и представить что-то другое или сделать что-то другое. Например, пустить по каналам медчакру, чтобы заглушить ноющую боль и сделать ощущения хоть немного приемлемыми и девушка уже почти начинает собирать энергию, но вовремя останавливается.       Стыдно.       Вот прямо сейчас стыднее, чем от того, что её трахают у стены, потому что использовать медчакру во время секса — это признать, что он делает что-то не так или с тобой что-то не так.       Сакура сдерживается, чтобы не сморщиться, и думает о том, что, возможно, в следующий раз, когда она приноровится, то даже сможет испытать удовольствие. Сейчас же она чувствует что-то странное и непонятное.       Она гасит чакру резко и даёт себе мысленную оплеуху.       Какой ещё следующий раз?       Мысль приходит такая ясная, что на секунду перекрывает толчки, его сбитое дыхание у уха и влажный стук их тел. «Следующий раз» это предполагает, что она собирается это повторить, а она не собирается, она вообще не понимает, как оказалась здесь.       Его ладонь грубо ложится ей на шею, фиксируя голову и не позволяя отворачиваться, пока он ускоряет темп. Трение внутри становится резче и горячее, и Сакура закусывает губу до солоноватого вкуса крови, чувствуя, как его пальцы вдавливаются в её горло, а его бёдра вколачиваются в неё сильнее. Следующий толчок уже не такой сухой, и куноичи не хочет проверять, смазка ли это или кровь.       Пока его тело монотонно и тяжело выбивало из неё короткие, рваные выдохи, мысли Сакуры лихорадочно цеплялись за прошлое, утягивая её прочь от этого. Она вспомнила, как детально, до мельчайших подробностей рисовала в голове свой первый раз. Харуно могла сколько угодно брезгливо кривиться при виде Какаши-сенсея, уткнувшегося в свою пошлую книжку, но, чего греха таить, втайне от всех она и сама забавлялась подобными фантазиями. Именно оттуда, из дешёвых романов, она когда-то почерпнула первые знания об интимной близости, бережно укладывая их в девичью память, но примерить эти глянцевые сюжеты или ночные грёзы на сухую, в буквальном смысле, реальность никак не удавалось. Написанное в книгах обещало растворение друг в друге, а на деле выходило лишь глухое трение, боль. И вот вроде бы долгожданный, выстраданный результат, финал её многолетней погони за идеалом, но Сакура почему-то совсем не рада.

◊◊◊

      Возможно, это не совсем вежливо, но она не хочет думать об этом, потому что боится спугнуть мысль, хотя никогда раньше подобным не страдала, поэтому продолжает идти в каюту быстрым шагом, который ещё немного и перерастет в бег.       Она была в шаге от того, чтобы расцеловать несчастного Зуко, но он был не в ее вкусе, она не была в его вкусе, очевидно. И вряд-ли подобные демонстрации чувств он расценил бы как благодарность, скорее, почву для новой психологической травмы, а в этой ситуации так поступать нельзя, хотя бы потому что она действительно искренне благодарна.       О том, как именно сказать «спасибо», можно подумать позже. В голове мелькнул вариант просто вернуть обратно в его каюту мешочек с местными деньгами. Мысль казалась благородной, но она тут же заставила себя остановиться: у него этих монет было предостаточно (она сама видела, когда пробралась в его каюту), ей же предстояло выйти в совершенно незнакомый мир, а оказаться за пределами корабля без единого гроша в кармане – опрометчиво и глупо.       Дверь каюты захлопнулась с глухим стуком, отсекая Сакуру от внешнего мира и растерянного взгляда огненного принца. Девушка тяжело привалилась спиной к железным пластинам переборки, тяжело дыша. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее и в её голове, точно шестерёнки в часах, одна за другой вставали на места детали.       «Если эта энергия разлита повсюду, и человеческое тело в принципе способно её проводить, значит, мои каналы тоже могут её поглотить. Ну, наверное... – лихорадочно размышляла Сакура, опустившись прямо на грязный пол, скрестив ноги. Проблема в том, что для неё эта энергия чужеродна и если она впустит её в чистом виде, то тенкетсу просто сгорят от токсичного шока. – Мне нужен барьер или скорее фильтр.»       Сакура закрыла глаза и сделала глубокий, размеренный вдох, удобнее устраиваясь на полу, насколько это вообще было возможно.              Медленно, экономя каждую каплю, она вывела остатки своей чакры из очага в солнечном сплетении. Бледные, едва заметные нити чакры неохотно потекли по магистральным каналам, устремляясь к точкам тенкецу на ладонях, груди и лице Девушка сосредоточилась на кончиках пальцев рук: медленно, с точностью, которой её годами учила Пятая Хокаге, Сакура приоткрыла одну-единственную акупунктурную точку       Она выделила крошечную долю своего драгоценного резерва и начала формировать у самого входа в тенкецу тончайшую, вращающуюся мембрану. Это была импровизированная центрифуга. Задумка была проста: впускать чужеродную энергию мизерными порциями, заставлять её вращаться внутри барьера из медицинской чакры, отсеивать «шум», природа которого была не совсем ясна и оставлять лишь чистую, нейтральную энергетическую основу.       Этот трюк опирался на её опыт работы с тяжелыми ядами, точно так же в Суне она создавала из собственной чакры изолирующую матрицу, чтобы по молекулам связывать и вытягивать смертоносный токсин Сасори из тела Канкуро. Сейчас вектор изменился, но суть осталась прежней: внешней средой, этим самым «токсином», был весь окружающий мир. Местная энергия была неприемлема для каналов шиноби в чистом виде.       Прошел час. Затем второй.       Лоб Сакуры покрылся крупными каплями пота. Мышцы затекли, спину ломило от напряжения, но она не смела пошевелиться. Процесс шел невероятно медленно, ей приходилось вручную контролировать вращение мембраны.       Первая капля вошла в фильтр и это ощущение едва не заставило её закричать. Энергия этого мира ощущалась как раскаленное железо, текущее по венам. Мышцы Сакуры мгновенно свело судорогой, зубы заскрежетали с такой силой, что во рту разлился знакомый солоноватый вкус крови – она прокусила изнутри щеку. Кожа покрылась крупными каплями холодного, липкого пота, туника мгновенно взмокла, прилипая к телу, а её собственная чакра горела в яростном сопротивлении, удерживая барьеры. Давление внутри канала на руке подскочило до предела и капилляры на коже вздулись, окрашивая руку в пугающий багровый оттенок.       Чужеродная, агрессивная структура начала распадаться под воздействием медицинского ниндзюцу. Тяжелая, грязная примесь оседала на барьерах, выжигая их, но внутрь, вглубь каналов, капля за каплей начала просачиваться очищенная, нейтральная духовная эссенция. И внутри её очага что-то тихо, но отчетливо хлопнуло: родная, до боли знакомая энергия заструилась по осушенным каналам. Это был крошечный всплеск, едва ли пара процентов от общего резерва, но это была её чакра.       Сакура распахнула глаза и шумно, с хрипом выдохнула, падая вперед и упираясь дрожащими ладонями в грязный пол каюты. Тело била мелкая дрожь, внутренности горели, а перед глазами плыли темные круги. Метод работал, но каналы кричали от напряжения, а мембраны-фильтры были сожжены дотла, требуя создания новых.       Она перевернулась на спину, уставившись в темный металлический потолок. Тяжелая капля пота скатилась со лба, затекая в ухо. Сил на то, чтобы просто порадоваться и хотя бы улыбнуться не было.       И ещё раз.       Тело Сакуры мгновенно выгнуло дугой. Позвоночник хрустнул, пальцы рук судорожно скрючились, впиваясь ногтями в ржавые железные плиты пола с такой силой, что один из ногтей с треском треснул, пуская узкую струйку крови. Зубы сжались до глухого скрежета, капилляры в носу не выдержали давления и по верхней губе поползла темная капля, пачкая подбородок.       Как только отфильтрованная масса достигла её ядра, Сакура заставила свой организм выдать ответный импульс чакры, накопленой за дни принудительного отдыха и сытных обедов кока по имени Мин, да и чая дядюшки Айро. Куда же без этого. Вот ему она деньги вернёт. И, возможно ещё и лейтенанту Джи, хотя... Не.       Сакура рухнула вперед, едва успев подставить ослабевшие, дрожащие руки. Она тяжело, со свистом дышала, уперевшись лбом в грязное железо, с кончика её носа капал смешанный с кровью пот, разбиваясь о палубу. Всё тело выло от боли; нервные окончания горели из-за дикого трения энергий, а созданные фильтры превратились в пепел, оставив после себя лишь ощущение выжженной земли в узлах тенкецу.       Этот метод был... Сакура даже не знает таких, слов чтобы описать каким он был: он требовал колоссальной концентрации, приносил физические мучения и калечил каналы, заставляя каждый раз выстраивать защиту заново ради жалкой горсти энергии. Ей понадобятся недели, чтобы вернуть хотя бы половину былой мощи, не угробив себя окончательно.       Она перевернулась на спину, тяжело раскинув руки в стороны, пачкая розовые волосы.       Пять минут, ещё пять минуточек и она продолжит.

◊◊◊

      Минуты лениво перетекали в часы, превращая тесную, темную каюту в подобие раскаленной герметичной печи: нужно было непрерывно удерживать мембраны вокруг тенкецу, методично соскабливать ядовитую оболочку энергии и сплавлять ее с чакрой.       Время потеряло всякий смысл. Организму требовались колоссальные ресурсы, и этот изнурительный процесс фильтрации, по самым скромным расчетам, должен был непрерывно продолжаться до самого утра. Любое нарушение ритма, малейшая потеря концентрации ничем хорошим для нее не закончилась бы.       Бум. Бум. Бум.       Глухой, бесцеремонный стук в железную переборку ворвался в удушливую тишину каюты. За дверью послышалось тяжелое дыхание, а затем раздался, голос одного из матросов Зуко:       – Мисс Сакура! Генерал Айро просил позвать вас к ужину!       Внимание куноичи на долю секунды дрогнуло, сместившись в сторону закрытой двери и этого мгновения хватило, чтобы тончайшая, ювелирно выстроенная сеть барьеров пошла глубокими, зияющими трещинами. Раскаленная, сырая энергия этого мира, сдерживаемая доселе на самом пороге энергетического русла, хлынула в образовавшийся прорыв безудержным потоком. Внутренности мгновенно обожгло и Сакура физически почувствовала, как её каналы чакры начали раздуваться, готовые вот-вот лопнуть от избыточного давления. К горлу подкатил удушливый, горький ком рвоты, а перед глазами вспыхнули ядовито-красные, пульсирующие круги.       Сжав кулаки с такой силой, что суставы побелели, а ногти вонзились в ладони до новых капель крови, она совершила жесткое волевое усилие. Кусая губы и буквально за шкирку втаскивая свое ускользающее, плывущее сознание обратно, Харуно насильно сомкнула разорванные края фильтров. Ей требовалось во что бы то ни стало заглушить внутренний взрыв и изолировать бушующую стихию, пока матрос за дверью не заподозрил неладное.       Если парень сейчас решит войти, её разорвет на части прямо у него на глазах.       – Я… не приду, – выдавила она сквозь плотно сжатые зубы.       Вкусив медно-соленый привкус собственной крови, она заставила себя подняться на локтях. Каждая мышца горела, желудок скрутило спазмом тошноты, но она выжала из себя последние крохи воли, подавляя дрожь в голосе. Голос прозвучал отвратительно хрипло и надтреснуто, но пусть не жалуется. Она изо всех сил постаралась придать тону оттенок лёгкого изнеможения, хотя на самом деле находилась в шаге от обморока.       – Я… Кхм, – она сглотнула кровь. – Мне нехорошо… Ужинайте без мен...меня.       За дверью на секунду воцарилась тишина.       – Хорошо, мисс Сакура, – пробурчал он себе под нос, теряя к ней всякий интерес. — Выздоравливате.       Его шаги начали медленно удаляться, затихая в лабиринте нижних переходов корабля. Сакура тяжело упала на бок, подтянув колени к груди. Ее трясло от пережитого шока и резкого выброса адреналина, свежая кровь мазнула по подбородку и капнула на серую ткань туники, оставляя темные пятна.       Она прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, что творилось внутри: повреждения были, но не смертельные. Самое главное – ядро системы поняло алгоритм, механизм фильтрации был жизнеспособен, пусть и опасен до безумия.       Вытерев рот тыльной стороной ладони, куноичи снова медленно перевернулась на затекшие колени.       Интересно, как она объяснит то, что заляпала всю выданную ей одежду?       Сакура слизнула остатки крови на губах. Боль в поврежденном канале утихала медленно, пульсируя тупыми, тяжелыми толчками где-то под кожей руки. Липкий страх остаться пустышкой, беспомощной гражданской девчонкой без единого шанса на защиту – вот что сейчас заставляло ее шевелиться, переступая через подступающую тошноту.       Сакура оперлась затылком о холодную переборку, тяжело и прерывисто дыша. Глаза застилал пот, но она упрямо не закрывала их, удерживая фокус, подняла правую руку. Трясущиеся пальцы едва слушались, мышцы предплечья задеревенели от перенапряжения. и Сакура заблокировала болевые рецепторы в кисти коротким, точечным импульсом, базовый навык ирьёнина, требующий минимум затрат.       Она переключилась на средний палец. Вдох. Выдох. С Богом.       Свечение чакры вспыхнуло на подушечке пальца чуть плотнее, чем в первый раз. Сакура учла ошибку: теперь структура фильтрующей мембраны была двухслойной, более эластичной, способной гасить резкие перепады давления внешней среды.       Куноичи осторожно приоткрыла микроскопическую пору тенкетсу и ци тут же потянулась внутрь, стремясь заполнить пустоту. Снова возникло это мерзкое ощущение под кожей, но в этот раз Сакура действовала жестче. Нити ее собственной энергии мгновенно перехватили чужеродный поток на самом входе, слой за слоем упаковывая хаотичные частицы в изоляционные капсулы.       Процесс пошел ровнее.       Переработанная, очищенная от природного субстрата энергия начала медленно впитываться стенками каналов. Полноценная капля восстановленной, родной Чакры упала в ее резерв, отзываясь едва уловимой, прохладой. На лбу Сакуры выступили новые капли пота, а пальцы свело судорогой, но она не ослабила хватку. Корабль мерно качался на волнах, железо глухо поскрипывало.