broken hearts find a way

Сон забирает их поодиночке. Ночной Лондон дышит за окном, укрывая спальню тишиной, в которой прошлое всё ещё существует и тревожит, даже если больше не может причинить вреда. Китти часто снится Вестминстерское аббатство: ступени лестницы, обрывающиеся в темноту, голос, зовущий её из мрака, шаги в чёрных переходах за её спиной, костяные пальцы, мёртвой хваткой смыкающиеся у неё на шее и утаскивающие в вечную тьму без рассвета. Просыпаясь в холодном поту, она старается дышать, как её учили — глубокий вдох, медленный выдох, — и постепенно приходит в себя настолько, что начинает чувствовать тёплую и тяжёлую со сна руку поперёк своей груди и ровное дыхание спящего Натаниэля рядом. Тени статуй Вестминстера рассеиваются, уступая место слабому свету уличных фонарей, пробивающемуся сквозь занавески. Натаниэлю раз за разом снится Хрустальный дворец: до и после. Его же собственная кровь на его руках, неприятно мокрая и липкая. Вибрации от Посоха Глэдстоуна, отдающиеся в зубах и своде черепа. То, как стекло лопается, осыпаясь красиво, словно в замедленной съёмке, сминаются железные балки, и каркас Дворца почти беззвучно складывается вовнутрь, небо заливает багрянцем, а в центре обвала стоит он сам, без оружия и без защиты, совсем один, чтобы умереть в одиночестве. Травмы, которые приковали его к больничной койке на полгода вынужденной неподвижности и оставили в неспособности пошевелить даже пальцем. Пробуждение возвращает его в реальность, где есть мягкие простыни, ароматы лаванды и нагретого телом льна, и крепко спящая Китти, прижимающаяся к его спине в поисках опоры. Бартимеусу ничего не снится: духи не видят снов. Зыбкие видения, которые посещают его в минуты покоя, похожи на песчаные вихри, струящиеся вдоль гребней дюн под раскалённым небом. Их нельзя поймать, и удержать — тоже нельзя. Птолемей улыбается ему впервые, склонив голову набок; Птолемей смотрит на него в последний раз, слизывая кровь с губы. Квизл в облике пятнистой дикой кошки потягивается на солнце; Квизл в расшитых бисером одеждах лакота, с перьями и цветными бусинами в косах, ступает по речным камням. Факварл пробивает его насквозь серебряным копьем, и брызги сущности разлетаются вокруг; Факварл задерживает руку Хопкинса, запаздывая с ударом. Это не кошмары — просто бесплотные воспоминания о былом, археологические находки в пластах времени. У него кошмаров не бывает. Он бодрствует, пока другие спят. И когда кошмары двоих людей становятся слишком громкими, он оставляет свои эфемерные грёзы ради тяжести материального тела, проскальзывая между ними. Он расталкивает их острыми локтями («Китти, пожалуйста… да подвинься ты, Нат!»), устраивается посередине, в яме из одеяла, и фыркает — его обнимают сразу с двух сторон. Китти растрёпывает и гладит его волосы, Натаниэль неразборчиво бормочет и пихает его под рёбра, и сознательного в этих движениях меньше, чем здравого смысла в идее пустить джинна в постель. Бартимеус так думает, но не говорит, и не только потому, что спросонья даже самые одарённые люди не способны осознать глубину его мысли. Не говорит он и о том, что в их совместных объятиях не хватило бы места даже для пустынного кота, не то что для стройного и худощавого, но всё-таки мальчишки. Китти и Натаниэль безмятежно, без снов, проспят до рассвета, согретые заёмным теплом — беспокойным жаром воздуха и огня. К утру Бартимеус наверняка придумает для них какой-нибудь особо изощрённый способ побудки, чтобы знали, с кем имеют дело, но до утра — он закрывает глаза и выбирает среди всех своих видений только счастливые.