Убей в себе государство

Сегодня они опять нашли тело. В этот раз пропажу даже не заметили сразу: бездомный мужик ютился в кладовке, ни с кем особо не разговаривая и о себе не напоминая. Его, собственно, и во сне можно было спокойно принять за труп, настолько неподвижным и почти что неестественным он был. И сам П., и некоторые жильцы видели в нем Гостя, но никто не был уверен до конца.  Вот, получили свое подтверждение? Под одной из полок, небрежно смятый, как какая-то тряпка, лежал изуродованный, раскуроченный до неузнаваемости труп человека.  За спиной у П., крепко сжавшего ремень двустволки, тихо охнула подошедшая тинейджерка. Она встала рядом с девчушкой-панком прямо в дверном проеме, по обыкновению принимая ее за моральную опору, которая и поддержит, и успокоит, и нервно прикусила губу. Какое-то время они втроем молчали, уставившись каждый в свою пустоту. Затем П. наконец опомнился: — Позовите кого-нибудь из... тьфу. — мысли на языке сбиваются от нервов, голова пульсирует от недостатка сна, — Лесничего позовите. И уйдите пока в гостиную от греха подальше. Он решил не уточнять, от какого греха. И без того все максимально прозрачно. Бородатый мужик доверия не внушал еще с появления на его пороге, но в ту ночь, когда он пришел, выбирать не приходилось: после налета КЧС он остался один, и тут либо впускаешь в дом хоть кого-нибудь, чтобы не сидеть в одиночестве, либо приходит Бледный гость и... и делает что-то. Неизвестно, что именно, но П. и не хотел узнавать. В общем, бывший охотник оказался в его доме почти что по чистой случайности, и рад ему тут никто не был, но помочь вынести тело попросить было особо некого. Ну, было кого, на самом-то деле, но будить весь дом не хотелось. Потому что опять начнется суматоха, опять бесполезные разбирательства. Он все равно никому проверку на Гостя не доверяет никогда. Даже если сам справляется с этим из рук вон плохо.  "Если тебе от этого станет легче..." — Чего ты тут торчишь? — лесничий не умел ходить тихо, его всегда было слышно за километр, но П. с головой ушел в себя, поэтому неожиданный звук за спиной заставил его дернуться, перекидывая из-за плеча ружье, — Еб твою мать. Да я это, не Гость какой-то. Может, и Гость, пронеслось у П. в голове. Он ведь не проверял его особо, только руки посмотрел. Сил не было тогда, а потом пришлось заняться мужиком с жуками в ушах, и проверка бородатого на "вшивость" перестала быть делом первостепенной важности. Блядь. Ну и халатность. — Ага. — бросил он в ответ, не выпуская двустволку из рук, — Нужно вынести его. Ну, ночью. Помоги, вдвоем быстрее управимся. Уточнять, с чем помочь и как, не пришлось: все вполне очевидно, да и привыкшие они оба. Уже почти ставший обыденностью процесс: если нашел труп, позови кого-нибудь помочь-аккуратно сложи труп в пакет (или в пакеты)-жди ночи, чтобы вынести пакет на улицу-дай трупной бригаде разобраться. Хотя последняя уже три дня не приезжала. Наверное, пункт про бригаду надо вычеркнуть. Мысленно вычеркнуть из мысленного списка. Пока уносили мешки в подвал, П. задумался о том, насколько же, все-таки, они все ебнулись, раз что-то подобное стало обыденностью. Конечно, да, каждый день избавляемся от трупов, это нормально. Каждый день хожу проверяю, люди ли мои постояльцы, это нормально. Сплю по полтора часа в день, это нормально. Схожу с ума, это нормально. Или все вокруг сходят с ума. Это нормально. Кстати о нормальности. Предстояла изнурительная проверка. Бородатый закрыл за собой подвальный люк и двинулся на кухню, а П. попытался бегло его осмотреть. На вид такой человек, что не докопаться: огромный осунувшийся бородатый мужик в помятой рубашке. Ногти грязные, потому что лесничий. Глаза... точно, глаза. — Слушай, — ружье на ремне, которое в любой момент можно было удобно подхватить и выстрелить, не задумываясь, создавало ощущение безопасности, — а покажи-ка глаза. Ну, сам понимаешь, надо же проверить. — Пытаешься понять, кто бомжа убил? — насмешку в голосе П. не оценил, и, кажется, это отразилось у него на лице, потому что лесничий тут же нахмурился и оставил попытки перевести все в обмен саркастичными комментариями, — Да смотри, смотри. Пришлось пару раз моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. Раньше такого не было, но что поделать. Раньше вообще много чего не было. А глаза у охотника красные, налитые кровью. Ненормального оттенка, такого от недосыпа не бывает, ему как будто кто-то пару раз заехал по лицу кастетом. Как П. раньше не замечал? — И зубы. — почти на автомате, теперь твердо, холодно, уже не надеясь на то, что тратить пули не придется.  Белые. Идеально белые, как будто от стоматолога только вернулся. А ведь П. ни разу за все эти дни не видел, чтобы лесничий чистил зубы. Хотя бы налет на них должен быть. Он вскинул двустволку, даже не дожидаясь, пока бородатый опомнится и хотя бы отнимет руки от рта. Реакцию это вызвало не то чтобы неожиданную, но довольно бурную: — Да ты че, с дуба рухнул?! Тебя нормальная гигиена не устраивает? Мне теперь вообще собой не заниматься? — охотник начал медленно отходить назад, из-за чего на него приходилось практически наступать, — Вот я все понимаю, сам убивал Гостей, но и ты мозгами пораскинь хотя бы секунду! Думаешь, тот бледный за мной бы охотился, будь я из них? — теперь П. хотел застрелить его уже не из подозрения в нечеловеческой природе, а из раздражения, — А тот радостный мужик был Гостем, а? Которого ты пристрелил? Палец нажал на спусковой крючок почти сам, машинально, и осмыслить все получилось не сразу. Выстрел отдался глухим звуком в ушах, но то, что для остальных домочадцев он был раза в три громче, было довольно очевидно. Отлично, теперь весь дом на ногах. Будет сложнее искать второго. В том, что мужик был Гостем, П. уже не сомневался: труп застыл, как восковая кукла, будто и не стреляли в него, а дыра рядом с сердцем появилась сама собой. От людей не оставалось... такое. А то, что Гостей в доме два, П. точно знал из-за рассказа гробовщика, которого забрали КЧС-ники как раз в ту ночь, когда в доме появился лесничий. Он объяснил, что твари поодиночке не убивают, только группой. Он же поведал о том, что Гостей нереально остановить, если они решили кого-то грохнуть, мол, видят цель, не видят препятствий, и тут уж ничего не попишешь. Но в этом убедиться на собственном опыте было довольно легко, и именно поэтому П. перестал закрывать на замок все двери кроме входной — все равно не помогает.  П. сделал шаг назад и уперся спиной в холодильник. Он и не заметил, как они продвинулись вглубь кухни; казалось, что лесничий сделал всего пару шагов, даже до кухонной двери не добравшись. Еще пара секунд потребовалась для того, чтобы понять, что все вокруг размыто, и четко перед глазами у П. стоят только его собственные руки и тело Гостя на стуле. Он помотал головой — совсем невовремя это началось. Хорошо еще, что мигрень не настигла. Пока что. Дверь тихо скрипнула, и на кухню зашла панкуша. За ней, переминаясь с ноги на ногу, стояла мелкая, и они со старшей явно обменялись парой слов, потому что снова началось какое-то движение, и тинейджерка прошла вперед. П. поднял ружье почти на автомате, глядя куда-то сквозь нее, и тут же почувствовал, как его перетягивают на себя: — Ты охуел?! В себя приди! — если бы девушка не была размытой, в ее глазах точно можно было бы разглядеть презрение. И, возможно, страх. Хотя то, что она могла бояться кого-то, в голове укладывалось плохо, пусть и было очевидным: в конце концов, это естественно, — Ты в кого стрелять собрался?! В ребенка?! — Если будешь выносить мозги, я вынесу твои! — П. перешел на повышенные тона вслед за ней, параллельно пытаясь выдернуть двустволку из ее рук, — Просто дай мне со всем разобраться, если не хочешь, чтоб все в доме передохли! — Ты хотя бы объясни, что ты там углядел, эксперт хренов! — хватка ослабла, и теперь бунтарка просто орала на него, явно пытаясь оттянуть время, — Руки не такие? Или зубы? Что ты там придумал себе?! — Ты людей с красной радужкой хоть раз в жизни видела?! — он махнул рукой вперед, туда, где стояло ярко-рыжее пятно. Четкость все никак не возвращалась. — Она, может, линзы носит! А тебе не рассказывает, потому что доверять не может! И знаешь что? Это неудивительно, потому что ты больной ублюдок с поехавшей башкой! — рявкнула девушка, подавшись вперед, чтобы дать ему пощечину, но П. уже отошел на пару шагов назад.  Окружение наконец начало обретать четкие контуры, а вместо с этим в голову пришло осознание: не Гость эта девчонка. Ну не может быть Гостем. А была бы, все равно бы никого не убила, потому что ее агрессия заканчивается там, где начинается реальная возможность причинить кому-то вред. Потому что она — совершенно обычный напуганный подросток. Она даже не попыталась его ударить. Ни разу. И сейчас ничего не сделала, когда он ткнул ей пушкой в лицо, не собираясь даже разбираться. В черепной коробке забился стыд. — Все, очухался? — раздраженно выплюнула панкуша, подойдя к нему, чтобы пощелкать пальцами перед лицом, — Иди давай, почисть башку, умойся, я не знаю. И не трогай ее больше, если не хочешь получить в ебало ножом. Панкуша хлопнула дверью, и, судя по звукам, ушла в офис. Наверняка будет сидеть на своем излюбленном месте следующие пару часов. Тинейджерка тоже пошла к выходу, громко топая. Развернулась, посмотрела на П. каким-то странным взглядом, напоминающим ему оленя в свете фар, а потом выскочила за дверь. Только рыжий вихрь и остался за ней. Внезапно наступившая тишина резанула по ушам, и на периферии сознания мелькнула мысль, которая в последние дни появлялась особенно часто: просто снести себе башку прямо здесь, чтобы больше ни о чем не думать и никогда не совершать ошибок. Вряд ли что-то изменится в худшую сторону, если он умрет: дом жил спокойной жизнью и без него, в ответственные домовладельцы он не годился. Но совесть не позволила. Никогда не позволяет. В этот раз он даже не уселся в углу с ружьем под челюстью, просто встал как вкопанный и уставился в никуда. Да какая это совесть? Просто боязнь неизвестного. — Эй, чувак.  Пузырь, накрывший кухню, лопнул, и в дверном проеме показалась патлатая макушка. Рокер. Проснулся, конечно. Наверняка все в гостиной уже на ногах. Патлатый оглядел его, явно что-то о нем про себя отметив, и почесал голову. — Сорян, что дергаю, но там бабке этой плохо. Ну, не прям плохо... ебашит ее, короче. — П. кивнул, встряхнув онемевшими руками, и пошел за ним. Даже интересно стало, что у них там произошло. Или происходит. Гостиная показалась более душной, чем обычно. Довольно быстро стало очевидно, почему: бабулька визжала, понося татуированную радиоведущую на чем свет стоит, пока та пыталась поднять ее рукава, в которых были явно спрятаны ладони. За зрелищем из своего угла тихо наблюдал пожарный.  — Не трогай меня! Я возрастная женщина! Я умру от инфаркта! — верещала бабушка, дергая руками, — Полоумная! Так издеваться над пенсионеркой! — Да успокойтесь Вы! — прошипела радиоведущая сквозь зубы, не замечая появившейся сбоку тени, — Я ж не стрелять в Вас собралась! Просто хочу убедиться, что мне не показалось, что в этом такого? — Не показалось что? — фраза прозвучала жестче, чем было нужно, и крики прекратились на долю секунды только для того, чтобы начаться снова: — Эта девчонка бредит! Совсем из ума выжила! — Да у нее по шесть пальцев на руках! — татуированная тряхнула головой, — Сам проверь! П. вздохнул. Хотелось, чтобы это все оказалось сном. Или наконец-таки пришедшей белочкой. — Руки покажите. Пожалуйста. — с бабушкой было сложно общаться резко и с командирскими нотками. Она напоминала ему о его собственной бабушке, с которой он провел все счастливые дни своего детства. Возможно, такая ассоциация выдавала в нем никчемного слабака, который не может отпустить прошлое, как выразилась пару дней назад панкуша. Копание в его личных вещах П. ей все еще не простил. Пару минут все молча стояли в ожидании исполнения просьбы. Бабулька охала, ахала, но в итоге сдалась, вытянув две костлявые ладони вперед. На каждой и правда красовалось по шесть пальцев. Шестые выглядели так, как будто их приклеили в спешке, не зная, куда деть. П. кивнул ведущей и скрестил руки на груди. — И глаза тоже.  Он не проверял ее, когда впустил: грех дергать уставшую пенсионерку. Да и мысли о том, что она может быть Гостем, как-то не возникало... наверное, так и было задумано. Твари ведь понимают, как давить на людей, понимают, к кому больше жалости, а к кому меньше. Действительно, шанс выяснить, что твой постоялец-неформал (П. мельком глянул вправо, где стояла татуированная, а затем влево, где стоял патлатый гитарист) все это время был Гостем, был меньше, чем шанс того, что милая старушка в кресле была тем же самым Гостем, который убил ни в чем не повинного бомжа на пару с лесничим, будь он неладен. Дожили. Монстры не прячутся в тени, они носят кожу стариков и повидавших виды людей. А глаза у бабушки красные, и не только белки. Радужка тоже. Вообще сложно было сказать, где у нее белок, а где радужка. Это выглядело не так, как у тинейджерки, – П. снова захотелось выстрелить себе в рот, – а совсем нездорово. Не бывает такого у живых людей. Он поднял двустволку, вцепившись в нее мертвой хваткой. — Отойдите. — получилось спокойнее, чем должно было. Дважды повторять не пришлось: радиоведущая потянула рокера назад, подцепив его рукой за капюшон. П. посмотрел на бабульку, застывшую в оцепенении, зажмурился и выстрелил. Зачем зажмурился? Все равно неестественно ровно сидящий труп никуда не делся.  Может, она и не понимала, что она Гость, подумал П. Прямо как та кассирша, которая от осознания своей природы совсем сошла с ума. Ее было стыдно убивать, почти больно, и П. какое-то время просидел тогда в кладовке, разговаривая не то с телом совсем молодой еще девчонки, которая не заслужила такой участи, не то с самим собой. Сейчас таким заниматься было нельзя, да и не хотелось. Нужно было убраться. А то у него дома другие люди, нельзя запускать обстановку. — Она мне не нравилась. С ней в комнате даже спать было жутко. — прохрипел с пола пожарный, — Но жаль, что так вышло.  П. кивнул, сам не понимая, кому именно. Потом развернулся, только после этого сообразив, что ружье надо бы перебросить за спину: — Помогите с ней. И бородатого тоже надо будет убрать с кухни.  — Вся хата у тебя в трупаках. — хмыкнул патлатый, — Давай, щас разберемся. — Я скажу девочкам, чтобы помогли мне на кухне. Не хочу носиться туда-сюда. — ведущая похрустела пальцами, как будто собиралась выполнить ежедневный комплекс тренировок, а не расфасовать чужое тело по пакетам, — Хотя... мелкую лучше не трогать, наверное. — Да. — согласился с ней П., — Ее в это не втягивайте. До ночи просто сидели на кухне составом из трех человек: он, рокер и татуированная. Девчонка-панк явно не горела желанием находиться с ним в одном помещении, и П. прекрасно ее понимал: сам бы ушел откуда угодно, увидев себя сидящим там где-нибудь в углу. Рыжулю он потерял из виду, и это слегка нервировало, но было легко успокаивать себя тем, что она наверняка просто сидит в офисе вместе с панкушей. Говорит с ней там о чем-нибудь. Когда совсем стемнело, они втроем вынесли мешки на улицу, и, подумав пару минут, потащили их куда-нибудь подальше от дома. Ближе к городу. Так вероятность того, что КЧС-ники наконец заметят необходимость появления в городе трупной бригады, была выше. Хотя складывать то, что было живыми существами, — людьми или Гостями, какая разница, — в аккуратную пирамидку, как будто в пакетах битая посуда или мусор со вчерашней вечеринки, казалось странным. Неправильным почти. Пришлось напомнить себе, что по-другому никак. Нельзя же устраивать братскую могилу под домом. "А не под домом, значит, можно?" — хихикнул ехидный голосок в голове.  *** Судя по фитнес-трекеру, который тинейджерка не носила на руке, а просто иногда доставала из кармана, как часы, время уже перевалило за полночь. Она, конечно, не мечтала о возвращении остальных, но находиться в практически пустом доме без привычного фонового звука чужих разговоров ей не нравилось. Куда подевалась панкуша, она не знала, да и узнавать не хотела — вдруг это опять что-то, что взбесит домовладельца. Хрен его знает, чем бунтарка вообще занималась по ночам, что он так злился. Тинейджерке, впрочем, было все равно. Смелая девушка-панк ей нравилась, на нее можно было положиться. И она не размахивала ружьем перед ее лицом. В конце концов победила то ли скука, то ли тоска, и девочка осторожно заглянула в гостиную. Пожарный сидел, как и всегда, на полу, спиной оперевшись на сервант. Он не спал; тинейджерка считала, что он никогда не спит. Наверное, с такими ожогами и дышать тяжело, не то что спать. — Эй. — мужчина поднял голову и посмотрел на нее, — Ты... Вы как с этим живете? Ну, с ожогами. Выглядит пипец как больно. Они помолчали с минуту, а затем пожарный заговорил в своей обычной манере: тихо, хрипло и с какой-то горькой усмешкой в голосе: — Так и есть. Я бы, кх-кх, предпочел в том лесу, где остались мои товарищи, и сгореть. Получилось бы, кха, не так мучительно. И честно. — "кепка" села рядом с ним, пытаясь изобразить незаинтересованность, но все же слушая, — А в итоге просто место в чужом доме, кха-кха, занимаю. Газеты – будничный трофей, из своих вещей только это ожерелье. — он достал небольшое украшение, сделанное из сухих пчел, из потрепанного кармана, — Хочу его отдать, но надо, кх, дождаться подходящего момента.  — Нафига личную вещь отдавать-то? Она твоя, тебе с ней жить и жить. — тинейджерка недоуменно пожала плечами. Пожарный посмотрел на нее так, как будто она рассказала анекдот, а потом засмеялся. — Не жить мне. Счет на дни, кха, идет.  Он отклонился вбок, прислонившись к дивану, и подавил кашель. — Да и не хочу я, кх-кх, такой жизни.  *** По коридору до ванной, от ванной до кладовой, — быстрее, — от кладовой от кухни, от кухни до офиса, — быстрее, быстрее, — от офиса до гостиной, от гостиной до спальни, осталось совсем немного, цель близко, только руку протяни, стащи помятое одеяло, посмотри, что лежит под ним, успокой свое любопытство, ты ведь не хочешь проснуться без ответов? П. вскочил, машинально хватаясь за шею, — почему всегда за шею? — и уставился куда-то сквозь стену напротив. Этот кошмар снился ему не впервые, и он даже успел к нему привыкнуть, но сегодня дверь спальни впервые открылась. Раньше он никогда не мог попасть к себе же в комнату. Такое резкое изменение пугало, а еще больше пугало то, что любопытство никуда после пробуждения не делось. Действительно, что будет, если он увидит во сне себя? Никогда ведь не удавалось проверить. Он покачал головой. Идиотизм. Нужно было привести себя в порядок. Хотелось лечь обратно и проспать еще хотя бы час, но сон не шел. Его как будто окунули лицом в ванну со льдом. По-хорошему, стоило умыться. Глаза чесались, и П. понимал, что они красные, как сигнал светофора, но это не заботило его в моменте. О том, сколько у него признаков, он может подумать и позже.  Он думал наткнуться на спящую ведущую в ванной, но с удивлением обнаружил, что она сидит и рассматривает свои ладони. Судя по ее виду, уснуть она и не пыталась. — Ты чего? Она отреагировала с опозданием: — Да так. Думаю, может, та бабка заразная, вот и проверяюсь. Не хочу, чтобы превращение в зомбаря стало неожиданностью. — Да ладно тебе. — отмахнулся П., опершись на дверной косяк и на секунду забыв про то, зачем сюда вообще пришел, — Было бы это заразным, мы бы уже все трупами здесь ходили. Гости скорее из земли лезут, чем заражаются чем-то. — Не. Бредятина полная. — татуированная сжала ладони в кулаки и поморщилась – ногти впились в кожу, — Если бы они были восставшими мертвецами, кто-нибудь из моих бы вылез. Что-то я никого еще не встретила. П. понимающе кивнул и задумался. И правда, если бы Гости вылезали из могил, он бы уже встретил батю. Или жену. О последней думать вообще не хотелось. Он посмотрел на свои руки, и на какую-то сотую долю секунды ему показалось, что на каждой появилось по лишнему пальцу, прямо как у той бабушки. Пришлось помотать головой, чтобы согнать наваждение, и радиоведущая явно сочла это зрелище очень забавным, потому что она улыбалась, закрывая рот рукой, когда П. поднял голову. Хорошо, что хоть у кого-то в этом доме повод улыбнуться появился. Он покачал головой и вышел, так и не сполоснув лицо. Да и не парило оно уже, как и глаза, из-за которых он и собирался умываться. К неприятному ощущению всегда получалось быстро привыкнуть. Зато теперь хотелось пить. На кухне не горел свет, — с чего бы ему гореть, — и на полу, ближе к кухонным тумбам, на нескольких маленьких одеялах спала тинейджерка. П. не раз предлагал ей ходить спать в офис или гостиную, но девочка наотрез отказывалась. Из бунта или из каких-то других соображений. Поэтому он решил, что ее лучше не доставать. Пусть спит там, где хочет.  А еще за столом лениво потягивала его пиво девушка-панк. Они сделали вид, что не заметили друг друга, и П. подошел к раковине, чтобы налить себе воды из фильтра. Пару раз в голове мелькала мысль о том, что в нынешней ситуации лучше заказать пару пятилитровок, чем пить воду, по сути, из-под крана, не зная, что в ней может оказаться, но потом всплывали более важные проблемы, и заказ воды всегда отходил куда-то на задний план. В конце концов, рассудил П., еще никто не умер конкретно по этой причине, значит, переживать не о чем. Стакан относительно холодной воды окончательно его разбудил, а заодно избавил от ужасающего сушняка. Ощущение, будто его горло кто-то усердно натер наждачкой, прошло, и теперь можно было не фокусироваться на нем. Вот она, радость в мелочах, ага.  — Чье это?  Сука. — В смысле? — он и правда не понял вопроса. Бунтарка пялилась куда-то сквозь холодильник, даже не на него, и понять, о чем именно она спрашивает, было довольно сложно. — Рисунок на холодильнике. С тобой и девочкой. — П. почувствовал, как у него упало сердце, — Это дочка твоя? Сестра? Он и забыл про то, что у него висит рисунок соседской дочки на магнитике. Он дал ей карандаши и бумагу, когда она пришла, чтобы не заскучала одна на кухне. Принес ей Тотошку даже. Да что там, одеяла, на которых сейчас посапывала тинейджерка, он принес для дочки соседа, а потом просто не убрал. Не нашел в себе сил. Какое-то время они оба молчали. П. сверлил взглядом закрытую дверь, вцепившись в край тумбы, к которой он стоял спиной, до побеления костяшек, и пытался подобрать слова. Наверное, если он будет держать тишину еще хотя бы минуту, панкуша подумает, что он убил девочку. От этой мысли у него задергался глаз. — Это от дочки моего соседа. Она пришла ко мне, когда Гости убили отца, – ну, сама понимаешь, мы с ним заранее договорились, что я о ней позабочусь в случае чего, – и решила жить на кухне. Только на кухне, больше нигде. Ей так было проще, вспоминала об отце и меньше думала о том, что он мертв и ничего уже не вернуть. — П. не стал уточнять, почему именно кухня напоминала девочке о ее родителе, да и не нужно это было, — Я ей нравился, кажется. Ну, я старался сделать так, чтобы ей было комфортно, но не думал, что делаю достаточно. У меня никогда не получалось ладить с детьми. Девушка-панк хмыкнула, окинув его каким-то странным взглядом, и снова уставилась на рисунок на холодильнике. П. и сам невольно сфокусировался на нем. Чувство вины встало где-то поперек горла, но он понимал, что вполне очевидный вопрос рано или поздно прозвучит. Поэтому пришлось собрать себя в кучу. — И где она сейчас? — голос у бунтарки смягчился, плечи расслабились. Это показалось П. необычным: он никогда не видел ее в таком положении. Она всегда была напряжена, готова защититься от чего бы то ни было. — КЧС. — выплюнул П., — Им было насрать на то, что это ребенок. Меня тогда чуть не забрали вместе со всеми остальными, потоиу что комбинезончикам не понравилось то, что я пошел защищать ее с ружьем.  Он заметил, что панкуша к нему все-таки развернулась, и встретился с ней взглядом. Она нахмурилась. — Ублюдки. Перебить всех мало. Взрослые лбы хотя бы в теории могут нормально отказаться или согласиться, а тут взяли и потащили на скотобойню. Она, наверное, не поняла ничего даже. — она вдруг вспомнила про пиво в своей руке и сделала большой глоток, прежде чем смять банку. П. зажмурился и потер переносицу. Когда он открыл глаза, девушка-панк уже стояла около двери. — Мне жаль. Он кивнул, не зная, что сказать, но вырвалось как-то само: — Может, еще посидишь?  Прозвучало жалко. Он и не знал, зачем попросил остаться, если она его на дух не переносила, но осмыслить фразу заранее не получилось. Оставалось надеяться, что она не услышала. — Ну, почему нет. Но достань еще пива. А без пива тут не обойдешься, подумал П., протягивая бунтарке холодную банку и оставляя такую же себе. Они сели друг напротив друга, молча щелкнули открывашками и задумались. Первой нарушила молчание бунтарка — кто бы сомневался. — У тебя крест висит в гостиной. Верующий?  — Да не особо. — П. сделал глоток, — Это от отца осталось. Он был таким типичным православным. Ну, знаешь, в углу икона, бутылки вдоль пола. Таким вот православным. — ему показалось, что от тяжести воспоминаний заныла спина.  — А, ну, стандартная история. — невесело усмехнулась панкуша, — У меня тоже такие были. Не батя и не мать, конечно, но были. Наверное, хоть один такой родственник у каждого есть. Такие люди еще и ебанутые все без исключений, им на все воля Божья. На лишнюю бутылку тоже, видимо. — последнюю фразу она выдавила с такой желчью, что она могла бы прожечь стол, за которым они сейчас сидели. — Да, это точно. Может, это расстройство какое-то с таким симптомом. Пациент обязательно начинает делать вид, что верит в Бога, чтобы оправдывать все свои действия волей свыше. — панкуша ухмыльнулась, и П. вслед за ней, — Был у меня тут один, утверждал, что Солнце злится, выжигает из нас грехи и все такое прочее. Оказался Гостем. Наверняка при жизни был именно таким "верующим". — Это тот, которого ты выгнал, чтоб ведущую пустить? — П. вопросительно поднял бровь, — Она мне рассказывала про то, как этот мужик скандалил на пороге. — А, ну да. Я его той ночью проверил и поклялся утром пристрелить. Но вышло даже лучше. — он постучал пальцами по столу, — Вы с ней похожи на старых подруг. Удивительно, что не знаете друг друга. — Я тоже удивлена. Она одна из тех немногих, кто еще остался адекватным. — бунтарка слегка скосила взгляд, — Мы договорились с ней, когда все закончится, найти работу на нормальной радиостанции в городе получше.  Когда все закончится, повторил про себя П. Когда. Не если. Вот это позитивное мышление, ничего не скажешь. Он хотел бы иметь ту же точку зрения.  — Думаю, у вас все получится. — он попытался улыбнуться, но вышло плохо. Бунтарка встала, смяв допитую банку, как и в прошлый раз. — Я тоже так думаю. — она поколебалась пару секунд, — Спасибо. И она ушла, тихо закрыв за собой дверь кухни. П. вздохнул, собрал пустые банки от пива и выбросил. Заодно сделал себе пометку: нужно вынести весь мусор следующей ночью. В одеялах послышалось тихое шуршание. П. догадывался, что тинейджерка уже давно не спит, но говорить ничего не стал. И после явного движения тоже не стал делать замечаний. Он только понадеялся на то, что девочка не будет так его бояться после того, что он рассказал про дочку соседа. Хотя это было довольно наивно: еще пару часов назад из-за него она была на волоске от смерти. С чего бы ей вдруг менять мнение? Хотя это больше про чувство безопасности. Которого рядом с ним нет ни у кого. Наверное, это естественно. Уже на выходе П. обернулся, снова всматриваясь в рисунок соседской дочки на холодильнике. Желтое солнце, домик, зеленая трава, счастливая девочка в желтом платьице и он в синем свитере. Она нарисовала его улыбающимся, пусть и в жизни никогда таким не видела. Она нарисовала голубое небо, потому что помнила его таким, и ей было совершенно неважно, что уже несколько дней она не видела его днем, потому что солнце бы ее ослепило и сожгло. На холодильнике висел не рисунок, а единственное счастливое пятно во всем доме, и при взгляде на него нельзя было не улыбаться. П. вышел в коридор. Завтра он принесет тинейджерке Тотошку.