Мой лучик света

Шесть месяца пролетели как одно утро. Приют «Вулз» оставался прежним — серые стены, серые лица, серые дни, которые тянулись бесконечной вереницей, не оставляя следов в памяти. Но для двоих детей, живших по соседству за тонкой стеной, этот серый мир перестал быть таким уж невыносимым. Том Реддл больше не сидел в полном одиночестве. Он по-прежнему выбирал дальний угол столовой — туда никто не решался подходить, — но теперь в этом углу всегда было место для Эммы. Она садилась рядом без разрешения, без страха, просто плюхалась на скамью и ставила свою миску с жидкой кашей, будто так и надо было. Том не возражал. Он даже не делал вид, что возражает. Другие дети косились на них с недоумением. Сара и Молли, подруги Эммы, до сих пор не могли привыкнуть к тому, что их тихая, спокойная соседка добровольно проводит время с главным страшилищем приюта. Сара при каждой встрече дёргала Эмму за рукав и шептала: – Ты уверена? А вдруг он псих? А вдруг он тебя обидит? Эмма каждый раз терпеливо отвечала: – Не обидит. Он не такой. Молли просто отводила глаза, когда Том проходил мимо, и делала вид, что её тут нет. Воспитатели заметили перемены почти сразу. Том перестал срывать занятия своим тяжёлым, давящим молчанием. Перестал исподтишка терроризировать младших — не потому, что стал добрым, а потому что ему просто перестало это нравиться. Его знаменитый ледяной взгляд, от которого даже самые смелые бледнели и опускали глаза, появлялся всё реже. Рядом с Эммой его плечи опускались. Рядом с Эммой он переставал следить за каждым своим словом. Рядом с Эммой он иногда даже улыбался — не той холодной усмешкой, которую все боялись, а какой-то другой, почти настоящей. Миссис Коул, главная воспитательница, как-то сказала своей помощнице за вечерним чаем: – Новенькая, похоже, нашла к нему подход. Реддл при ней как шёлковый. Может, хоть он угомонится, наконец. Помощница кивнула — ей было всё равно. А Том и Эмма продолжали встречаться по утрам в саду. Продолжали выбираться на крышу по ночам. Говорили о магии, о Хогвартсе, о том, что их ждёт, когда они наконец выберутся из этого места. Эмма рассказывала про волшебный мир — про замок на скале, про говорящие портреты, про летающие мётлы и зелья, которые могут вылечить любую болезнь. Том слушал, затаив дыхание, и впитывал каждое слово, как губка. Он никогда не верил в чудеса — до того самого утра, когда бумажный журавлик взлетел над его ладонью. Эмма тоже менялась. Спокойная, тихая, незаметная Эмма, которая поначалу пряталась за чёлкой и старалась стать частью стены, начала расправлять плечи. Она больше не съёживалась, когда кто-то проходил мимо. Больше не опускала голову, когда старшие дети смотрели на неё с пренебрежением. В её серых глазах появился какой-то новый огонь — не злой, но твёрдый. Том замечал эту перемену и, сам того не осознавая, гордился ею. Она становилась сильнее. А значит, и он мог быть с ней собой. Но не всем нравились эти перемены. Мартину было тринадцать. Коренастый, широкоплечий, с вечно грязными руками и маслянистыми водянистыми глазами, он был главным задирой в приюте. Не самым умным, но самым жестоким. Он уже дважды сидел в карцере — за разбитое окно и за сломанный нос одному из младших. Наказания его не пугали. Он знал, что воспитателям платят гроши и им плевать, что здесь происходит, пока тихо и никто не жалуется. А жаловаться боялись все. Мартин не любил новеньких. Не любил тех, кто выделялся. Не любил тихонь, которые не знают своего места. Но больше всего он не выносил, когда кто-то из его ровесников или младших вдруг переставал его бояться. Это было личное оскорбление. А Эмма перестала его бояться. Он заметил это ещё неделю назад — проходил мимо неё в коридоре, специально задел плечом, чтобы она съёжилась и убралась с дороги. А она не съёжилась. Она подняла на него глаза — спокойно, без страха, без вызова даже — и просто отошла в сторону. Не убежала. Не извинилась. Просто отошла, как будто он был не страшным задирой, а просто помехой на пути. Это задело его самолюбие больше, чем если бы она дала ему пощёчину. Деннис и Роджер, его верные прихлебатели, подливали масла в огонь: – Слышь, Мартин, эта новая чё-то много о себе воображает. Со странным этим Реддлом связалась. Вообще берега потеряла. Билл, третий из их компании, молчал и скалился — ему было всё равно, кого бить, лишь бы был повод. Вечер, когда всё случилось, выдался промозглым и тёмным. В середине ноября темнеет рано, а тут ещё и дождь зарядил с утра — холодный, противный, который превратил двор в грязное месиво. Детей загнали в общую гостиную пораньше, и они кисли там, разбившись на кучки: младшие возились на полу с погнутыми машинками, девчонки перешёптывались на подоконниках, старшие играли в карты на диване. Воспитатели ушли на кухню пить чай. Сказали, что вернутся через час, но все знали, что через час они будут только обсуждать свои дела, курить в подсобке и ждать, пока стрелки часов доползут до отбоя. Мартин почувствовал свободу. Он сидел на диване, раскинув руки по спинке, и лениво оглядывал комнату. Взгляд его скользил по лицам — кто куда прячется, кто опускает глаза, кто пытается сделать вид, что его не существует. Обычная картина. Скучно. Потом он увидел Эмму. Она сидела на подоконнике у дальнего окна, поджав под себя ноги. В руках у неё была та самая старая книга без обложки — потрёпанная, замусоленная, с выпадающими страницами, которую она таскала с собой везде. Рядом с ней, на полу, скрестив ноги, сидел Том. Он что-то тихо говорил, а Эмма слушала, иногда кивая. Они не обращали ни на кого внимания. Весь мир для них сейчас был только этот подоконник и этот разговор. Мартин усмехнулся. – Смотрите, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Наша тихоня с психом обнимается. Деннис захихикал. Роджер заулыбался. Билл просто смотрел. Эмма подняла голову. Посмотрела на Мартина спокойно, без страха. Том даже не повернулся — он продолжал смотреть на неё, будто Мартина не существовало. – Чего молчите, голубки? — Мартин поднялся с дивана. — Или языки проглотили? А, мышь? Или ты только с ним разговариваешь? С уродом этим? Сара, сидевшая на соседнем подоконнике с Молли, испуганно втянула голову в плечи и замерла. Молли заплакала тихо — негромко, почти беззвучно, как умела, когда боялась привлечь внимание. – Оставь их, Мартин, — сказала Сара тоненьким голоском. — Они ничего плохого не делают. – Заткнись, — бросил Мартин, даже не глядя в её сторону. — Не твоё дело. Он подошёл ближе. Остановился в паре шагов от подоконника, засунув руки в карманы, и навис над Эммой — большой, грузный, с масляными глазами. От него пахло потом и дешёвым табаком, который он курил тайком за прачечной. – Я к тебе обращаюсь, мышь, — сказал он. — Ты чё, уши отключила? – Я слышу тебя, — спокойно ответила Эмма. — Но мне нечего тебе сказать. Мартин прищурился. – Ах ты, мелкая… Он перевёл взгляд на Тома. Тот наконец поднял голову. Посмотрел на Мартина своим ледяным, пустым взглядом — тем самым, от которого даже взрослые иногда отводили глаза. Мартин на секунду замешкался, но быстро взял себя в руки. Он выше. Он сильнее. И у него есть дружки. – А ты чего молчишь, Реддл? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, а не испуганно. — Язык отсох? Или эта мышь тебе его откусила? Том не ответил. Он смотрел на Мартина так, будто тот был грязным пятном на стекле — досадной помехой, на которую не стоит тратить время. Это было хуже, чем если бы он огрызнулся. Это было уничтожающее презрение. Мартин взбесился. – Да кто ты такой, чтобы на меня так смотреть? — заорал он, наклоняясь к Тому. — Ты никто! Ты сирота, ублюдок, которого мать бросила, потому что ты урод! Урод! Слышишь? Урод! В комнате стало тихо. Даже картёжники за соседним столом замерли, забыв про игру. Том медленно поднялся на ноги. Он был ниже Мартина на голову, тоньше, слабее физически — это знали все. Но в том, как он выпрямился, было что-то, от чего Мартин сделал полшага назад. – Ещё одно слово, — тихо сказал Том. — И ты пожалеешь. – Ты меня пугаешь? — Мартин попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. — Меня? Ты, щенок? И в этот момент Эмма спрыгнула с подоконника. Она оказалась между ними — маленькая, хрупкая, доходившая Мартину только до плеча. Но она встала так, будто была стеной. Заслонила собой Тома. – Уйди, Мартин, — сказала Эмма тихо. — Пока не поздно. Мартин посмотрел на неё. На мгновение его масляные глаза расширились — не от страха, от удивления. Эта серая мышь, эта тихоня, которая неделями не произносила ни слова, стояла перед ним и командовала. – А то что? — он наклонился к ней, почти касаясь носом её лица. — Что ты мне сделаешь, мышь? Ты даже толкнуть меня не сможешь. Твоя мать, поди, такая же была. Ноги раздвигала направо и налево, потому и родила такого же никчёмного выродка. Ты поэтому сбежала-то? Она тебя трахать начала? Или ты сама на неё полезла? Эмма замерла. Он сказал это. Вслух. При всех. И внутри у неё что-то оборвалось. Она ударила его. Не толкнула — ударила. Кулаком в челюсть. Но это было не слабое детское движение — от удара Мартин реально отлетел к стене. Словно его толкнул взрослый мужчина, а не маленькая семилетняя девочка. Он ударился затылком, сполз по стенке на пол, и уставился на неё мутными глазами, не понимая, что произошло. В комнате стало тихо. Даже картежники за столом замерли. Деннис и Роджер открыли рты и забыли их закрыть. Билл попятился к двери. А Эмма не остановилась. Она подошла к нему. Её глаза стали совсем чёрными — зрачки расширились, заполнили собой всё. Дышала она тяжело, с хрипом, как загнанная лошадь. – Не смей, — сказала она. Голос был низким, чужим — не её. — Не смей про мать. Слышишь меня, мразь? Она ударила его ногой в живот. Сильно. Со всей силы, которую могла вложить в удар. Мартин согнулся пополам, захрипел, изо рта вылетел воздух со свистом. – Чтоб ты сдох, — сказала Эмма, нависая над ним. — Чтоб ты сдох на помойке, как собака. На её лице появилась ухмылка. Не улыбка — страшная, злая, почти безумная ухмылка. Том видел это. И впервые в жизни ему стало не по себе. – Слышишь меня, падаль? — она наклонилась, схватила его за волосы и дёрнула голову вверх, заставляя смотреть на себя. Из рассеченной брови у Мартина текла кровь, заливая глаз. — Даже если ты отсюда съебешься, даже если в другой город уедешь, я тебя найду. Ты понял? Я тебя везде найду и убью. – Понял, понял, — заскулил Мартин. — Отпусти, пожалуйста. Она ударила его ещё раз. Кулаком в лицо — туда же, в бровь. Кровь брызнула сильнее, залила пол. – Я тебя убью, — повторила она. Уже спокойно. Совершенно спокойно. Будто говорила, что завтра будет дождь. — Если ещё раз пикнешь — убью. Я не шучу. Она занесла руку для следующего удара — и в этот момент Том схватил её за плечо. – Эмма, хватит, — сказал он тихо. Она не обернулась. Дёрнула плечом, пытаясь освободиться. – Отпусти. Я его сейчас убью. – Эмма. – Отпусти, сказала! — она рванулась сильнее, ударила его локтем в грудь — больно, Том охнул, но не отпустил. — Нет, я его всё равно убью сейчас. Не могу остановиться. Он про мать сказал. Ты слышал, что он сказал? Он не имел права. Бесит меня. Бесит! Голос её сорвался на крик, потом снова упал до хриплого шёпота. Она тряслась, вся тряслась — но не от страха, от ярости. Кулаки её были сжаты так сильно, что костяшки побелели. – Не могу, Том, — прошептала она. — Не могу остановиться. – Можешь, — сказал Том, сжимая её плечи крепче. — Успокойся, пожалуйста. Пожалуйста, Эмма. Ты уже всё сделала. Он запомнит. Поверь мне — он запомнит на всю жизнь. Она смотрела на Мартина — тот лежал на боку, свернувшись калачиком, и тихо подвывал, прикрывая голову руками. Из носа у него текла кровь, левая бровь была рассечена до кости, губа разбита. Он выглядел так, будто его били взрослые, а не маленькая девочка. Эмма смотрела на него долго, тяжело дыша. Потом медленно, очень медленно, её кулаки разжались. – Ладно, — сказала она. Голос был пустой. Совсем пустой. — Ладно. Сегодня — ладно. Она выпрямилась, отступила на шаг. Потом на второй. Посмотрела на свои руки — они были в крови. Чужой крови. И снова ухмыльнулась — коротко, страшно, одними уголками губ. Том не отпускал её плечо. Стоял рядом, готовый перехватить, если она снова кинется. Мартин всё ещё лежал на полу. Деннис и Роджер прижались к стене и не двигались. Билл уже сбежал. В комнате было тихо. Только всхлипывания Мартина и тяжелое дыхание Эммы. А потом дверь распахнулась. – Что здесь происходит?! — заорала миссис Коул, влетая в гостиную. За ней топали остальные воспитатели — румяные, запыхавшиеся, с испуганными глазами. Они увидели Мартина на полу. Увидели кровь на лице, на рубашке, на полу. Увидели Эмму — маленькую, худую, с окровавленными руками и странным, отстранённым взглядом. Увидели Тома рядом — спокойного, с каменным лицом. – Это она, — заскулил Мартин, тыча пальцем в Эмму. — Это она меня. Она меня чуть не убила. – Заберите её, — сказала миссис Коул. — В карцер. Сейчас же. Помощница схватила Эмму за руку. Эмма не сопротивлялась. Пошла молча, не оборачиваясь. Только у двери остановилась на секунду — и посмотрела на Мартина через плечо. Один раз. Долгим, спокойным взглядом. Мартин всхлипнул и закрыл лицо руками. --- Карцер находился в подвале. Маленькая, сырая комната без окна, с одним голым матрасом на полу. Эмму заперли там до следующего дня. Никто не поверил, что она могла так сильно избить Мартина одна. Воспитатели решили, что кто-то помогал — может быть, Том, может быть, кто-то из старших девочек. Мартина отправили в лазарет, зашили бровь, перевязали рёбра. Он говорил всем, что это она, одна, но ему не верили. Как можно поверить, что семилетняя девчонка чуть не убила тринадцатилетнего парня? Деннис и Роджер молчали. Они видели всё своими глазами — но им никто не поверил бы тоже. Слишком нереально. Эмму не сильно наказали. Посадили в карцер до завтрашнего дня, урезали порцию еды — и всё. Миссис Коул решила, что Мартин сам спровоцировал драку, и разбираться не хотела. У неё и без того было много забот. --- Она сидела в темноте на тонком матрасе. Сырость поднималась от пола, холод пробирал до костей. В карцере не было окон — только тяжёлая железная дверь с задвижкой. Эмма смотрела в черноту перед собой и не могла уснуть. Кошмар. Это просто кошмар. Она закрыла лицо руками. Ладони всё ещё пахли кровью — металлической, противной, въевшейся в кожу. Она мыла их несколько раз, но запах не уходил. Или ей только казалось. Это снова случилось. Она ведь поклялась себе после того раза. После того, как… Не важно. Не сейчас. Она поклялась, что такого больше не повторится. Что она сможет себя контролировать. Что она не позволит тьме вырваться наружу. И вот — снова. Та же ярость. Те же руки в крови. То же удовольствие от чужой боли. Эмма сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Она заслужила боль. – Я монстр, — прошептала она в темноту. — Я чудовище. Я ужасный человек. Голос в голове не унимался: «Ты думала, что исправилась? Ты думала, что стала другой? Ничего в тебе не изменилось. Ты такая же, как тогда. Ещё хуже. Теперь ты ещё и получаешь удовольствие». – Замолчи, — прошептала Эмма. — Замолчи, пожалуйста. Но голос не замолкал. «Он тебя боится. Ты видела его глаза. Он испугался. Он презирает тебя. Кто захочет быть рядом с такой, как ты? Никто. Ты останешься одна. Ты всегда будешь одна. Потому что ты —» – Замолчи! Она ударила кулаком по матрасу. Слабо, беспомощно. Звук получился глухим, ничтожным. Эмма свернулась калачиком, поджала колени к животу и замерла. Смотреть было не на что — вокруг только чернота. Такая же чернота, какая была у неё внутри. «Мне нужно умереть», — подумала она вдруг. — «Я не должна существовать». Мысль пришла сама собой — холодная, спокойная, почти логичная. Если во мне живёт такая тьма, если я получаю удовольствие от жестокости — зачем я нужна? Кому нужна? Мать умерла. Отец остался там, в том мире, и ему плевать. Том теперь меня боится. Сара и Молли ещё не знают, кто я на самом деле. Но узнают. Увидят. И отвернутся. Эмма прикусила губу. До крови. Вкус металла на языке напомнил ей вкус чужой крови на руках. Она содрогнулась. – Я чудовище, — прошептала она. — И чудовищам не место среди людей. Она лежала в темноте, сжимая в кулаке помятого бумажного журавлика, и смотрела в никуда. В голове пульсировала одна мысль — тяжёлая, липкая, неотвязная: Это случилось снова. Она снова та же. Она не изменилась. Она никогда не изменится. И что теперь с этим делать — она не знала. Она думала о матери. О том, что мать сказала бы, если бы увидела её сейчас — с окровавленными руками, с ухмылкой на лице, с удовлетворением от чужой боли. Похвалила бы? Сказала бы: «Молодец, доченька, ты защитила себя»? Или посмотрела бы с ужасом? Так же, как смотрел Мартин? Так же, как смотрели те дети в гостиной? Эмма не знала. И это было страшнее всего. Потому что мать всегда знала, что правильно, а что нет. А теперь матери не было. И Эмма осталась одна с этой тьмой — без компаса, без карты, без света в конце тоннеля. Мама раньше говорила: «Когда ты злишься, доченька, не давай злости заполнить тебя целиком. Оставляй место для света». Эмма не оставила места для света. Она позволила тьме заполнить себя до краёв. И эта тьма ей понравилась. Что мать сказала бы сейчас? «Ты молодец, ты защитила себя»? Или отвернулась бы? Эмма не знала. И никогда не узнает. --- Дверь открылась ближе к обеду. В лицо ударил тусклый свет из коридора. – Выходи, — сказала помощница воспитателя. — Время вышло. Эмма поднялась. Ноги затекли, голова кружилась — она не ела со вчерашнего утра. Она вышла из карцера, щурясь от непривычного света, и побрела к себе. В комнате её ждали. Сара сидела на кровати, болтая ногами. Молли стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу и теребя край рубашки. Когда Эмма вошла, обе подняли головы. В глазах у них не было страха. Не было отвращения. Горело какое-то детское восхищение. – Ты жива! — выдохнула Молли. – А что со мной сделается, — сказала Эмма. Голос был хриплым, чужим. – Садись, — Сара похлопала по кровати рядом с собой. — Мы тебе расскажем. Эмма села на край кровати, не снимая пальто. Руки всё ещё дрожали мелкой дрожью. – Мартина увезли в лазарет, — начала Сара. — Говорят, он две недели оттуда не выйдет. Может, даже три. Ему бровь зашивали, рёбра перевязывали. Синяки — страшно смотреть. – Деннис и Роджер притихли, — добавила Молли. — По коридорам ходят тихо, ни к кому не лезут. Боятся. Все боятся. Сара кивнула, подхватывая: – Младшие — они вообще счастливы. Понимаешь? Они теперь спокойно в туалет ходят, не оглядываясь. Раньше боялись, что Мартин подкараулит в коридоре, отнимет что-нибудь или ударит. А теперь говорят: наконец-то, теперь есть время отдышаться. Хотя бы несколько недель никто никого не тронет. – Несколько недель? — переспросила Эмма. – Ну да, — сказала Молли. — Пока он там в лазарете лежит. А потом, может, поумнеет. Но даже если нет — теперь он знает, что с нами связываться нельзя. Сара взяла Эмму за руку. – Ты не представляешь, что говорят. Все очень довольны. Ты настоящая героиня. Мы так и сказали. Эмма молчала. Смотрела на свои колени. На бледные пальцы, которыми она вцепилась в край пальто. – Ты только не думай о плохом, — сказала Молли. — Ты ни в чём не виновата. Он первый начал. Он тебя оскорбил. Только так с такими и можно. – Спасибо, — тихо сказала Эмма. — Спасибо вам. Сара хотела что-то добавить — но передумала. Только сжала её руку крепче. – Мы рядом, — сказала она. — Если что — мы рядом. Она встала, потянула Молли за собой. – Мы пойдём. Отдыхай. У двери Молли обернулась: – Ты молодец. Правда. Мы все так считаем. Дверь закрылась. Эмма осталась одна. Она легла на кровать, свернулась калачиком, подтянула колени к животу. На тумбочке лежали два печенья, завёрнутые в салфетку. Эмма посмотрела на них — и отвернулась к стене. Сара сказала: «Несколько недель». Несколько недель никто никого не тронет. Тишина. Затишье. А потом? Что потом? Голос в голове зашептал снова. Тихо, едко, как струйка дыма под дверь: «Потом всё повторится. Ты же знаешь. Просто отсрочка. А внутри ты не изменилась. Ты такая же. И всегда будешь такой». Эмма закрыла глаза. Она не плакала. Слёз не было. Осталась только пустота — тяжёлая, холодная, как в карцере. Они назвали её героиней. Они не знали, что у неё внутри — тот самый огонь, который чуть не сжёг всё вокруг. И который, она боялась, однажды сожжёт и её саму. Эмма сунула руку под подушку, нашарила там бумажного журавлика. Помятого, со слегка оторванным крылом. Сжала его в кулаке. Она думала о матери. О том, что мать сказала бы, если бы увидела всё это. Может быть: «Молодец, доченька, ты защитила себя. Ты не дала себя в обиду. Я горжусь тобой». А может быть, посмотрела бы с ужасом — как смотрел Мартин. Как смотрели те дети в гостиной. Эмма не знала. Матери не было рядом. И никто не мог сказать ей, права она была или нет. За окном серело. Ноябрьское, холодное утро вставало над приютом. Эмма смотрела в стену и думала о том, что мир, оказывается, не чёрно-белый. Есть ещё красный. Цвет крови. И он ей почему-то нравился. Конца этой мысли она боялась больше всего.